Мой любимый jazz

Ким Тэхен — тот еще жулик. Нет, скорее, стоит называть его более чинно и возвышенно, он — аферист, каких свет не видывал, и вор, каких стоит поискать. Чего стоит одна только ловкость чуть ветвистых длинных пальцев и изворотливость языка. Пухлые пачки купюр летят к нему в карманы, стоит ввести очередную жертву в экстаз одним только мастерством слова, что уж говорить об остальном. Ким Тэхен — гребанная катастрофа, он бомба замедленного действия, щекочущая податливые нервишки стуком таймера; он тысячи карат за толстенной витриной, что искушают и манят, вынуждают забыться в восхищении и пропустить мимо себя то, как юркие ладони обчищают содержимое сумок и карманов. Чон Чонгук покидает салон непримечательного служебного автомобиля, отогнанного подальше в укромное место и поправляет воротник черной рубашки, замявшейся из-за долгой поездки. «Ты гражданский» — так сказал ему главный в подразделении. Чон про себя недовольно вздохнул и зачесал назад короткие волосы. За время службы ему на шею то и дело вешали вылазки с «переодеванием» — нелепой конспирацией — и отправляли разнюхать обстановку. Привык. Вот только Чон Хосок, его сослуживец, то и дело прикладывал руку к его внешнему виду. Все бы ничего, но, разодетый, как в последнем обновлении «Vogue», Чонгук больше походит на знаменитость, нежели на зачахшего в скуке и посредственной жизни гражданина. Не слишком-то ему и нужно всеобщее внимание, но именно сегодня это играет на руку. Наряд как раз такой, чтобы в клубе, куда сейчас его учтиво ведет голос в наушнике, он сошел за своего. На улице достаточно тепло, чтобы идти без куртки, но за подолом легкой кожанки к коже плотно прилегает кобура с пистолетом. — Еще сто метров и направо, — микронаушник противно шипит, и Чон встряхивает головой, — прости, барахло. — Слышу. По ту сторону провода мужской голос чертыхается и слышится щелканье клавиш. Он разговаривает тихо, с хрипотцой: — Так, направо, а потом в арку, — Чон сворачивает и минует череду жилых домов. — На входе двое охранников. Один из них наш, светловолосый такой, под машинку. Нашепчешь ему что-то про джаз, вырубит на тебя магнитку. Чонгук про себя кивает и вдалеке уже видит ряд переливающихся золотым светом вывесок. — Тебе нужно найти Ви, понял? Он мог затесаться среди местных, не спрашивай ни у кого напрямую. У Чона еле сдерживается скрежет зубов: — Почему снова я? — молчание в наушнике означает то ли незнание, то ли сочувствие. — Начальнику кажется, что только тебе под силу с ним справиться. «Начальнику просто нравится смотреть, как мы играем в догонялки» остается неозвученным и никогда не будет озвучено. — Подхожу, спасибо, Юнги. Когда перед Чонгуком возникают массивные черные двери, информатор не обманывает — гориллы в грубой форме закрывают собой проход. Парень ступает на красную ковровую дорожку, из клуба доносится музыка. Его взор тут же закрывает одна мощная грудь, и он поднимает свой взгляд на охранника. На вид ему не больше тридцати, все, как и описал Юнги. На лице Чона нет ни одной эмоции, и даже блеск в черных глазах не выдает лжи. — Джаз сегодня в расписании? Сотрудник прикусывает губу и кивает, подходя к парню ближе. Металлодетектор, скользящий по спине и бокам, почти не трещит — охранник и правда выкрутил чувствительность на минимум. Ему напоследок говорят, где находится главный зал, и пропускают внутрь. Ему, вообще-то, не нужно в главный зал, но об этом знает только он и информатор, так что Чонгук отвешивает благодарный кивок и уходит вглубь пространства. Помещение невероятно большое. С первого взгляда, оно нелепо расклеено золотом на каждом углу и всем, что блестит, но в глуби у каждой секции обнаруживается свой собственный интерьер. — Джаз через два сектора, понял? Чонгук щемит ближе к стене и незаметно прикладывает к уху ладонь. Иначе в микрофон почти ни черта неслышно. — Почти подошел. Отключись через двадцать минут, у меня от помех голова лопнет. — Устав. — К черту твой устав, — голос Чонгука звучит злым и грубым, но бас тут же смягчается. — Просто отключи и все. — Как скажешь. Пока Чон в тишине подбирается к своей горячей точке, успевает вскользь рассмотреть местность. Здесь недурно. Вовсе. На него то и дело кидают заинтересованные взгляды. Местами они слишком прилипчивы, и Чон почти физически ощущает, что некоторые люди так и норовят раздеть его одними глазами. Здесь не один Хосок виноват, но и сам Чонгук отчасти: иметь такое тело и постоянно скрывать его за балахонами незаконно. Последнего тоже понять можно, он, все-таки, служащий, который большую часть своей жизни просиживает на работе. Здесь не до стильной одежды, дожить бы до завтрашнего дня — и будет праздник. Нужный зал тут же откликается приятным звучанием и просторной прохладой внутри. Здесь нет столпотворений, но людей все равно много, почти все места за столиками заняты. На небольшой сцене, напоминающей университетскую кафедру, выступает ансамбль. Все вокруг винтажное, покрытое темным лаком. Настенный приглушенный свет прекрасно оттеняет атмосферу, выделяя секцию среди всех остальных. На стенах развешаны картины, и это магическим образом не влияет на акустику — до каждого угла долетают джазовые мотивы и низкий голос вокалиста. В целом тут необычайно красиво, и Чонгук делает вид, что не изучил вдоль и поперек строение этого клуба по картам — всматривается со всем интересом и внимательностью, пока неспеша идет к бару. Скользкие взгляды заканчиваются там, где за широкой спиной закрываются двери, граничащие с другими секциями. И тут Чонгук чувствует себя более чем в своей тарелке — он знает, что Чон постарался над его внешним видом на славу. Не зря его длинные ноги сейчас красиво обтягивают дорогущие черные брюки со стрелками от бедра, а каждый шаг отщелкивают небольшие мужские каблуки. Он опускается на высокий барный стул и мягко тянет к себе ламинированное меню. Здесь все забито алкоголем, но ему с кокетливым подмигиванием мешают до жути сильно разбавленную соком и льдом отвертку, чтобы не выделяться из толпы. Чонгук осторожно наклоняется к металлической соломинке и потягивает коктейль, покачивая носком кожаной туфли в такт саксофонисту. Ему нужно время, чтобы срастись с этим местом и не вызвать лишних подозрений у гражданских. Если он сразу начнет сновать туда-сюда по залу, его цель точно сбежит прямо из-под носа. Он обращает свое внимание на сцену и скользит взглядом по улыбчивым лицам музыкантов. Пианист с прикушенным кончиком языка выглядит очень довольным своей работой. Он ничуть не похож на привычный образ артиста в Чонгуковой голове. Не такой утонченный и плавный, большой в сравнении с инструментом, но пальцы так умело прилипают к клавишам, будто бы с рождения отбивают свой ритм. Мужчина лениво разглядывает зал, и взгляд у него тяжелый, томный. Не то, что у виолончелиста. Тот смущает своей нежностью и легкостью, ровно наоборот гармонируя со своим большим инструментом. И, хоть широкие плечи и сильные руки шикарно справляются с целой виолончелью, внимание привлекают именно хрупкие гибкие пальцы, которые скользят по струнам, путая в своих игривых лабиринтах звука всех смотрящих. — Нравится? Чонгук лениво поворачивает голову и напарывается на исследующий его вдоль и поперек взгляд. И все-таки приятно, когда твоя работа сама себя находит. — Нравится. Бармен по малейшему шевелению пальцев подает на стойку еще один пузатый бокал с красивыми слоями алкоголя внутри. Новоиспеченный сосед вытаскивает оттуда пляжный зонтик и, аккуратно слизывая с его ножки сладкую пенку, откладывает тот на салфетку. Чонгук всем телом разворачивается к своему гостю, и на губы падает усмешка. Он еле сдерживает в глазах гомон шальных огоньков, держит себя в руках и размеренно допивает свой напиток. — Давно не виделись, — подбородок Чонгука поддевают самые нежные и в то же время самые грязные пальцы этой страны, подушечки мягко оглаживают квадрат челюсти, и Чон принимает правила чужой игры, смотрит на собеседника сверху вниз, — соскучился по мне? Ким Тэхен — гребанное сокровище. — А ты, видно, скучал, — Чонгук обхватывает его запястье и сверлит взглядом насквозь. Под кожей в чужой руке пульс едва ли учащается на удар, — Ви. — Для тебя Тэхен. Мошенник опускает свободную руку вниз, благо, в тени стойки не видно, как та ложится на крепко обтянутое брючной тканью бедро и хлопает по коленке. В этом жесте затаено не столько пошлости, сколько обыкновенной игры — Ким постоянно и повсюду находит себе развлечение. Его жизнь — азарт и адреналин, он иначе не умеет. Чонгук сглатывает и скользит взглядом с глаз до шеи. Думает, что на щиколотке закреплен нож, который Тэхен может ловко утащить, если продолжит свое наглое исследование чужого тела. — Без тебя в моей жизни слишком мало приключений, — Ким плавно встает из-за бара и делает шаг назад, ближе к сцене. Негласно приглашает Чонгука за собой, так что тот, притянутый одним лишь взглядом, послушно идет следом. Тэхен чуть выше Чона, на какой-то сантиметр, но каблук это скрывает, разворачивает агента лицом к себе и медленно покачивается в такт музыке. Их с Чонгуком колени то и дело сталкиваются, в плавных движениях руки Кима опускаются на широкую спину, и Чон чувствует, как тот специально теребит толстый ремень от кобуры. Собственные руки смыкаются у воришки на талии, ближе к началу изгиба бедер. Они держат друг друга в своеобразных путах, не обращая внимания ни на что вокруг. Чонгук вытягивает одну руку в сторону, и в ладонь очень лаконично ложится Тэхенова. Последний едва склоняет голову, чтобы расслышать шепот, сходящий с губ парня: — А со мной тебе веселья не сыскать. Магия почти рассеивается, когда ансамбль стихает, и на сцене приглушают свет, давая музыкантам перерыв. На щеке Чонгука, зачарованном моментом, остается теплый поцелуй, и ладони со спины стремительно пропадают. Зал в мгновение ока накрывает пелена из звуков, разговоров и смеха, все пространство заполнено улыбками, но Чонгук ищет одну единственную. Неосознанно дает фору в пару секунд и рывком несется в сторону уборной. Там тихо и светло, когда он врывается внутрь, никого нет. Ряд из пустых кабинок, вода, журчащая в раковине и хруст с улицы. Чон смотрит вверх, на маленькое окошко под потолком, и то, как за ним мелькает тонкая фигура. — Черт... Он упирается ладонью в стену, вставая на бортик керамической раковины и потягивается всем телом, влезая в открытое окно. Выход на шуршащую крышу отзывается одиночеством, но Чон доверяется острому слуху и бегом движется туда, где только что хрустнула черепица. Здесь высота в пару этажей, жилые дома тесно ютятся между собой. Чонгук добегает до поворота, хватается за железный выступ рукой и круто поворачивает влево. Краем глаза замечает мелькнувший силуэт, быстро анализирует пространство перед собой. Пара шагов в сторону для разбега, и он повисает на выступе каменного настила, тут же подтягивается на руках. Фонари совсем тусклые, Чон почти на авось ступает каждый свой шаг. Крыша за крышей, прыжок, минующий небольшую лестницу, остервенелый бег. Чонгук дышит тяжело, но это лишь обманка тела — он натренирован достаточно, чтобы пробежать еще пять таких маршрутов. Наконец-то цель попадает в поле зрения. Тэхен, стоит отметить, совсем недурно держится: как и в воровстве, в побеге он также ловок и быстр. Ким оборачивается на долю секунды и стреляет взглядом в агента. Для него это все еще игра, догонялки, ребяческая забава. Чонгук не понимает, почему, но тоже начинает азартно скалиться. — Далеко собрался? — кидает вдогонку полицейский, смахивая челку со лба. Чертовы туфли Хосока отбили ему все ноги. Они останавливаются одновременно. Тэхен рывком разворачивается к нему лицом, и за его спиной зияет целое ничего. Край крыши так близок, что щекочет адреналиновой бомбой щеки. — Я спешу, у меня сегодня не так много времени. «На тебя» читается между строк, и это вызывает в Чонгуке едкую ухмылку. Не его проблемы. Вмиг полицейского оглушает шипение микронаушника, и он громко чертыхается, встряхивая головой. Этого хватает Тэхену сполна на то, чтобы шагнуть назад и приземлиться на крышу какого-то автомобиля, совсем неудачно здесь припаркованного, соскальзывая с нее на асфальт. Он, отсалютовав из-за спины, бежит прочь с улицы, чем не вызывает в Чоне ничего, кроме злости. — Чего, Юн? — почти орет он в пустоту и подлетает к краю, кидаясь туда, не глядя. Приземление оказывается не таким мягким, но он не обращает внимание на жгучую боль в стопах, почти сразу гасит удар и кувыркается. Весь его приличный вид к черту. — Ты в погоне? Какого черта? Чонгук выбегает на дорогу и вглядывается в даль, все еще может словить бегущего Тэхена. Он тут же набирает скорость, перепрыгивая через легкую ограду, несется в сторону своей цели. — Ладно, ты на хвосте? У Чона голос обрывистый, на бегу говорить не так легко: — Догоню. Расстояние между ними постепенно сокращается. Тэхен устает и замедляет темп, а Чонгук не намерен его отпускать. Вблизи виднеется вода — набережная. Она на удивление пустая, с редкими фонарями и плеском шумных волн. Чон нагоняет парня почти около нее, цепляет рукой за рубашку на спине, и они вдвоем валятся на скошенную траву, под уклоном катятся вниз. Ким упирается двумя руками в широкую грудь и толкает от себя, пока Чонгук наоборот льнет ближе и не думает разжимать стальную хватку. Тэхен наотмашь бьет мужчину в живот кулаком, попадает по ребрам и рука у него на удивление тяжелая. Не успевает вор подняться и рвануть в сторону, падает на газон плашмя, ловко схваченный за брючную штанину. Они больше напоминают клубок из двух хищников, пыхтят и кувыркаются по земле. Один всеми силами пытается вырваться и удрать, а другой никак его не отпускает. Тэхен весь дергается, кусает руку Чонгука, что обхватила его поперек шеи и перекатывается в сторону. Металлический звон. — Не один ты у нас на руки мастер. Наручники украшают оба запястья. Не только Тэхена, но и на крепкой Чонгуковой кисти болтается звенящий браслет. Ким неверяще дергает руку в сторону и смотрит на Чона с раскрытым ртом. Тот потирает укус — красный след от зубов, и улыбается, довольный своей работой. В медовых глазах чеканится что-то вроде поражения, и Ким грузно садится на траву. Как в какой-то дешевой мелодраме, ветер треплет его кудрявые волосы, а сам вор поэтично утыкается подбородком в прижатые к груди колени. Резко их своеобразную идиллию вновь разрушает фонящая хриплость: — Чонгук, все в норме? Чон вздыхает и опускается рядом со своим подопечным, шевелит в ухе небольшое устройство, и то перестает противно гудеть. — Да, видишь меня? — на нем точно была закреплена пара маячков. Тэхен сверлит агента испытующим взглядом и усмехается. — В том то и дело, что нет. Не упустил? Я могу отследить по наушнику, но на это нужно время. Чонгук медленно поворачивается по направлению к Тэхену, и у того на лице все читается яснее некуда: — Не один ты у нас на руки мастер. Один-один. Чон цокает языком, и только Киму видна его полуулыбка. Интересный он человек. Кроме шуток, Тэхен выглядит чем-то встревоженным — ерзает туда-сюда и каждые пять минут озирается по сторонам. Вор жует нижнюю губу и теребит пальцами испачканную в грязи штанину, видно, что думает. Непонятно, только, о чем. Агент прерывает разговор с информатором неопрятным «отбой», внимательно всматривается в Тэхеново лицо. В этих сладких коричневых глазах столько всего сразу, что ненарочно можно потеряться в их рваных закутках. Пока они снова остаются в обществе друг друга, совсем одни на этой рассаженной деревьями набережной, от воды ветер бьет прямо в лицо и треплет полы испачканных в грязи одежд. Чонгук пару-тройку секунд тратит на то, чтобы пошарить по карманам и на глазах Кима достает переливающийся в свете фонарей ключ. Хитро звенит им прямо перед чужим смуглым носом и скалится в улыбке, получает неподдельное удовольствие от складки меж густых бровей напротив и дергающейся губы. Возможно, он ведет себя непозволительно опрометчиво и глупо, его напарники — Юнги и Хосок, несомненно, с лихвой оторвали бы ему руки и забрали жетон за подобные вольности на службе. Но он был отправлен сюда совершенно один, а напротив сидит никто иной, как Ким Тэхен. Катастрофа. Названый Ви смотрит на агента исподлобья и едва заметно тянется к нему. К ключу в руках. — Прекращай тупые игры, мне правда не до них! — на глазах разжигая злобное пламя, Тэхен будто бы смотрит на таймер в своей голове. — Я не шучу, побегаем в другой раз. Чонгук трогается в сторону и хочет рассмеяться, но, когда он рефлекторно, неожиданно для самого себя, ничком падает на землю, прижимая к себе Кима, улыбка мигом пропадает. Пуля, пролетевшая чуть ли не у них под носом, ударяется в каменные ступени и искрит, это работает лучше любых уговоров, потому что Чон тут же обретает свою былую серьезность. На одной пуле все не заканчивается, следом идет шквал из коротких выстрелов, нацеленных прямиком в их сторону. Сейчас не до ключа, поэтому Чонгук вместе с Тэхеном катится по траве вниз и в итоге наваливается на мужчину всем телом, закрывая от огня. Если такой отпетый мошенник, как он, опасается и переживает, всеми силами пытается сдернуть и не превратиться в решето… Это значит только то, что сейчас по его душу пришла какая-то крупная рыба. И, к великому несчастью, по чистой случайности оказавшийся рядом Чон Чонгук никак не вписывался в его планы. Как и наручники, сковавшие их движения воедино. Агент свободной рукой пускает встречный огонь, но патроны кончаются слишком быстро. Чон хрипит и, грубо цепляя за скулы, разворачивает лицо Кима к себе. Они в непозволительной близости и это даже романтично — в какой-то мере оба чувствуют себя, как рыбы в воде. Чонгук рычит вору на ухо, потому что ничего не слышно: — Что ты украл? — он не успевает передохнуть, приходится снова нырнуть в кусты и затаиться. Кажется, те, кто так отчаянно желал их смерти, уже близко. — Ким Тэхен, что ты, черт возьми, стащил? Ви без лишних слов поднимает на уровень чужих глаз ладонь и пальцами имитирует что-то небольшое, в районе трех, четырех сантиметров. Шепчет хитро и невинно, будто Чонгук не отдавил ему легкие: — Маленький алмазик. По задушенному выражению коповского лица и горящими тлеющим угольком глазам не до конца ясно, что же все-таки Чонгук думает по этому поводу, но и времени на сотрясание воздуха у них не осталось. Чон рывком стискивает грудки чужой рубашки и тянет вора на себя, поспешно поднимаясь из своего укрытия. Он держит Тэхена взашей, приседает вместе с ним на корточки и гуськом чуть ли не скатывается по земельному скосу к воде. Под ногами наконец-то ощущается плитка, и Чонгук немного расслабляется — на земле по-любому чувствуешь себя увереннее. За спиной слышится грузный топот, и мужчины не оглядываются, тут же дают деру прочь. Они несутся вровень, но металлический браслет то и дело натягивается и трещит между ними, дерет нежную кожу на запястьях. Тэхен то и дело чертыхается и неловко касается пальцами чужих. На это Чонгук, даже не оборачиваясь, крепко стискивает горячую ладонь в своей и чуть сильнее тянет парня на себя, ускоряя бег. Они вдвоем петляют туда-сюда в попытках скрыться от звенящих по плиткам пуль и иногда близость раскаленных патронов к ним становится настолько тесной, что от адреналина в животе полыхает щекотка. Погоня едва ли стихает, и Тэхен позволяет себе выдохнуть и наконец-то подать голос: — Там арка, быстрее. Ким тянет Чонгука за собой, юркает в узкий каменный проход. Темнота окутывает густой пеленой, и они едва могут увидеть силуэты друг друга. Не видя Тэхена, Чон удобства ради переплетает между собой их пальцы и по нему электрическим разрядом проходит глупое ребяческое волнение: именно такое он чувствовал во время своей первой перестрелки, когда рядом с лицом звучали совсем не бутафорные выстрелы и пороховая вонь щекотала ноздри. Рядом с Тэхеном тоже опасно. Вблизи уже виден свет с конца туннеля, и мужчины выбегают на открытую улицу, продолжают нестись по прямой дороге. Вдали слышится автомобильный рев, и это совсем отвратительный знак, потому что с шуршанием шин также слышны и первые дроби выстрелов. Им бы провалиться сквозь землю, чтобы не стать парочкой дуршлагов, да вокруг, как назло, ничего нет. — Блядство! — басит нервно вор, силы которого уже начинают сдавать. Он носом тыкает в циферблат на левой руке и интерактивные часы загораются, назло долго загружаются. Против машин люди бессильны и, как бы ловко они не бегали, колеса все равно быстрее. Черный автомобиль останавливается в полуметре от них, мотор рычит прямо в затылок, пуская табуны адреналиновых мурашек мужчинам за шивороты. Они так и остаются стоять на месте, тесно прижимаясь друг к другу плечами и ситуация до того несуразно смешная, что Чонгук прикусывает губу и ухмыляется. Инстинкт самосохранения у него отбит к черту. Двое высоких парней вылезают из автомобиля и вплотную подходят к своим новоиспеченным жертвам, взашей тут же склоняют обоих над землей, чуть ли не тыча лицами в пыльный асфальт. Отчетливо ощущается холодное толстое дуло, вжимающееся в затылок, и Тэхен остервенело буравит Чонгука взглядом. На часах едва мигает ролик загрузки и после зеленая трубка. Пока по карманам Кима грубо шарят шершавые ладони, чуть ли не вырывая их с нитками, Чон вспоминает о ноже. Обе гориллы слишком внимательно следят за Тэхеном и его руками, пока Чонгук ненавязчиво трет одну ногу о другую и повязка послушно спускается по крепкой лодыжке. Мгновение, нож выпадает из крепления и с заметной одному вору грацией рукоять едва успевает ткнуться в нос туфли, как Чон отбивает ее и подхватывает оружие на лету. Вырваться из подобного захвата — ерунда. Он с разворота бьет одного из парней, засаживая тому нож в плечо и рывком вытаскивает. Пока тот приходит в себя и кричит, пытаясь зажать кровоточащую рану, агент вырывает Тэхена из стальной хватки второго мужчины и заводит себе за спину. Так шансы против оружия все равно ничтожны, но его собственный упор стоит только на Тэхене. Тот, кстати, шарится по задним карманам брюк полицейского и, когда не находит там ключи, от досады утыкается лбом в чужой загривок. — Ты потерял ключ? — шепот, кажется, все равно слышен каждому здесь присутствующему и от этого ситуация обретает нелепую комичность. — Сейчас не самое время, Тэхен, — также шепчет Чонгук, сохраняя боевую стойку. Огромный мужчина не выдерживает этот цирк и тащит Чона за шкирку, утыкая пистолет в челюсть. Все происходит в долю секунды, два оглушающий выстрела, когда спиной свистят покрышки и у человека, который только что чуть его не застрелил, со лба стекает тонкая алая капля. Глаза громилы закатываются, и он спустя пару мгновений ничком валится на асфальт. Его напарник вжимает голову в плечи и двумя руками поднимает пистолет. Лязг металла, и он тоже начинает истошно вопить от очередного взрыва пороха, роняя дуло и хватаясь за свою обожжённую раненую ладонь. Чон не успевает осознать все в полной мере, как Тэхен начинает тащить его в противоположную сторону и машет кому-то рукой. Небольшой черный фургон с настежь распахнутой дверью встречает их жестким падением на пол и визгом шин ровно в тот момент, как вдали виднеется подмога. Чонгук подставляет под себя согнутый локоть и поднимает голову чуть выше, исподлобья смотрит на всех собравшихся — брови стремительно липнут к переносице и губы кривятся в усмешке. Тэхен, удачно упавший на агента сверху, трет больно ударенную руку и хрустит шеей. Он резко тянется в сторону и свободной ладонью хватается за ручку выдвижной двери, пыхтит, но закрывает ее со скрипучим хлопком. Обессиленный от нахлынувшего адреналина, Ким совершенно забывается во всей это странной ситуации и поэтому, когда ловит на себе два пораженных взгляда, тут же примирительно выставляет вперед руки. — Он с нами! Браслет и короткая цепь на запястье в темноте сверкают, и двое новоиспеченных спасителей проводят нехитрую логическую цепочку между. Теперь уже очередь примирительно защищаться наступает у Чонгука. Хотя, даже в таком положении, наглости у него не занимать. Чон тут же узнает в двух соучастниках его драгоценного жулика сегодняшних музыкантов: один из них пианист, сидит за рулем и из-за плеча недоуменно выглядывает. Второй — хорошо запомнившийся мастер виолончели. Натянуто улыбается, хоть в изгибе губ таится презрение. Все ненавидят органы. — Он нас сдаст, ты просто идиот, Ви! — вопит, успевая крутить баранку, Намджун. Чонгук мысленно пожимает плечами и озирается. Нож, спрятанный в рукаве, колет запястье. В углу фургона лежит большой чехол из-под виолончели и подозрительно легко шатается от каждого кривого поворота, губы Чона расплываются в азартной улыбке, и он переводит взгляд на тяжело дышащего Тэхена. — Умно, Ви, — прозвище режет слух, потому что в их личной игре масок не существует, так уж повелось. — Не думал, что ты затесался в командного игрока. Тэхен пыхтит и хочет ему вмазать, но его валит с ног очередная кочка, и Чон тянет его за наручник вместе с собой. Джин пытается препятствовать, помешать открытию чехла, даже угрожающе встает между ними, но у Чона в руке переливается металлическим блеском лезвие, а с ножом не спорят, учитывая то, что пистолет лежит на коленях Намджуна. Сокджин набирает побольше воздуха в грудь, но Тэхен успокаивающе трогает его за руку и почти взглядом разговаривает. Тотальное понимание. Чонгук отщелкивает два крепких замка и откидывает крышку на автомобильную боковину. Ругательство с языка не слетает, потому что губа до крови прокусана и саднит от нахлынувшего на него ледяной водой оцепенения. Тут даже такой человек, как он, не находит места для шуток и саркастичных фраз, а предпочитает молча пялиться. Весь силуэт инструмента обложен мягкими, обернутыми в бархат подушками, а в самом центре — там, где сделано углубление… — Это... Тэхен не дает ему трогать руками, только смотреть издалека и утопает в чужом ужасе. — Совершенный… Сокджин перебивает на полуслове: — Заткнись сейчас же! Ким тут же захлопывает крышку и будто бы отлетает от чехла, в нежелании больше связываться с этой проклятой вещью. А у Чонгука перед глазами все еще сверкает розовый искусно ограненный камень, вправленный в кольцо. Он не первый день работает, чтобы знать, насколько ценен такой… — Это твой «маленький алмазик»? — Чонгук порывается в сторону, за ворот притягивая Тэхена к своему лицу и заглядывает в два темных глаза. — Ты хоть понимаешь, что все твои прошлые дела в сравнении с этим — гребаное ничто?! Да за кражу такого и сопротивление органам можно залететь далеко и надолго, прогнить в сырой камере полжизни. И ради чего. Ким тут же разжигается в злости, но их кидает в сторону на резком повороте, и они кубарем катятся в конец фургона. Тэхен садится сверху на бедра Чонгука и за воротник рубашки вдавливает его в землю. Чон еле заметно щурится и сжимает зубы. Их, как мягкие игрушки, бросает туда-сюда, но Тэхен успевает вмазать по-идеальному, замаранному только долгими часами работы, лицу несколько скользких пощечин. — Мне уже плевать, из-за тебя я и так сяду, что же ты не поймешь! Чонгуку нечего сказать. Он оплошал по полной. Сам от греха подальше откинул нож в сторону, потому что не может. Безвольной куклой сносит удары, потому что не хочет. Сядет, потому что надо. Это гласит закон, а не он сам. Хотя, Чонгук в своем собственном лице тоже закон. И, будь он в силах, повернул бы их жизнь по-другому. Но он молчит. Ему нельзя чувствовать то, что он сейчас чувствует и думать о том, о чем он сейчас думает. Заигрался и понял только, когда отрезвили бегущей по подбородку кровавой дорожкой. Сам в лабиринт зашел добровольно, начиная с первой слежки, когда и «Ви» в помине не знал.

***

— Один здесь? Кудрявый, красивой наружности, длинноногий и высокий. Таким Чонгук запомнил его впервые. Но глаза — темные в ночи, золотом переливающиеся на свету, уставшие и измученные, светящиеся раскаленными искрами, когда он занят делом. Тем, в чем лучше всего и всех. Несправедливая судьба. Чонгука недавно перевели в отдел повышенной безопасности — туда, где взращивают киношных Джеймсов Бондов и тому подобных. Он зеленый для этой работы, но уже потертый и подбитый в обыкновенной полицейской волоките. Его впервые заставили притворяться гражданским. — Да, отдыхаю, — Чон тянет розовые губы в ухмылку, глазами обводит миловидное лицо. Парень, напротив, протягивает медового цвета ладонь и кокетливо тянет улыбку: — Минхек, — Чонгук осторожно пожимает в ответ, облизывая нижнюю губу. — Богом. Минхек оказался музыкантом. Скрипач, если быть совершенно точным. Рассказал про учебу в консерватории, про пророчащих великое будущее преподавателей, про незамысловатых одноклассников. Чон представился тренером. Ложь лишь отчасти звучала убедительнее прочего — в студенческие годы в академии он и правда иногда заменял тренера на классах борьбы. — Ты интересный, — сказал тогда Минхек, когда они уже вышли из набитого битком шумного бара. Он тогда жался в свое теплое тяжеленное пальто и хитро стрелял глазами. Сносил всех наповал одним лисьим взглядом, а Чонгук только и пытался, что разгадать этот таинственный ящик Пандоры. Они остановились прямо на перекрестке. За спиной Минхека стоял черный седан, за спиной Чонгука — пустота и затишье. Кудрявый парень был воистину талантливым актером. Он игриво прикусил пухлую губу и деланно потеребил пальцами край своего кашемирового шарфа. Можно было вполне поверить в чистоту чужих намерений и искренность девственно чистых эмоций. Только в том случае, если бы перед ним был совершенно другой человек. Не тот, чьи руки отымели достоинство ювелиров Кореи и в грязь опустили органы. Чонгук всегда знает, за кем идет. Поэтому, когда Минхек поддается к нему ближе, губами почти виска касается и приобнимает за талию, агент вовсе не удивляется сладкому звуку, с чужого рта сорванному: — Спасибо за вечер, Чон Чонгук. Чон без лишней нежности в замок руки сковывает на ряду длинных позвонков и в себя вдавливает крепкое тело. Он ответно оставляет на смуглой щеке шлейф своего раскаленного дыхания и скалится, пускает по чужому телу рой мурашек: — Взаимно, Ви, — крепче стискивает руки на чужой спине. Воришка задерживает дыхание, усмехается сдавленно, и линия челюсти дрожит напряженными мышцами. — Ты пожалеешь, в тебя со спины тычутся три дула. Чон замирает и стеклянным, полным презрения взглядом сверлит своего собеседника. Отступать ненавидит, но перед этим полным очарованием покорно складывает у себя на груди руки и делает шаг назад. Очаровывает. И Ви очарован не меньше, когда почти галопом забирается в теплый кожаный салон и мчит прочь от него. Прочь от Чон Чонгука. От своих оков вдаль. Когда машина с клубами пыли скрывается в ночи, Чонгук напряженно оборачивается назад, смотрит на три красных маячка, упертых в грудь. Он поднимает руки и спустя мгновение светлячки пропадают, оставляя его совсем одного. Спешный бег, телефон, звонок в часть, долгие гудки, и: — Нашел.

***

Намджун оторвался от погони, и сейчас они, вырубив фары, ехали по дороге, обрамленной лесом и скалистыми спусками. Говорить ничего не хотелось. Тэхен рассердился не на шутку, а в глазах только страх плескался. Знать, что тебя поймают и реально влипнуть — разное. Ким грубо утер кровь с лица Чона рукавом своей блузы и отодвинулся настолько, что цепь на наручниках натянулась. Сокджин в это же время критично осматривал его запястье и крепко сцепленные между собой железные звенья. — Могу попробовать прострелить. Чонгук тут же выставляет руку вперед. Ножа нет, но Джин об этом не знает — темно. — А меня вы убьете и кинете в море, проходили, — Кимы синхронно дергаются и смотрят на него в четыре глаза. — Такие важные шишки, как эта, не нанимают себе в охрану обычных людей. Вероятно, они были или выпущены под залог, или находились под защитой босса, скрывались от ареста. Кстати, кто владелец алмаза? Джин потер переносицу и откинулся о боковину фургона, вытягивая длиннющие ноги во всю ширину салона. — Тебе это точно знать не надо, — он серьезно посмотрел на Намджуна, что был увлечен дорогой. Надо бы его заменить. — И мы не убиваем людей. Это вынужденный случай. Чонгук смеется. Он начинает забывать, в чьей компании находится. И, что, вообще-то, нарушает устав. — Не передо мной тебе следует исповедоваться. На мне пуль в два раза больше. Тэхен постепенно расслабляется и уже не выглядит таким злым. Он еле видит очертания лица Чонгука, то почему-то кажется ему измученным и бледным. Ким незаметно хлопает ладонью по содранному колену сквозь ткань брюк, гладит бедро, и Чон тут же шипит и жмурится. — Что такое? Вор трет между собой пальцы, они влажные и липкие. Он испуганно ломит брови и косится на Чона. — Джин, дай свет! — тонкий луч освещает тело агента ниже пояса и там, сбоку на бедре, грубая ткань разошлась и измокла в крови. Чонгук накрывает шустро осматривающие его ладони своими руками. — Касательная, не страшно. Когда в тебя стреляют — всегда страшно. Даже касательная может глубоко пройти в коже. — Да тут почти сквозная! Тэхен обрывает рукав дорогой рубахи на себе и покрепче перетягивает крепкое бедро тканью. Рана почему-то начала раскрываться только сейчас. Ким не хочет понимать, что это он виноват. Чонгук никогда его виновным не посчитает. Чон выдыхает сквозь зубы и руками подтягивает больную ногу к себе. Рана и правда не настолько серьезная, бывают хуже. У него нет времени, чтобы обращать внимание на крохотный порез. Даже, если боль пульсирующая до трясучки. — Все в порядке, — Чонгук останавливает копошащегося Ви одним касанием к теплой щеке и приглаживает бархатную кожу большим пальцем. — Ви. Наушник впервые за все время жужжит, напоминая о себе. Чон совершенно забыл об этом средстве связи: не было времени на долгосрочные остановки. Настораживает слишком долгая пауза и шепот, которым говорит оператор: — Чонгук, ты жив?        Агент тоже переходит на шепот, сам не зная, зачем: — Жив, подстрелили. — Код «красный». Код «красный» — это катастрофа. Это значит, что всем нужно быть в максимальной готовности, держать ухо востро и дуло в ладонях. — Я не могу много говорить, Чон, что-то не так. Босс с ума сошел, тебя экстренно объявили в розыск среди наших. Ничего не говори. Голос у Юнги взбаламученный, нервный. Он проглатывает слоги, будто боится быть услышанным. — Наушник прослушивали, это из-за краденого, они хотят тебя вписать. Чон, послушай, ты ничего не… Связь мгновенно обрывается и помехи бьют по голове. Жив ли Юнги — он не знает. — Ничего не знаю, — заканчивает Чонгук и резким движением вырывает микро наушник из уха. Он разбивает его кулаком об пол, встает на больную ногу и на ходу дверь машины приоткрывает. Наушник бьется и подпрыгивает на асфальте вслед за уезжающей все дальше тачкой. Голова гудит, в жилах бурлит раздражение. Его Тэхен за талию назад оттягивает и усаживает, как не ходящего ребенка. Агент агрессивно трет ладонями уставшее лицо и глаза, утыкается локтями в колени и рычит. Ворох мыслей и догадок бьется о черепную коробку. — Кто покупатель? Все Кимы в машине затихают, смотрят на него недоверчиво. Впрочем, Тэхен тут же отвечает. — Нам нельзя знать имени, — не хочет говорить, наверняка, опасается последствий. Или, может, и правда не знает. — Я в розыске. Наш разговор прослушивался. Может быть вариант, что ваш «покупатель» находится под защитой кого-то из внутренней безопасности и, когда они услышали про бриллиант, я стал помехой? — Да, — Намджун впервые подает голос в течении этой долгой поездки. — Джин, замени. Нехитрая махинация: Намджун притормаживает, дает придержать баранку руля Сокджину, а сам в этот момент сползает с сидения и уходит в грузовую часть. Там он вытягивается в полный рост и разминает затекшую в дороге шею и пальцы. Он садится на корточки прямо перед Чонгуком, и они неотрывно смотрят друг на друга, как два хищника. Чертят границы дозволенного. — Может быть и так, заказчиком была некая важная шишка, сделку оформлял я. С чего бы ему не быть под надежной защитой? — Но у меня изначально стояла цель на поимку, — мужчины синхронно разворачиваются на безучастного Тэхена и друг друга без слов понимают. Намджун разводит большими ладонями в стороны и жмет плечами. Не один Чон тут ни черта не понимает. — Значит, твои начальники не знали, что именно мы утащили, — Ким делает заговорщицкую паузу, усмехается, — или же, им просто было выгодно убрать с радаров борца за справедливость вроде тебя. Второй вариант больше похож на правду, и это злит. Потому что на такие задания чаще отправляли бегунков, юрких зеленых ребят, у которых кровь в жилах только закипает. Ничего не поделаешь. Что случилось, уже случилось. Но Юнги сказал о красном коде, а это значит, что не он один стал жертвой. В порядке ли Хосок? Мин? С ними он был ближе, чем они с начальником. Вероятно, их убрать было бы также выгодно, если под шелестом купюр сами не замолчат. А эти двое не замолчат. Никогда. Чон в них как в себе уверен. Они ехали уже приличное количество времени и машин в зеркала заднего вида видно не было. Чонгук знал, что, в таком случае, погоня может достать их с воздуха. — Нам нужно в лес, — заключает он и встает на ноги. Бедро саднит, но он терпит, крепко сжав челюсти. — Нас нагонят, я уверен. Тэхен встает и придерживает его за сгиб локтя. Чон вспоминает про наручники и задумывается. — Теперь можно и прострелить. Чонгук движется по салону быстро, уверенно. Облокачивается о пассажирское кресло рядом с Сокджином и смотрит в лобовое стекло. Темнота, темнота, извилистая дорога. — Туда, нам нужно туда, — он указывает свободной рукой на дальний лесистый поворот. — Закидаем тачку ветками и скроемся. Джин недоверчиво на него косится, но, замедляясь, тихо сворачивает на необъезженную дорогу. Там без света от фар ехать еще труднее, о лобовое постоянно стучат лапки больших ветвей, а под колесами трещит сухая земля. — Сворачивай. Они заземляются под большой кочкой и глушат мотор. Лес тихий, темный. Мать природа сама заставляет перейти на шепот. — Тихо выходим из машины, — Чонгук раздает указания и кидает мимолетный взгляд на чехол из-под инструмента. — Тэхен, ты берешь камень. Все замирают и Чонгук тоже, потому что ошибся и назвал Кима по имени. Ничего криминального, просто теперь остальным двум Кимам известно, что отношения этих двоих ближе, чем предполагались. Удивительно. Ви послушно заворачивает розовый бриллиант в платок и скрывает где-то в глубинных складках одежды. Все до одного вылезают из фургона, и Джин с Намджуном наспех закидывают тот ветками. Чонгук пока убирает нож обратно в повязку на щиколотке. У них есть драгоценные минуты на передышку, у раненого Чона — особенно. Потом придется бежать, хоть и ногу болью разорвет. Переживет. Они с Тэхеном близко-близко, как было пару часов назад в каменной арке. Пальцы скованных рук друг о друга чуть ли не стукаются, постоянно в миллиметре проходят. — Что дальше? — шепчет Тэхен. Он-то, как никто другой, понимает, к чему все ведет. Их долгая игра в догонялки подошла к концу и теперь не понятно, кто чью сторону выбрал. Ясно одно — теперь вместе против других. Чонгук улыбается приободрительно, но в этом сквозит своя скорбь. Работу любит. — Скроешься где-то на диком берегу солнечной Испании, как тебе такое? Тэхен сам горько усмехается. Еще не знает, доживет ли до завтра, а тут Испания. — Лучше Италия. Там вкусно и много красивых людей. Чонгук смеется в сгиб своего локтя. — Да ну? Тэхен слабо бьет его кулаком в плечо и тяжело вздыхает. — В Корее, к сожалению, я встретил лишь одного красавца, — он зачесывает пушистую челку назад. — И он оказался настоящим тупицей. Все будущие возгласы Чона тут же пресекаются подошедшим Намджуном. Тот держит в руке пушку и на ощупь находит звонкую цепь. Он думает пару секунд, заставляет мужчин разойтись максимально в стороны и натянуть цепь. Так они и делают. — Стой, — резко шепчет Чонгук, все трое замирают, — сразу после выстрела придется бежать. Я уверен, что они догадываются, где мы. Звук выстрела невозможно перепутать. Тэхен взволнованно смотрит на кровавую повязку на чужом бедре и сглатывает. Боится, как бы Чон вышел из чащи живым, без дроби патронов в груди. — Как только пистолет выстрелит, бросаетесь в стороны. Я буду держаться Тэхена на расстоянии. Поняли? Все поголовно кивают, и Чон неотрывно смотрит на Тэхена. Как тот натягивает цепь и сгибает колени, готовый бросаться прочь. Как сам в темноте сверлит его взглядом. Чонгук бодро улыбается и подмигивает, все происходит в один момент. До жути шумный выстрел, вспышка света, звук, ударяющий по перепонкам и бег. Браслет от наручника все еще болтается на запястье и при беге звенит, но на него все равно. Чонгук не слышит ничего, кроме шума крови в ушах. Он бежит так быстро, как только может. Невысокий каблук иногда тонет в земле. Хорошо, что он небольшой. Агент глубоко дышит носом, то и дело смотрит в сторону и натыкается на силуэт бегущего Тэхена. Ветки иногда бьются в лицо и мужчинам приходится прикрывать голову предплечьями, бежать почти вслепую. Намджун и Сокджин дернули в другую сторону, быстро скрываясь из виду. План с побегом был поверхностным. Это первое, что они могли сделать, и первое, что должны были сделать. Как Чонгук и предсказывал, через жалкие минут с неба уже можно было расслышать шум винтов. Плохой знак. Ожидаемый. Как подстреленный зверь, Чон уставал быстрее и сильнее. С трудом, через невозможную горячую боль, волочил за собой окровавленную ногу и продолжал бежать. Глотку сковал спазм, в глазах изредка плыли стволы деревьев или двоились ветки. Плохой знак, теряет кровь. Чонгук обернулся в ту сторону, где только что бежал Тэхен, и понял, что отстал. Что-то было не так. Что-то еще вынудило его замедлиться. Это на уровне рефлексов, таких, что происходит прежде, чем сам осознает. Агент постарался нагнать темп, озираясь по сторонам. Вдалеке показался луч света, исходящий от полицейского вертолета. Чертовая ситуация. Дело дрянь. Остается только надеяться, что все Кимы достаточно умны, чтобы не останавливаться. Чонгук замер посреди чащи и громко выдохнул. В тишине лишь шелест листьев разгонялся ветром. Агенту и притворяться не пришлось, что нога болит — ту адовым огнем жгло. Он склонился ниже и приподнял штанину. И провёл рукой по щиколотке. Пара мгновений. Со всей силой, что в нем осталась, валит человеческую тушу на землю и к горлу самым лезвием утыкается, всем телом прижимает к жесткому чернозему. — Сейчас ты либо заговоришь, либо навсегда замолчишь. Парень под ним не дергается лишний раз, сглатывает. — Пак Ван, сэр. Чонгук узнает в мальчишке паренька из своего подразделения. Высадили в лес? В управлении все ума лишились? — Я не с ними! — примирительно выставляет вперед руки Ван. Он совсем еще молодой, свежак из академии. — Ну, точнее, с ними, но… — Чон Хосок жив? — Жив! — Парень вдавливает голову в плечи и отстраняется от ножа. — Он сказал мне вести себя тихо и не вторить никому, почему вас ищут? Ясно же, что это неправда! Мужчина закрывает его болтливый рот ладонью и шепчет, потому что поблизости может оказаться кто угодно: — Сейчас я ухожу, а ты притворяешься, будто я избил тебя, понял? Если увидишь Хосока, передай ему наш код, понял? — он показывает на пальцах, чтобы не произносить вслух. Не успевает паренек ответить «да, сэр», как Чон прописывает ему пару звонких оплеух по лицу. Так, чтобы наверняка проступили следы, или разбилась губа. Тот откатывается в сторону и дергает челюстью — тяжелая рука. Это излишки профессии, оба это понимают и поэтому, когда Чонгук снова бросается в бегство, Пак Вану только и остается, что растрепать в стороны свои волосы, размазать по лицу кровь и облокотиться о моховой ствол дерева. Пока Чон спешным шагом оставляет за спиной бесконечные деревья, нервно оглядывается по сторонам в поисках шатающейся в беге туши. Тэхена не видно и не слышно, это настораживает. Внезапно из ниоткуда за лодыжку хватает чья-то сильная рука, и Чон валится на лесную дорогу, ладонями пропахивая землю. Он узнает этот низкий и бархатный, но в то же время до ужаса перепуганный и злой голос из тысячи: — Ну, где ты был? Я думал, тебя грохнули по дороге! — он встает из-за кустов и отряхивает брючины от веток. Видок у него не лучше, чем у агента: один рукав рубашки оторван на благотворительность Чон Чонгуку, брюки на коленях в грязи, волосы во все стороны разлохмачены. — С тобой это могло стать правдой, чуть голову себе не расшиб, — зло шипит Чон. Они затаиваются и сидят низко-пренизко, чтобы даже макушки не торчали. — Я встретил своего. Мой напарник тоже жив, он, вероятно, где-то в лесу. Тэхен выгибает брови и между делом осматривает чужую рану — там все только хуже. По краям рваного пореза запекшаяся кровь, кожа горячая, а повязка все еще мокнет. — Нужно еще раз перевязать, — Тэхен дорывает свою несчастную блузу, вторым рукавом накрывает рану полностью. — Мы можем передавить тебе ногу и будет плохо. Без больницы не обойтись. — К черту, — Чонгук кое-как встает на ноги и руками держится за толстые многолетние ветви дерева. Это сложнее, чем хотелось бы, но он держит марку, будто бы совсем ничего толком и не произошло. Он не балласт, он спасательный круг. Ему не тянуть на дно других следует, а наоборот — доставать. — Нужно кое-что сделать, — мужчина шарится рукой по земле и находит небольшой камень. Он по размеру напоминает тот, что Кимы украли. — Я оставил Хосоку код, он точно знает, что нужно делать. — Что? — Менять камни. Давай, доставай. Чон ловким движением заворачивает в шелковый платок обычный булыжник и прячет его у себя на боку, а сам отдает Тэхену драгоценное кольцо. Вор на чужих глазах снимает туфлю и отдирает дорогую кожаную стельку. Там будто бы специально вырезанное углубление, в которое тут же ложится перстень, и парень закрывает тайник обратно. — Ого. Ким смотрит на него вопросительно и приподнимает бровь. — Забыл, с кем имеешь дело? Для меня подобное — обыденность. Чонгук оценил. Восхитился. Тэхен действительно очень умный и шустрый, хитрый и невозможный. Срывает крышу своей наглостью, в хорошем смысле сражает наповал. Мужчины тяжело дышат и, предварительно оглядевшись по сторонам, дальше пускаются в путь. На этот раз Чон от парня далеко не отходит, цепляет за руку, когда в стороне что-то шелестит и шумит, подталкивает в спину, когда следует ускориться. Вертолеты близко — прожектор видно, да и винты разбивают лесную тишину на раз-два. Рано или поздно они будут в засаде. Чон знает об этом, Тэхен — тоже. Лес далеко не бесконечный, мало того, очень даже ограниченный. — Если мы попадемся, ты сваливаешь с радаров, понял? — Чонгук вполне серьезно об этом размышляет, как будто ничего не случилось. — Я выйду к ним один. Хосок вам поможет, если я не смогу. Тэхен взваливает его тяжелую руку себе на плечо и придерживает за талию. — С чего тебе помогать преступникам? Ты работаешь против нас, забыл? — Тэхен звучит самым адекватным из их пары. Чонгук прощается со своими принципами и со званием человека-закона. — Выбираю меньшее из зол, нельзя? — Агент посмеивается тихо, но все так же напряженно смотрит вдаль. — Мне не о чем жалеть. — Ты самый большой идиот из тех, кого я встречал. Чонгук молча улыбается. Такое ощущение, что это их последний разговор. Пять лет на погони и в одну жалкую встречу дороги навсегда разойдутся. — А мне нравишься, — он опускает «ты», но это и без слов понятно. Ким сухо поджимает губы и отворачивается. Плечи едва напрягаются, выдавая его с потрохами. — Я тебя из-под земли достану, — вор поудобнее перехватывает тяжелое тело. У Чонгука заметно кончаются силы, но вида не подает. — Упрямый. Вдалеке наконец-то виден конец леса. Но конец означает еще и тупик — скалистая местность хранит в себе не так много положительных качеств, когда ты пытаешься рвануть в бега. Простым языком и грубо говоря — капкан, западня, ловушка. Под ногами хрустят сучья и ветки, мужчины то и дело запинаются об витиеватые выступы, чудом ни разу не падают. Идти по лесу становится все тяжелее. Прохладная ночь перерастает в глубокую предрассветную темень. Если верить небу, то сейчас в районе трех часов ночи, ближе к четырем. Чем светлее будет становиться, тем меньше у них останется времени на спасение. Чонгук напряженно и быстро думает, венки на висках взбухают от напряжения, на лбу проступает испарина — тяжело. Если верить его подсчетам, Намджун и Джин уже далеко в другой стороне. Если им повезло, не наткнулись ни на кого и спокойно, под сторонний шум, пустились прочь. Это было бы самым лучшим вариантом. — Почему три Кима? Переводит тему, пока что-то большое и темное не настигло их. Сделали все, что могли. — Братья, — он ловит на себе пораженный взгляд и улыбается уголком губ. Лицо до ужаса уставшее, — названные. В приюте встретились. — Почему раньше не светились? Чон не припоминает никого из этих ребят. Вообще. — Намджун был за рулем, когда мы впервые встретились. А Джин целился тебе в спину. Не припоминаешь? Чонгук открывает рот, так и молчит. Озорная ухмылка накрывает губы. Припоминает. — Мерзавцы. Ему прилетает легкий шлепок по спине, и агент дергается. Ким с ним особо не церемонится: — Тебе только таких и подавай. Из-за склона горы вдалеке картинно виднеется раскаленная коронка солнца. Это плохо. Деревья редеют, расступаются перед мужчинами в стороны, дорогу расчищают и этот слабый свет бьет в глаза. В темноте всегда чувствуешь себя защищённее. Чон оборачивается по сторонам, слышит то, чего не хочется совсем. Вертолеты. Действовать нужно быстро, расчетливо. Он наспех выпутывается из ловких горячих рук, оставляя Тэхена в недоумении. Взашей заставляет того присесть на корточки и повалиться в пушистые холодные кусты. Агент торопится, снова оголяет свое лезвие. Ему приходится ослабить присохшую к ране ткань и обтереть ею лезвие. Пока зажимает в зубах рукоять ножа и затягивает жгут на бедре покрепче, невнятно пытается объяснить свой план действий: — Как только услышишь звуки, тебе придется долго тут сидеть. Либо же под шумок сбеги подальше, закидайся мхом. Ким понимает, но не хочет этого делать. — Зачем тебе нож в крови? — он следит за тем, как Чонгук перекладывает обыкновенный булыжник в свой карман. — Убил тебя и забрал камень, в настоящий момент есть план лучше? — Их много! — шепотом «кричит» Ким и хватается длинными пальцами за чужое предплечье. — Так у тебя больше шансов удрать, не спорь. Я уверен, у тебя есть связи, чтобы тихо покинуть страну, — он неожиданно треплет кудрявый затылок мужчины и похлопывает по спине. — Ну и вляпался же ты, мой Джаз. Кличка смешная и нелепая, но какая есть. Ким Тэхен нервно жует губы и смотрит в черные глаза. Сегодня все: от ненависти до… — Хорошо. Вор сам подрубает мосты, не оставляет и шанса передумать. В его работе все должно быть таким — четким и быстрым, потому что шанса на ошибку никогда нет. Случай с Чонгуком уникален. Ну или исход был заранее известен обоим. Работа невыполнима. На его глазах парень отползает все дальше, стараясь делать это максимально незаметно. Так и надо. Сам Чон секунды считает до момента «икс», дает себе время на глубокую передышку, потому что сохранять идеальное спокойствие невозможно, если ты не робот. Чонгук понял, что он, невзирая на всеобщие возгласы — нет. Такой же человек, как и все, со своими погрешностями и слабостями. Кровоточащий, переживающий и далеко не идеальный. Наконец-то он встает на ноги, опирается о сучья ближайшего дерева, ломает от боли брови. Бредет в сторону света медленно, хромая и пошатываясь. Камень в кармане брюк колет теребящую его руку. Он раздвигает руками лапки ветвей, впереди каменный выступ, огромный скалистый участок. Далеко же Ким увез их от города. Очень далеко. Солнце поднимается все выше, освещает собой все вокруг и слепит привыкшие к темноте глаза. Приходится прикрывать глаза ладонью. В груди закипает волнение, когда Чонгук выходит на своеобразный эшафот. Перед ним, как назло, обрыв. Большая каменная пустота и целое «ничего». С такого наверняка можно разбиться. Он не смотрит вниз, не успевает оценить все свои шансы, потому что шквальный поток воздуха поднимает за собой клубы острой пыли и мелких камней. Шум накрывает агента с головой, на ветру волосы топорщатся и болтаются, он прижимает челку, приложившись лбом к предплечью. Медленный взгляд вверх, долгое молчание. Вертолету некуда сесть — это радует. Но это не мешает наставленным на него стволам строго щелкать предохранителями. Столько шума из-за одного только человека, смехотворно. Кто он теперь? Внутренняя безопасность встала на уши из-за него? Хотят устранить без лишних глаз, вот он — план действий для настоящих стражей порядка. Чонгук прикусывает нижнюю губу и поднимает руки ближе к затылку, внутренней стороной разворачивая ладони вперед. В одной руке зажат кровавый нож, в другой — сомкнутый кулак скрывает красивый шелковый платок. Это даже романтично. Оттуда, откуда с десяток минут назад вышел Чон, показываются несколько человек. Один из них пинает знакомую кровавую тряпку носком ботинка. Агент ухмыльнулся, если бы мог — не зря оставил на дороге небольшой ложный след. Не такой идиот, коим его считает Тэхен. В ряду агентов он узнает и своего начальника. Смешно. Тот даже не поскупился и сам пришел посмотреть на казнь одного из своих лучших кадров. — Чон Чонгук, — мужчина средних лет кричит, пытаясь пробиться сквозь шум вертолета, сооружая из рук своеобразный рупор. — Верни камень, и я верну твое место. Манипулирует, подталкивает к выбору. Недоверчиво смотрит на нож и думает, что Чонгук прирезал Тэхена. Все сбывается в идеальной точности, как ему и надо. Лучше быть не может. — А тут все твои пешки? — кричит агент в ответ, грубо сплевывая эти слова в воздух. — Все знают, с кем ты водишься? Как помогаешь стране? Глава жестом просит всех опустить оружие, и люди в форме устремляют разряженные дула в землю. Чон знает, что хотя бы на одной мушке он все еще нацелен. Босс медленно сокращает между ними расстояние и останавливается в паре метров. Полные желчи и злобы глаза кажутся Чонгуку до невозможности противными. — Отдай бриллиант, — вторит себе, вытягивает вперед ладонь. В нее Чонгук может только плюнуть. Чон делает мелкий шажок назад и за спиной осыпается каменная крошка. Неприятно. — Этот? — сверток мелькает в разжимающемся кулаке, и мужчина хочет пуститься ближе, но Чон выставляет вперед лезвие. — Мне хватит сил прирезать тебя, даже если я буду похож на решето. Нет. Такие моменты всегда пролетают стремительно, на огромной скорости. В эти секунды пространство и время сжимаются до размеров песчинок на диких пляжах южной Европы. Как Чонгук хотел бы оказаться там, оставляя свои следы на мокром песке и закрывая глаза в водной толще. Он и слышит все через огромный слой воды, что давит его тяжестью нескольких тонн сверху. А может быть, это сознание возвращает памяти утраченные моменты с отставанием, напоминая, что было жалкие секунды назад. Потому что там, наверху, Чонгук поднимает руки и выкидывает сверток в обрыв, на периферии наблюдая за его трагичным падением в бездну. Из-за гудящих винтов не может разобрать звук падения, что равно смертельному номеру. Какая разница, где умереть, если в конце ждет одно и то же. Он чувствует, как по животу расползается горячая боль и лишь успевает тронуть мягкую влажную кожу. Отшатывается от выстрела рефлекторно, с больной ноги рушится вниз. Падение второго алмаза. Он не чувствует полета, не чувствует уже никакой боли. Сверху над ним замыкается ледяная гладь, кристально чистая вода обрамляется красными разводами прямо над ним, а течение уносит тело в сторону. Становится тепло, горячо и темно. Да, все вокруг погасает, и лишь шепот на ухо что-то твердит.

Только вот что — ему и в жизнь не понять.

***

Писк аппаратуры будит сознание и бьется в черепную коробку, заставляет мужчину через силу приоткрыть тяжеленные веки. Холодный свет слепит глаза, кроме него ничего толком и не видно, все белым бело заметено. Чонгук поднимает руку, такую же свинцовую и вялую, на уровне глаз. Картинка плывет перед глазами, но он видит катетер-бабочку, идущую от него трубку капельницы. Потихоньку возвращается и чувствительность. Он ворочается и мычит от ноющей боли в теле. Откидывает вафельное больничное одеяло в сторону, смотрит на свою незамысловатую стандартную сорочку. Приходится немного приподнять ее подол, чтобы увидеть толстый слой повязок на ноге. Чуть-чуть оттянуть ворот — на боку швы, на повязке следы крови. Помимо этого, еще и болела спина: когда летишь в свободном падении, приземление не может быть мягким. Воспоминания возвращаются к нему неспешно, с неохотой восстанавливают цепочку этой длинной и малоприятной ночи. Думать не хочется о том, если бы упал плашмя на камни и разбился в рисовую лепешку. С него достаточно приключений. Агент садится на больничной койке прямо и снимает с груди датчики, его раздражает вся эта больничная среда, а в особенности то, как он сюда попал. За дверью, кажется, он слышит чьи-то разговоры. Громкий тон, судя по всему, принадлежит Хосоку. Чонгук хмурит брови и сверлит глазами маленькое окошко в самом ее верху: он этому рад, но вместе с напарником появляются и другие вопросы. Тэхен выбрался? Юнги жив? Ответа так и не дожидается, потому что дверь открывается и в палату шустрой пчелкой залетает медсестра. В щели приоткрытой двери Чон уверяется в правильности своей догадки по поводу Хосока и успокаивается. Сестра суетится вокруг пациента, настраивает капельницу, меняет в ней препараты. Чонгук внимательно следит за ее безучастным лицом и что-то ему в этом выражении не нравится совершенно — рабочая чуйка. — Что ты делаешь? — он хочет прикоснуться к женскому предплечью, но рука не слушается, слабость не дает даже на четверть метра приподнять конечность, приковывая ее невидимыми путами к больничной койке. Медсестра осторожно укладывает его за плечи обратно, прячет датчики под одеждой. Чонгук пошевелиться не может, только смотрит неотрывно за ее ловкими действиями и тяжело дышит. С той стороны двери разговоры начинают отдавать бутафорным эхо, пульсировать в висках. Сестра, уходя, нарочно подпирает дверь каталкой, чтобы слова звучали четче: — Агента нужно устранить без лишних глаз. Ты меня понял? Когда он придет в себя, перевезем его в штат. Он представляет угрозу, правительство просто так не оставит за мной его конец. Чон кидает взгляды в разные стороны, обводит глазами комнату и пытается подняться. Не выходит. Дело дрянь, и ему нужно срочно сдернуть отсюда под шумок врачей и медперсонала. Хосок мельком оглядывается на ничком лежащего напарника. Жаль, тот взгляда не видит, в тех явно читается все и сразу. Все вокруг сгущается и Чон больше не в силах держать глаза открытыми. Прикрывает веки, будто под натиском тяжелого одеяла отключается. В который раз уже его пробуждение туманное, расплывчатое, болезненно вздутое? И не сосчитать. Но в этот раз над лицом назойливо склонился врач, в доверху натянутой маске и белом строгом халате. Он светит Чонгуку в глаза небольшим фонариком, и тот не может закрыть веки — их держат. Он даже двинуться может с трудом, что уж тут — противостоять кому-то здоровому. Врач спешно убирает фонарик в нагрудный карман и потирает ладони, со знанием дела топчась у его постели. — Пациент мертв, — может, он говорит это для медбрата в углу комнаты? Но Чонгук жив, живее всех живых. Так не может быть! — Увозим. Его в мгновение ока отключают от аппаратов, снимают катетер и накрывают белой простыней сверху, полностью отрезая от внешнего мира. Он чувствует, как пинком снимают с колес опоры, и койка двигается, вторя толкающим ее мужчинам. Он обращается лишь к звукам, но те неразборчивые, непонятные. Что ему вкололи, понятия не имеет и лучше знать не будет. Каталка по ощущениям движется быстро, почти на бегу. Нормальные врачи даже мертвых так не возят. Резкий свет и Чонгук даже может дернуться головой в сторону, сощурить глаза. За это время он слишком много раз просыпался и впадал в беспамятство вновь, так что даже не удивился своему раздвоению в глазах. Врач, что над ним навис, прикладывает указательный палец к своим губам и чуть приспускает медицинскую маску. — Не может быть… Он слышит только обрывистое «молчи» и простынь снова накрывает лицо. Реальность расплывается перед глазами, а оставаться в сознании тяжело. Следующая остановка сознания происходит в самолете. Он открывает глаза на мягких сидениях незнакомого ему рейса и начинает сонно крутить головой по сторонам. Мельком замечает рядом человека, взгляд ползет по его плечам и запястьям. Неужели. Без морфина раны болят беспощадно, и Чон снова вырубается, так и не сказав ни слова. Ему снится что-то неразборчивое и яркое — такое снится, когда ты в бреду. Повсюду яркость накрывает с головой, музыка орет на все сто. Громко и жарко. Вокруг Чона пляшут разноцветные лучи, и он следит по очереди за каждым. Все такое странное и простое, что он улыбается и сквозь сон усмехается. Что это на него нашло? Или смерть выглядит именно так? Черт его знает. Пробуждает то, как Чона дергает вперед, и он повисает на ремнях безопасности. Он лениво приходит в себя и поочередно открывает глаза. Размытые пейзажи, автомобиль, переднее сидение. Незнакомая ему машина. Это напрягает. Чонгук напрягает все свои инстинкты и резко садится в кресле прямо, набирает полные легкие горячего воздуха и видит перед собой… Море. Прямо перед глазами. Бескрайнее, огромное синее море. Их разделяет лишь лобовое стекло, белая каменная ограда и десяток метров лестничных пролетов. Машина глохнет, музыка прекращает играть, становится неожиданно тихо, но живо: из открытого водителем окна слышится детский смех и свист теплого ветра. На голубом небе пляшет солнце. — Очнулся? А может это — сон. Чонгук в неверии озирается по сторонам и трет глаза, ему впервые хорошо и препараты не ограничивают в действиях. Он осматривает себя на вид, хмурит брови, когда натыкается на пляжные шорты и рубашку. — Откуда на мне эта одежда? Его учтиво отстегивают от кресла, и он перехватывает смуглое запястье своей рукой. — Переодел, — Тэхен облизывает нижнюю губу и заговорчески улыбается, — скажу честно, я подсматривал. Чонгук улыбается растерянно и притягивает мужскую кисть к губам, прижимается к ней на несколько минут, тянет солоноватый запах чужой кожи. Не может наглядеться по сторонам, жадно осматривает все вокруг и впитывает до единой крошки. У него есть только пара вопросов: — Где мы? Ким улыбается и зачесывает чужую челку назад. — Кто-то так хотел, чтобы я сбежал в солнечную Испанию, не припоминаешь? Правда, берег не дикий. — Почему не Италия? — Чонгук откидывается на кресле и выдыхает. Усталость наваливается на него за все прошедшее время, но засыпать снова он не планирует — кажется, от перспективы сна его вовсе тошнит. Тэхен с деланным видом мычит и поджимает губы. Он улыбается ярко и хитро. — Вкусная еда еще подождет, — он наконец-то выпутывается из пут Чона и спешит выйти из машины, тут же образовываясь у открытого окна агента. — Не хочешь увидеть своих друзей? Без них я бы из больницы тебя не вытащил. Что-то в этот момент радостно в душе взрывается, и Чонгук ребячески быстро выскакивает из салона, ищет глазами. Силуэт Юнги у бара находит, сгорбленный над стойкой. И Хосок ему что-то впаривает с умным видом, так громко и резво, что на полках вот-вот лопнут бокалы. Чон первый напарника и замечает, машет ему остервенело ладонью и зовет к ним. На зов оборачивается и Юнги. Живой. Помятый немного, но живой. Чонгук хочет рвануть в их сторону сразу же, но через пару шагов останавливается и на пятках разворачивается в сторону Тэхена. Без слов за руку хватает и тянет за собой. Без него просто неправильно. За баром проходит долгое время: Чонгуку подсовывают апельсиновый сок вместо спирта и бьются стаканами за крепкое здоровье. Сердце моментально успокаивается. При смехе бок отдает острой болью, но это не мешает Чону смеяться. Тэхен рядом снова достает из коктейля зонтик, потягивает алкоголь с безучастным спокойствием. Юнги долго-долго исследует Чонгука взглядом. У него разбита губа и подбородок, глаз подбит. Он поднимает бокал чуть выше уровня глаз, улыбается. — Ты прав, к черту устав. Звон стекла друг о друга горячим счастьем расплывается по груди. Они вроде бы безработные теперь. Без места в жизни и без возможности вернуться на родину. Но на это так сильно плевать, что: — К черту. Вечереет медленно, незаметно даже, как заходит солнце, и пляж погружается в темноту. Повсюду зажигаются фонари, и место приобретает особенный шарм. Тэхен незаметно встает из-за стойки и отходит в сторону. Он хочет прогуляться по пляжу, жестом отсалютывает Юнги — тот, между прочим, ради Чонгука прикинулся нелепым медбратом в больнице и тащил каталку вместе с Кимом. Мин кивает, незаметно шепчет что-то Чонгуку. Неважно, что. Мокрый песок у самой кромки воды едва прохладный, покалывает голые ступни и волной зализывает за Тэхеном следы. Он ведь раздробил «Совершённый розовый» на кучу мелких камней, опасаясь, что простая продажа бриллианта быстро подсадит к ним на хвост нежеланных гостей. Присел знакомому ювелиру на шею и часть распродал. Сколько получил, лучше не узнавать — чем меньше конкретики, тем выше безопасность. Просто знает, что пожизненно обеспечен кровом, едой и горючим. Намджун с Джином сбежали из страны следом, он вытащил мужчину, с которым пять лет воевал, из лап смерти. Зализать собственные следы — вот, что по-настоящему ему нужно. Магию момента на паузу ставят руки, резко хватающие за кисти. Чонгук смешно хромает и медленно передвигается, но все же нагоняет Тэхена спустя долгих тридцать метров. Он разворачивает парня к себе лицом и тяжело дышит, бегая глазами по лицу. Взгляд лихорадочный, суматошный, бегает от глаз до пухлых губ и обратно. Он говорит тихо, низко: — Я не сказал «спасибо». Тэхен в опасной близости, но все еще далеко. Они в каком-то жалком десятке сантиметров друг от друга. Он затихает. — И не стоит… Чонгук целует первым. Прижимается к Тэхену со всей теплотой и нежностью, ладони вплетает в кудрявый затылок. Сминает пухлые губы спешно, будто бы боится не успеть. Лбом тычется в чужой. Тэхен жадно тянет носом воздух и встречно прижимается к мужчине. Ему это нужно. Им это нужно. Ким обвивает руками талию, боится раны задеть. Обнимает трепетно, будто ничего больше не существует.

Что будет дальше? Не знаю, мой любимый Джаз…