В глазури фонарей и блеске шелковых лент

— Вставай давай, ну сколько можно! — возмущается сяо Цзю над ухом, нетерпеливо тормоша за плечи, и Ци-гэ с трудом возвращается в реальность и понимает, что происходит. Сладкие путы сна все еще гладят по голове нежной материнской рукой и дышат запахом теплого молока и меда. — Доброе утро, сяо Цзю, — он незатейливо растягивает сухие губы в улыбке. Сяо Цзю фыркает, не отвечая. Это обычай — и никто из них не ждет, что другой изменит своим привычкам. Ци-гэ вздыхает, поднимаясь и отряхивая рубаху от сена. Оно жесткое и пыльное, но спать на голой земле холоднее, и они ревностно следят за чистотой и сохранностью (а посягавших много) почти что циновки. Что уж врать, Ци-гэ однажды сам чуть добровольно не отдал ее «нуждающимся» — их младшим, за которыми должен был присматривать, как старший, — и в тот день сяо Цзю из принципа не возвращался в их угол (отвоеванный тоже им) целый день. Потом, правда, откуда-то достал целую буханку хлеба и пронес к нему под одеждой. Ци-гэ должен быть тем, кто заботится, но никак не может заставить себя врать людям в лицо или воровать — и постоянно порывается поделиться с остальными детьми. Только мысль о том, что сяо Цзю будет недоволен и голоден не меньше, отдавая ему часть своего улова (ворча, но не в силах поступать по-другому), сдерживает его. — Сегодня ведь… тот самый день? — спрашивает Ци-гэ, и сяо Цзю гордо сияет, чуть ли не ударяя себя кулачком в грудь. — Лучший день на свете! Они всегда любили фестивали. Все бродяжки их любят: и дети, и животные. Не сколько из-за красоты, атмосферы или прочих глупостей, сколько из-за еды на прилавках, что лежит так доступно, что чуть ли не сама просится в их руки. Оглядевшись из-за угла, сяо Цзю тащит Ци-гэ за руку на улицы с силой, которая явно не может храниться в тощем, измученном тельце: он будто чувствует, что потеряет его, если отпустит, и забыл, что тот умеет ходить и сам. Но Ци-гэ никогда не сопротивляется его детским порывам. Дома украшают широкими лентами, цветистыми тканями, цветами и фонарями с деревянными бусами. Все горит праздником, ломятся от яств лавки, телеги, кто-то расстелился прямо на земле, не успев занять место — но не желая упустить жирный навар. Ци-гэ поднимает глаза в небо. Он знает, что отвлекаться и медлить нельзя, не сейчас и уж точно не в такой день, но не может не смотреть. Бесконечное небо над головой светится от радости — может быть, не счастья, но близкого к тому — и обнимает его еще теплым попутным ветром, трепля по макушке. Вечером его закроют ярким полотном огни фонарей, и на нем распустятся, как цветы, узоры фейерверков. В такой день кажется, что все хорошо. Скорее всего, оно и правда так — ненадолго, но все же — и Ци-гэ позволяет себе насладиться этим чувством. Сяо Цзю тащит дальше, за угол какого-то трактира: ждать, пока кто-нибудь из посетителей не выбросит что-нибудь ценное, желательно съедобное. Это тот небольшой компромисс между последними остатками благородства и уличными законами, на который согласился Ци-гэ. А сам уходит неприметно оглядывать прилавки, продавцов: он подмечает тех, кого можно разжалобить, кто отдаст за бесценок в конце дня нераспроданный, но быстро портящийся товар, а кто невнимателен и отстает от остальных ларьков достаточно, чтобы можно было стащить и уйти безнаказанным, может, даже незамеченным. Через несколько часов сяо Цзю возвращается с полным подолом всякой всячины, о которой в остальные дни они могли только мечтать, тангулу в зубах и широкой улыбкой. Ци-гэ набрал немного и явно тушуется: от своей неудачи, оттого, что не помог, оттого, как сяо Цзю «зарабатывал» им право на завтрашний день, и оттого, что стеснялся (стеснялся бедности, стеснялся сяо Цзю и больше всего себя — за свои неблагодарные мысли). Ему следовало давно отбросить стыд, но, сколько бы раз сяо Цзю ни говорил об этом, столько же раз он молчаливо опускал глаза, вздыхал и просто не мог. Но сяо Цзю знает его слишком хорошо и слишком долго, чтобы надеяться на большее — чтобы надеяться на что-то. Впрочем, заявит он, надежды — для дураков. Никто из бродяг не мечтает попусту в дни, когда можно работать. Время слишком ценно. У них в запасе всегда его не так много, и каждый день приходится его добывать — в поте и крови, отбиваясь от таких же, забывая о родстве и жалости; потому что если не ты, то тебя. Шанс на всех не поделишь. Ци-гэ чувствует, как живот приятно отягощает живительное тепло. Это так странно — и бабочки треплются крыльями там же. Он не помнит, когда успел их съесть. Но он сейчас слишком сыт, чтобы думать об этом, как слишком голоден для этого в другие дни. Сяо Цзю довольно улыбается, уплетая подгорелое мясо; в воздухе витает соблазнительный запах жареного жира. На его воротнике болтается связка переливающихся бусин (наверное, это было ожерелье, но Ци-гэ кажется все настолько правильным, будто они всегда были только такими и только на сяо Цзю). Это небезопасно — так открыто держать что-то ценное, они знают, как никто другой. Но это единственное, что Ци-гэ нашел полезного и что мог бы подарить, чтобы хоть раз сказать сказать «спасибо» — все еще недостаточно, но он знает, что что угодно лучше пустых слов. Сяо Цзю просит заткнуться и не думать о младших, и Ци-гэ слушается. Они набивают желудки до упора: прячут только то, что не будет обидно потерять: украдут, наверняка. Но попробовать можно. Удача иногда улыбается и им, но почти так же редко, как люди и они сами. Когда ноги наливаются силой, сяо Цзю утягивает их в центр празднества, умело продираясь через толпу. Они ни от чего не бегут, но спешка из движений не пропадает, и Ци-гэ задается вопросом, что происходит — который сейчас же пропадает, когда он видит бродячих артистов. В невероятно роскошных, помпезных костюмах, окруженные пламенем и оглушительной музыкой: там и фокусники, и музыканты, и певцы, и прибившиеся заклинатели. Под солнцем блестят трубы и барабаны размером с человека — или так ему кажется — и толпа подхватывает песню, взрываясь ритмом аплодисментов, когда в нее запускают с помощью какой-то удивительной техники несколько журавлей из цветной бумаги. Ци-гэ долго не может оторвать глаз от представления, прежде чем поворачивается к сяо Цзю, почти не веря своему счастью. Тот смотрит на него так же в ответ, они даже, кажется, обернулись друг на друга в одну мяо — с одинаковыми улыбками и желанием вырезать этот миг в своей памяти навсегда, как дорогую гравюру. Ее будет не продать, они знают: никому не интересны такие «обычные» истории — и они не станут никому рассказывать, насколько на самом деле необычным был этот день. Сяо Цзю берет его за руку, до боли аккуратно и нежно, и возвращает свой взгляд артистам. Ладонь у него маленькая и влажная от пота: он волнуется (боится больших толп, крикливого шума и быть искренним), но не показывает. Ци-гэ долго смотрит на него: изучает вздернутый нос, рассыпчатые волосы, блестящие глаза и красные уши, останавливается чуть дольше на бусинах и кроткой, неосознанной улыбке на обветренных губах — и знает, что внимание их обоих сосредоточено между ладоней, где бьется одно сердце на двоих. Ци-гэ почти неощутимо сжимает руку сяо Цзю в ответ. Ци-гэ многого не может. Он никогда не был так хорош, как сяо Цзю. Но ради него он постарается. Это меньшее, что он может сделать ради его улыбки — ради него.