two minutes left 'til midnight
17 июля 2025 г., 19:32
Forgive my nightmares That climb through your shadows
— Ты знаешь, я тебя ненавижу. Минги хочется так думать. Минги хочется так чувствовать. Готовый на все, лишь бы не видеть эту сраную улыбку, размазанную по его лицу. Сонхва весь такой до тошноты правильный и нормальный. И ему явно не место здесь. Рядом с ним. Рядом с Минги взрываются звезды, и желание удавиться крепчает с каждым днем. Но на Сонхва это не действует. Почему-то. Долго терпеть Минги не получается никому. Сан невзлюбил его сразу, как только увидел. Но он и не против. Отвратительный характер скрашивает унылое одиночество. Не позволяет очароваться и затуманить голову. Слишком невыносимый и раздражающий. Вспыльчивый и грубый. Но Минги это даже нравится. Сонхва смотрит слишком спокойно. Даже меланхолично. Как будто все понимает. Но проблема в том, что сам Минги не понимает нихрена. Сонхва влезает куда-то глубоко, откуда уже не вытащишь. И это пугает. Пугает настолько, что проще вышвырнуть его из своей жизни. Выдрать из сердца, оставить зияющую дыру кровоточить, а вместе и с ней надежды на счастливое будущее. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Но Минги не хочет, чтобы его спасали. — Съеби уже наконец. Минги не железный, как и его нервы, и долго терпеть не получится. Язык насилия для него — единственный способ показать миру, что он чего-то да стоит. Пальцы покалывает в предвкушении, но он держится. Пока держится. Сонхва изводит его терпение и молчит. Он спокойный и рассудительный. Слишком хорош для этого мира. Слишком хорош для Минги. И, кажется, это ясно всем, кроме него самого. Сан глядит в их сторону осуждающе, словно не понимает, почему. А про остальных даже и говорить не хочется. Они не понимают и никогда не поймут. Минги ведомый и жалкий, и зерна сомнений прорастают быстрее, чем обычно. Оплетают шею и душат. Из темноты ночными кошмарами выползает скользкое одиночество. Холодными руками обнимает за плечи и уводит за собой. Заставляет терзаться в сомнениях. Это вся его жизнь до, и он не знает, как жить ее по-другому. Сонхва отходит от двери, и Минги едва не дергается. Лучше бы он ударил или накричал. Сказал, что Минги — сраный урод, который не заслуживает в этой жизни абсолютно ничего. Но он этого не говорит. И это бьет больнее куда-то под ребра. Минги хочется закрыться в своей норе и скулить, как побитый пес, но не получается. Сонхва прогнать не получается. Он непробиваемый, словно глухой. И слепой. Уговоры на него не действуют, угрозы тоже. А ударить Минги не сможет, сколько бы не хвалился. Минги захлебывается в клокочущей ненависти. Но не к Сонхва. К себе. В его жизни появилось что-то светлое и приятное, но он так отчаянно старается это проебать. Потому что боится, что не удержит. Испортит. Разобьет. Круг замкнется, и все начнется сначала. Останутся лишь Минги и его проклятое одиночество. Желание заткнуться наушниками растет с каждой секундой. Он шарит пальцами по кровати, но хватает лишь пустоту. Не чувствует спутанных проводов и шершавого металла. Это Сонхва во всем виноват. Минги встает и закрывает глаза. Представляет, как все могло бы быть иначе. И ему не хочется открывать их больше никогда. Не видеть взгляд Сонхва, от которого болезненно щемит что-то в груди. Не слышать его спокойного голоса. Делать вид, что его не существует. Как раньше. Сонхва — непозволительная роскошь в его парадигме саморазрушения. Если прогнать не получается, то уйдет сам. Ему уже наплевать. На себя в первую очередь. Минги толкает его плечом, задевает специально. Желание прикоснуться никуда не исчезло, но кормить своих демонов он больше не собирается. — Никогда еще я не видел настолько непроходимого идиота. Минги оборачивается слишком резко для человека, которому наплевать. И он едва ли похож на человека, которому хочется ненавидеть. Он выглядит жалко и почти уничтожено. Заросшая дыра в груди противно ноет, и Минги хочется убежать. Исчезнуть. Никогда не рождаться. Добро пожаловать на другую сторону. Сонхва садится на его кровать, которая едва провисает под его весом. Чувствует себя здесь, как дома. И уж точно не собирается никуда уходить. И из мыслей его уходить не собирается. И выгонять его бесполезно. Это Минги точно уже усвоил. Все, что Минги умеет в этой жизни, — это отталкивать. Семью, друзей, окружающих. Но Сонхва оттолкнуть почему-то не получается. Он врос слишком глубоко и болезненно. И вышвырнуть его из своей жизни уже не получится, как бы он не пытался. Желание уйти улетучивается, и Минги обессиленно падает рядом на кровать. По-прежнему избегает его взгляда, но отчаянно надеется его поймать. Минги безумный, сам себя не узнает окончательно. Теряется и тонет. И наконец позволяет течению вести его за собой. У нормальных людей не бывает так. Сонхва смотрит тепло и успокаивающе. Без спросу тянется пальцами к напряженным ладоням. Минги терпит и ждет. Не знает, чего. Просто ждет, когда его жизнь перестанет быть похожа на непроходимый кошмар. Сонхва сжимает его ладони в своих, и Минги давится тишиной. И нежностью, которую не способен принять. Сонхва жмется ближе и кладет подбородок на плечо. Дыхание у него размеренное и ровное, как и он сам. И Минги ему позволяет. Позволяет обнимать себя, и чужим пальцам путаться в волосах. Позволяет и боится, что этот сон когда-нибудь исчезнет. Он наконец проснется, а Сонхва рядом не будет. Минги кажется, это его убьет. Но Сонхва не собирается исчезать. Не в ближайшее время точно. Он касается пальцами его лица, поворачивая к себе, и щекочет дыханием кожу. Целует шрам над бровью, который Минги получил в какой-то уличной драке. Прикосновение мягких и влажных губ жжет горячим огнем, распаляющегося внутри пожара. Разрушающей волной вдруг разбивается ощущение нужности хоть кому-то. Даже когда уже и сам себе он давно не нужен. Сонхва разворачивает Минги к себе, обнимает за плечи. Целует в губы так, словно это самая обыденная вещь на этой планете. Так, словно делает это всегда. И если завтра никогда не наступит, Минги хочет остаться в этом мгновении навсегда. До полуночи две минуты.
