Я всегда напротив тебя

Это произошло, кажется... очень давно. Поздним летом, в августе. Когда на улице по вечерам уже очень темно, и когда в одной футболке гулять уже не разрешали. Так бывает: иногда случаются какие-то неполадки с электричеством. И тогда отключают свет не только в твоём доме, но и во всём районе сразу. Так себе случай, если нужно, например, зарядить телефон или включить микроволновку, чтобы разогреть ужин. Родители, которые и в лучшие времена не были особо сговорчивыми, сидели на кухне в полной темноте и обзванивали энергосбытовую компанию, чтобы работающие в ней люди не сидели на месте и побыстрее включали свет. Я же просто обожал, когда внезапно вырубали электричество. Ведь можно было без зазрения совести включать один-единственный принадлежащий мне и только мне фонарик и подсвечивать им страницы книги, сидя на полу или на подоконнике. В тот день я с чего-то вдруг решил изменить этой небольшой традиции и пойти на балкон, чтобы побаловаться, светя фонариком в окно. Окна у нас во двор не выходили, так что близлежащий дом находился очень и очень близко. Где-то всего метров десять от фасада до фасада. Я включил фонарь и направил на противоположный дом. Мне ответило всего одного окно, но и этого мне было достаточно для счастья. Я стал водить рукой туда-сюда, вверх-вниз и вырисовывать круги. В окне напротив (да, оно было прямо напротив моего) стали узнаваться точно такие же движения, которые только что делал я. Значит, чужой фонарик отвечает именно мне, а не кому-то там другому из нашего дома. У меня быстро-быстро забилось сердце. Я понимал, что это всего-навсего на один вечер и даже не на весь, а на полчаса. Но мне так чертовски нравилось осознавать, что я с кем-то своеобразно говорю, что с кем-то поддерживаю контакт, что, само собой, не хотелось, чтобы это короткое время когда-либо кончалось. В чужом окне под покровом темноты сложно рассмотреть того, кто стоит пусть даже в десяти метрах. Но любопытство и глазастость сделали своё дело, и я смог-таки разглядеть в окне маленького мальчика примерно одного со мной возраста. Кажется, у него тёмные волосы (если подсвечивать, окажется, что они стоят торчком и вообще крайне не аккуратно). А ещё приятная улыбка. Почему-то мне представилось, что она такая, знаете, чуть лукавая и озорная. Этот мальчик настежь открыл своё окно и высунулся чуть ли не наполовину. Я испугался, как бы он оттуда не вывалился. Но он, видимо, не собирался прыгать. Он лишь что-то крикнул, приставляя руки ко рту. Я всё равно расслышал, хоть у самого окно закрыто наглухо. Мальчик сказал что-то такое донельзя простое и донельзя значимое для меня: «Давай дружить!» Родители запрещали мне буквально всё. Даже общаться со сверстниками, хотя, наверное, в моём возрасте это необходимо. Я никогда не был особо против этого запрета, но теперь мне очень хотелось его нарушить. Кто этот мальчик? Я совершенно его не знал, но меня тянуло к нему уже тогда. Открыв окно, я просунул руку и пальцами показал окей. Он мне хотел крикнуть что-то ещё, но я быстро захлопнул раму. Ведь так родители могут услышать, прийти сюда и тут же закончить общение с моим первым в жизни другом. Они довольно вспыльчивые. Могут и побить, и наорать, если не в настроении. И мальчику из окна тоже успеет достаться. Я показал руками большой крест, чтобы он опять не вздумал орать. Мальчик кивнул и засунулся в окно обратно. Куда-то отошёл, оставив на подоконнике включённый фонарик. Стало грустно: вдруг он не так меня понял и решил, что я не хочу с ним общаться? Уже когда я совсем отчаялся, мальчик снова появился на своём балконе. Он прикрепил к окну бумажку, на которой жирно нарисованы чем-то красным слова: «спустись вниз» и для пущей показательности стрелочка. Не раздумывая я взял фонарик и вывел невидимое «ок» на стекле. Мальчик снова открыл окно и высунул руку с поднятым вверх большим пальцем. А потом исчез с балкона. Я отключил фонарь и пробрался в коридор. Кухня, на которой сидели родители, находилась в двух шагах, но, если действовать тихо, если мне немного повезёт... Но мне везло очень редко. Я почувствовал, как натянулся ворот моей футболки, как меня схватили за шкирку, как непоседливого котёнка, и практически на весу повернули. — Ты что делаешь? – строго гаркнул отец, встряхивая меня, словно какую-то вещь. – Отвечай! — Хотел погулять, – отвечаю я, зажмуриваясь в ожидании удара. Ждать не приходится долго. Я падаю на пол. Голова немного кружится. Вид у папы грозный. Мать, тут же появившаяся в коридоре, смотрела на меня взглядом, который так и говорил: «Зачем ты нам такой нужен». Мне доходчиво стали объяснять через крики, осуждения и удары, что такие приличные мальчики, как я, не гуляют по улице ночью. Я не старался вникать в их слова. Мне было настолько больно, что я ничего не слышал вокруг себя. Больно даже не физически. В груди всё сжималось от жгучей ненависти и ярости. Ведь я почти обрёл друга! Почему они лезут в мою жизнь и оправдывают тем, что хотят для меня лучшего? Я сам знаю, что лучше для меня. Пожалуйста, пусть они просто оставят меня в покое и навсегда забудут.

***

Когда я на следующий день возвращался с покупками из магазина, на двери моего подъезда висело новое объявление, написанное корявым детским почерком. Буквы, выведенные красным фломастером, сразу навеяли воспоминания. «Ищу моего друга» – всего три слова, которые заставили меня без раздумий достать ручку и снизу бумажки подписать номер своего телефона (я всегда с собой стараюсь брать ручку и блокнот, чтобы записывать в него то, что я видел по пути. Привычка, ответственная за все мои поздние приходы домой). Может быть, этот вчерашний мальчик мне позвонит или напишет... Нет, лучше, чтобы он написал. Не хотелось бы всё это объяснять родителям. И я дополняю своё послание лаконичным «напиши» и с лёгкостью в душе поднимаюсь на свой этаж. Там меня встречает мать и одна из её любимых притензий: — На две минуты опоздал, Фёдор. Ну сколько можно? Тебя не дождёшься. Вечно шляешься не пойми где. А? Ну что прикажешь делать? Я совершенно обнаглел до того, чтобы неподвижно глядеть ей прямо в глаза и ни слова не отвечать. Во мне всё ещё зрела обида на родителей за вчерашнее. И вряд ли эта обида хоть когда-то сможет покинуть моё сердце. Она взяла меня за волосы, больно их сжала и повторила вопрос, надеясь, что я отвечу. Но я по-прежнему не открывал рот. Она со злости распотрошила мои карманы и забрала из них блокнот с ручкой (мама знала, почему обычно я прихожу позже). Из кармана вылетел и мой телефон. Он с глухим стуком ударился о пол. Ох, лишь бы на нём не оказалось трещин. Папа ни за что не поверит в то, что телефон разбил не я. Мама подняла телефон и вместе с блокнотом унесла с собой. Я знал, где она прячет отобранные у меня вещи. Иногда их удавалось стаскивать, а иногда меня заставали за этим занятием и снова принимались учить уму-разуму. Что ж... Весь оставшийся день я провёл в тягостных раздумьях. Вдруг тот мальчик напишет мне, а я не смогу ответить? Или, чего доброго, родители заметят сообщение раньше меня? Когда все улеглись спать, я осторожно вылез из кровати и на цыпочках пробрался до телефона. Он лежал там же, где мама его оставила. Я забрал телефон и покинул комнату родителей. Уселся на стуле в тёмной кухне. Экран засветился ярким. На приложении был значок с не прочитанным уведомлением. Я нажал на иконку и открыл переписку с неким неизвестным контактом. Привет! (17:27) Я написал ответное приветствие, не надеясь, что мне ответят, ведь уже было довольно поздно. Это правда ты? (00:15) Я чуть не выронил телефон от звука пришедшего сообщения. Вот так неожиданность.

Я тот, кто светил из окна. (00:16)

Ответ приходит незамедлительно. Круто!!! Меня зовут Осаму Дадзай, а тебя? (00:16)

Фёдор Достоевский. А ты серьёзно хочешь быть моим другом? (00:16)

Да, а что такого? (00:17)

Нет, ничего. Просто у меня раньше не было друзей. (00:17)

Ну, не страшно, ведь теперь у тебя есть я! (00:17) У меня заслезились глаза. Еле попадая на буквы, я написал «спасибо». Неужели со мной действительно хотят общаться? Действительно хотят быть друзьями? Родители постоянно говорили мне, что, если я буду плохо учиться, если не поступлю в хороший институт и если я ничего не добьюсь, то со мной никто не захочет дружить. Но ведь этот мальчик, Осаму, не знает обо мне ровным счётом ничего, но всё же он захотел подружиться. В ту ночь мы общались очень долго. Он рассказал, как недавно переехал сюда с родителями из далёкой Японии, как собирается пойти в новую школу и завести там кучу друзей. Его планы вселяли в меня надежду. Я искренне радовался за него, ведь он такой хороший! Он точно заслужил быть счастливым! Дадзай говорил много-много, почти не останавливаясь печатал большие тексты. О себе я говорил намного меньше, – не хотелось портить ему настроение. Увлёкшись, я не услышал, как с кровати встал отец. Я выключил телефон и спрятал его за спину. Увы, но мне самому некуда было прятаться. Я с замиранием сердца ждал того момента, когда папа придёт на кухню, включит свет, заметит меня и снова ударит. Так и произошло.

***

Телефон у меня забрали до самого начала учебного года. И я жутко винил себя за то, что даже не успел написать Осаму что-то на прощание. — Прошу любить и жаловать: ваш новый одноклассник, Осаму Дадзай. Я оторвал взгляд от парты и сначала не поверил своим глазам. Но... Да! Перед всеми нами стоял улыбчивый мальчишка, тот самый, который не так уж и давно баловался фонариком и светил мне в окно.

***

Нам было... по семнадцать? Во всяком случае, мы тогда заканчивали школу. После выпускного все напились. Никто об экзаменах и думать не желал. Я давно забил на запреты родителей. Они перестали использовать физическое насилие во благо воспитания: грешно, ведь я уже и ответить им в состоянии. А на их презрение мне плевать. Пусть презирают, сколько им влезет. Пусть подавятся. У Осаму в руке полупустая бутылка, а другой он меня обнимает за плечи. Мы идём и заунывно поём «Только мы с конём». Дадзай прерывается на то, чтобы глотнуть из бутылки. — Ты мне больше, чем друг, Фёдор, – говорит он и поворачивается ко мне. Я отнимаю у него бутылку и произношу: — Да, я тоже тебя люблю. Не успеваю выпить, как он наклоняется ближе и целует меня. Его губы мягкие и горячие, на них привкус алкоголя. Но они быстро отнимаются, и Осаму спрашивает: — В таком плане любишь? Я говорю «именно» и сам тянусь к его губам. Целую осторожно, потому что не до конца верю в то, что происходит. Правда ли это вообще? Может ли моя жизнь быть настолько хорошей? Но из этих мыслей меня вывел Дадзай. Его тёплые руки крепко обхватывали меня за талию. Трепетный поцелуй превратился в развратный французский. Я сжимал его плечи и целовал в ответ. Жаркие губы отнялись. И следующую фразу я, скорее, почувствовал в чужом дыхании, нежели услышал: — Помнишь, как мы ещё мелкими фонариками светили? — И до сих пор, когда свет отключают. — Так вот я не хочу, чтобы это заканчивалось. Давай всегда жить напротив друга? Я заглянул в карие глаза, блестящие ярким янтарём. В них не было пьяной пелены. Дадзай говорил на полном серьёзе, и сейчас ему нужен точно такой же ответ. — Обещаю. И мы вновь целуемся, стоя посреди пустынной ночной дороги. Уличный фонарь над нами прерывисто сверкал.

***

Доселе у нас получалось сдерживать обещание. Мы поступили в один и тот же универ, жили в одном и том же общежитии, где смогли выпросить комнаты, которые находятся точно напротив друг друга. Свет за всю историю нашего обучения выключали только раз. Представьте себе: студенты, которые только утром казались настолько задолбанными, что удивительно, как они ещё живы, вечером вдруг повключали фонарики на телефоне и стали светить в окно. Ну забавно же, правда?

***

— Осаму, не переживай. — Я спокоен как удав. — Не ври хотя бы мне. Он уткнулся куда-то в мою шею и обессиленно замычал, выпуская эмоции. От этого стало горячо и щекотно. — Может, лучше... – осторожно начал я уже не раз раскрученную пластинку. — Нет, Фёдор, даже не думай продолжать. Я рассержусь, хлопну дверью и уйду. — Ты никогда так не делаешь. — Значит, начну. Я положил ладонь на его голову, крепче прижимая к себе, словно в самом деле боясь, что он уйдёт. Пальцами я зарываюсь в его мягкие спутанные волосы. Он не возражает и сам прижимается ко мне. Мы вместе молчим. Стоим так очень долго. Кажется, что прошла вечность в этом тягостном мгновении. — У меня не получилось, – на выдохе извещает Осаму и крепче сжимает меня в объятиях. — Всегда есть другие решения, – я правда пытаюсь его успокоить, пока у самого разрывается душа от осознания, что я не могу ему помочь. Нет, я могу... Правда, Дадзай бы меня возненавидел за это. Он ни за что не позволит решить мне задачу, которая предназначена ему. — Ты опять заводишь этот разговор... – он протягивает окончание фразы. Похоже на рычание уставшего тигра. – Я просто хочу сказать, что все жители соседнего дома – ужасные ебланы. Дадзай уже около полугода ходит ко всем жильцам дома напротив и не уставая выпрашивает, чтобы ему сдали квартиру или хотя бы комнату. Никто за это время не поддался на его уговоры. Но недавно одна старушка с последнего этажа задумалась над предложением Осаму и обещала дать окончательный ответ сегодня. Об успехе этой операции и говорить нечего, как оказалось. Я беру его лицо в свои ладони. Говорю, хотя знаю, что бесполезно: — Почему бы не переехать мне? Может быть, в другом месте нас бы ждала удача. — Пожалуйста, Фёдор, дай мне решить это самому! – шипит он и хватает меня за предплечья, отодвигая. — Да почему ты такой упёртый! – кричу я на него, стараясь снова обхватить его лицо и продолжить предлагать варианты, где не фигурирует отчаяние. — Я хочу исполнить наше обещание! Как ты не понимаешь?! – он встряхивает, больно впиваясь ногтями в кожу. Обещание всегда жить друг напротив друга. Обещание, которое сковало нас вместе, и которое сейчас заставляет нас страдать. По моему лицу катятся слëзы, я опускаю голову. Не хочу, чтобы Осаму страдал. Мягкие пальцы аккуратно стирают солёные капельки с моего лица. Я прячу глаза, закрывая ладонями. Чувствую, как нежно обнимают меня любимые руки. — Я обязательно выполню свою часть обещания, – шепчет Дадзай и убирает мои ладони с глаз. В его взгляде – нерушимая уверенность. Я хочу ему верить. Но ещё больше хочу верить в счастье. Он уводит меня и себя от собственных мыслей. Нежность внезапного поцелуя перерастает во что-то требовательное и ненасытное. Он отрывается от моих губ и бросает на кровать. Словно зверь, нависает сверху. Я отклоняюсь. Осаму наклоняется ближе, и наши губы снова встречаются. Он водит руками по моему телу. Я сжимаю его волосы в своих пальцах, прогибаюсь навстречу, когда его руки чувственно оглаживают поясницу. Он на взводе, но входит медленно и осторожно. Не хочет делать больно. Я плотнее прижимаюсь к его тёплому телу, крепче обхватываю спину.

***

Пусть, если Дадзай меня будет за это ненавидеть. Я не хочу больше видеть его страдания от того, что в который раз всё пошло прахом. Одно время я предлагал ему жить у меня и, дабы выполнить обещание, поставить вторую кровать для него напротив моей. Осаму тогда разозлился и сказал, что не желает спать на разных кроватях, если уж на то пошло. И вновь продолжил поиски сдающейся комнаты. Просто невыносимо видеть, как людей губит их же упëртость. Осаму взял за привычку приходить ко мне домой перед работой, когда идёт во вторую смену. Он приходил всего минут на двадцать, ставил чайник, ждал, пока он закипит, отключал его и уходил. Всё, чтобы когда я вернулся домой, мог быстро заварить себе чай. Я каждый раз спешил уйти пораньше, дабы застать его в квартире и проводить на смену. Иногда это правда удавалось. Но, увы, не сегодня. Я зашёл в квартиру, разулся. На кухне стоял доверху наполненный горячий чайник. На столе – кружка, в которой тёмным пятном разливалась заварка. Я налил себе чай, прошёлся к подоконнику. Кружка чуть не выпала у меня из рук. Дрожащими пальцами я поднял с белой шершавой поверхности листы бумаги, которые я распечатал на днях, когда искал подходящие варианты квартир. Один лист был жирно перечëркнут красным фломастером, а на втором написано лаконичное «прости». Из транса меня выводит чей-то детский крик с улицы. Я оставляю кружку на подоконнике и на ватных ногах подхожу к балконному окну. Напротив – дом, где Осаму пытался выпросить жильё. Внизу, под подъездами, собрались люди. Они, будто увидев что-то инородное, подняли головы высоко вверх. Кто-то закрывал глаза плачущим детям и спешно уходил. Зеваки в ужасе пооткрывали рты и глаза. Там, на доме, было то, что не должно быть. Оно висело в районе последнего этажа, сцепленное верёвкой с чем-то железным на крыше. Чердак вдавался глубоко в фасад дома, создавая выступ перед крышей и отвесной стеной. Под козырьком у самой крыши находилась надпись, которой раньше здесь не наблюдалось. Красная краска ещё блестела на летнем, по-вечернему холодном солнце, пока, чуть покачиваясь, рядом с надписью висело чьё-то уже мёртвое тело. Я узнал по развевающемуся лёгкому плащу Осаму Дадзая. Его бескровное лицо закрыто в край запущенными волосами, которые он так и не подстриг до адекватной длины. Его шея обвита затянувшейся верёвкой. Её длинный конец крепко завязан на каком-то прочном железном выступе. У меня дрожат руки. Я не верю в то, что вижу. Мне хочется верить, что это иллюзия или какой-то тупой дадзаевский розыгрыш. Однако розыгрыш устроила сама жизнь. Я выбегаю из квартиры, не останавливаясь на то, чтобы закрыть дверь. Быстрые шаги на старой бетонной лестнице отдаются гулкими звуками во всём подъезде. Нагретая железная дверь оставлена позади. Я огибаю дом, увязая голыми ногами в уличную грязь. Солнце светит в затылок. Я потерял важную часть себя, без которой моя жизнь не представляет никакой ценности. Я потерял Дадзая Осаму. Перед глазами мелькают обрывки моих воспоминаний, словно перед смертью. Я помню, как мы баловались фонарями, светя друг другу в окно. Помню, как вместе учились, сидя за одной партой, и постоянно творили на скучных уроках не пойми что. Как на выпускном признались друг другу в любви и дали это зловещее обещание. Помню, как в универе Осаму пыталась увести чуть ли не каждая девушка, а он не уставая говорил, что уже любит кое-кого. На то, кто это может быть, даже ставки ставили. Я помню те вечера после работы, когда мы вместе сидели на обтрëпанных барных стульях за бокалом крепкого вина и смеялись тому, что понимали только мы вдвоём. Теперь это только воспоминания без шансов повтора. Осаму воскресил меня, вывел из несправедливого равновесия, показал, каким может быть счастье, и заставил бороться за тёплое место под солнцем. Осаму был моей жизнью. А теперь он умер. Я не слышал криков прохожих, не слышал писк сирен. Я хотел во что бы то ни стало пробиться сквозь собравшуюся толпу, но появившийся из ниоткуда полицейский преградил мне дорогу и что-то грубо сказал про гражданских. Я не слушал его и продолжал напролом идти к огороженной жёлтой лентой подъездной двери. Меня ударили чем-то тяжёлым, я упал. Колени в кровь разодраны об острый асфальт. Чувствую горячие слëзы на своём лице. Пытаюсь встать и вырваться, но мне крепко скрутили руки. Я обессиленно опускаю голову, чтобы не видеть висящее надо мной тело Осаму и красную надпись: «Я всегда напротив тебя».