Недостаток мотивации

Мама ушла в ночную смену. Это вся предыстория.       Витька лежал у меня на кровати в моей голубой комнате. Было около полуночи, сквозь зеленоватый тюль падал сиреневый свет, всё вокруг рябило и плавало, как будто я под марихуаной.       Я как-то переметнулся на край койки, зеркало каждый раз оказывалось отвёрнуто от меня, в каком бы сиренево-голубом в полосочку углу комнаты я не находился.       Как только я приземлился, Витька открыл заспанные глаза. Он смотрел на меня, не мигая и ничего не говоря. Я не чувствовал ни его дыхания, ни сердцебиения, не ощущал даже своих собственных. Я мог делать всё, что угодно.       Медленно наклонившись, я потянул руку к его волосам, он молчал. Моя рука спустилась по шее к воротнику и принялась расстёгивать маленькие пуговицы. Витька отвёл глаза и рассматривал зелёные занавески и полосатые обои.       Так даже проще.       Всё сам, всё сам.       Я чувствовал себя монстром его сонного паралича.       Я прижимаюсь губами к Витькиному виску, там больше нет следов акне. Целую его левую щёку, прикусываю мочку уха — делаю всё, как в часовых студийных порно-роликах. Витькины губы плотно сомкнуты, но я и сам замечательно справляюсь.       Моя рука тянется к его ширинке и пропадает. Я слежу за Витиным взглядом и вижу маму в зелёных занавесках, которая уже несколько минут кричит:       — Антош, пора на линейку…       — Антон, вставай, кому сказала?       — Антон Евгеньевич!       Она сдёргивает одеяло. Я просыпаюсь первого сентября с мокрыми трусами и ебейшим стояком.       — Ой.       — Ой…

***

      Я помню июль и наши отражения в окошке шаурмичной, помню круглые шаурмистские глаза и Витькины изогнутые брови.       Я помню, как Витька начал хохотать. Подло так. Неприятно. Это был совершеннейший артхаус и психоделика. Это был неочевидный пиздец.       Просчитался, но где?       Я резко потерял объяснения даже для себя. Нет смысла объяснять, если этот чёрт и так знает всё лучше меня. Он знает, что я с ним не только из-за шаурмы, мне её уже и не хотелось. Мне снова ничего не хотелось. Не хотелось ничего объяснять.       Витя сказал:       — Это надо отметить, — или как-то так.       Моя сота схлопнулась.       Иногда я допускаю исторические неточности, но я просчитал свою стратегию из ожидаемой реакции тупого гетераста. Я хотел отвести его в парк, признаться и доказать свою решительность, прежде всего, самому себе, но, когда мой план с треском провалился, я чувствовал себя как перед казнью.       Витька натурально надо мной издевался, а для меня такие издевательства наиболее болезненны. Он великодушно предложил мне на закусь моей тоски и разочарованности необъятную шаву с двойной порцией сырного соуса, но шавой горю не поможешь.       — То есть как это так? — То, на что было похоже моё лицо, на тюремном жаргоне справедливо и ёмко называется «паспорт». Этот эпитет выражает непроницаемость и отчуждённость взгляда и очень помятое лицо, на которое ужасно падает студийный свет. Витя на том же жаргоне походил на «петуха». Это означает, что ты кончелыга.       В другой сюжетной ветке я бы сыграл с ним в карты «на просто так». И это произошло бы столь же неискренне, сколь Витькины фашистские хихики и смехуёчки.       Мне крайне прискорбно воскрешать в памяти эту весьма трагичную страницу моей гадкой биографии, но я ушёл, потому что испугался и чуть не заплакал. Потому что я готовился к тому, что в конце концов мы разойдёмся. Что Витька уйдёт как лох, а я останусь победителем. Но он моих ожиданий не оправдал, и теперь я понимаю его батю. И своего тоже, потому что драпал, роняя кал, в итоге я.       Напоследок я сказал:       — Да чтоб мамаша твоя в дофаминовой канаве сдохла!       Красавчик.       Если отбросить гейскую риторику, мой батя и впрямь пидорас.       Странно, что в тот момент я думал о своём отце. Видимо, без того не проистечь моему горькому душевному терзанию.       Если бы я согласился на Витькину провокацию, я так и остался бы предметом насмешек! Я всегда им был и через полтора месяца, думал я, должен был провести детокс от жалости и устроить свою жизнь, как подобает истинному победителю и мачо-мэну.       Спустя минуту я уже не могу держать лицо и уже готов на шаурму и насмешки. Я готов извиняться.       Я прихожу домой, коммунизжу мамины чипсы из сушёного манго и намереваюсь уже включить слезодавительную гей-драму на своём новом мониторе, как мне приходит сообщение, от одного звука которого я уже выпадаю в осадок:             «Ты че мою мать трогаешб пидрлсня»       Я выпадаю в осадок до конца и, проглотив тревожную тошноту, пишу только:

«Ты же никогда не       

старался меня понять»      

            «всм»             «че тут понимать-то я жп по хорошему хоьел»             «ты извтнись для начада»             «строишь из себч непойми кого драма квин еьаная»             «сперма бак повнсточныц»             «тв че игноришб меня»       С того вечера мне начинают сниться эротические сны. Так мой мозг справляется с травмой.

***

      Прошли эти злостные полтора месяца. Полтора месяца поллюций и апатии. Я просыпаюсь первого сентября за час до линейки в прекрасном расположении духа.       Мама как ошпаренная выбегает из комнаты. Тюль вновь прозрачно-пыльный. Я опять одинок и зависим от сушёного манго и других непотребств.       Я поднимаюсь из постели и иду в туалет.       Я выхожу и наспех напяливаю выглаженную мамой рубашку. Сперва мне думается, что сегодня единственный день в году, когда я появлюсь в белой поглаженной рубашке на публике, как оно обычно бывает. Но… я обещал себе вести себя как положено, однако мне решительно не хочется, чтобы меня продолжали не замечать. Пусть лучше надо мной посмеются — а я знаю, что делать, — тогда я снова смогу вдоволь настрадаться. Я невольно умываю лицо, укладываю волосы и обмазываюсь антиперсперантом.       Самозванец.       Я лениво замотивирован. «Мотивация на полставки».       Я цапаю из шкафа мамин эко-парфюм, сладкий до отказа поджелудочной железы. Сзади на этикетке написано:       «Волшебный эликсир любви и сладкого соблазна раскрывается аккордом золотой айвы, киви и красного личи…»       Ну всё, чемпион. Витька локти до костного мозга искусает.       На те же грабли.       Ладно, я впрыгиваю в брюки, вместо ранца хватаю с крючка мамин кожаный портфель и ускользаю в день.       С каждым шагом мои метафорические грабли хлобыщут меня по моему среднестатистическому лицу.       Когда я оказываюсь на линейке за школой, под российский гимн нахожу свой класс и прибиваюсь к этой орде сзади, кучка ребят с бандитскими мордами из разных классов, стоящая чуть поодаль, косится на меня. Там Витька, этот сукин сын перешёл в смешанный класс и нашёл себе братьев по разуму.       Я чувствую метафорические грабли у себя в заднице.       Один бандит пялится на меня и шлёпает правой ладью о левую, сжатую в кулаке. На международном языке жестов это означает «тебе пизда».       — На международном языке жестов это означает «тебе пизда», — говорит женский голос сзади, и я вздрагиваю.       Обернувшись, я вижу долговязую рыжую девочку с дурацкой чёлкой и очень большими оттопыренными ушами. Моя новая одноклассница. Она кивает в сторону моих будущих кровожадных обидчиков и параллельно бормочет себе под нос что-то вроде: «Уф, буэ, чё за запах?»       Это красный личи...       Я спрашиваю:       — Ты кто?       — Лена, — отвечает она.       Я говорю:       — Ошалеть. Антон.       Мои будущие кровожадные обидчики сыплют злостными жестами.       — Ну вс-ё-ё-ё, — воплю я, — я влип по самые яйца.       Лена отводит меня в сторону и говорит:       — Ты рядом живёшь?       — В семьдесят третьем доме, второй подъезд.       — Я тоже, — кивает Лена, глядя в никуда. — Мы с семьёй недавно переехали из Москвы.       Я говорю:       — Садись со мной за парту.       Лена закивала, я улыбнулся своей обаятельности, коммуникабельности и дружелюбности. Витька в толпе смотрел на меня прозрачными и грустными глазами, когда один десятиклассник задвинул ему оплеуху от нечего делать. Я загрустил.       Гимн России, видимо, был зациклен. Вскоре классные руководители растащили по одному всех моих злостных обидчиков, и в центр площадки вышла директриса, у которой не работал микрофон. Мы с Леной стояли с краю, когда все нормальные бро сгрудились в центре.       — А почему те пацанчики с тобой так обращаются? — спрашивает она.       — Ну так…       Меня до усрачки пугает их сходство. Призрак Витьки из толпы преследует меня взглядом. Мне хочется впрыгнуть в эту свору и начистить Витьке хлебосос, а потом жёстко засосать, но я держусь.       Лена ждёт ответа.       — Я… — все невербальные знаки уже были высказаны за меня, но Лена ждёт ответа. — А ты как думаешь?       Она молчит. Я смотрю на Витю — он уже не смотрит на меня, и мне остервенеть как обидно.       — Ты кей-попер?       — Почти.       Так как у меня есть похабные планы на Лену, я готов уточнить ей правду. Отбросив стереотипы, я доверяю ей как женщине.       — Ты гей? — она выглядит так, будто удачно пошутила, но я всё равно поражён её догадливости.       — Не вполне, но…       Я думал, это и есть причина.       Это треклятое «но».       — Ва-ау, всегда хотела себе друга-гея!       До конца линейки я молчу.       Тогда я ещё не в курсе, что меня ждёт.       На обратном пути пятеро засранцев поджидают меня в паре корпусов от моего подъезда. Витьки там нет — а жаль, я бы вышел с ним раз на раз. Но в тот момент я думаю лишь о том, куда драпать. Рядом никого нет — мы с Леной и упырями в арке, ведущей во внутренний двор. Двое подходят ко мне и улыбаются, и ладно бы это был выпускной или им было по тринадцать, но нет же, они просто тупые и трезвые. Я героически подталкиваю Лену к выходу во двор, но она почему-то спотыкается и материт меня. Я в ауте. Вот он — Армагеддон.       Я отвлекаюсь на женщину, и вот один упырь уже смачно заряжает мне по паспорту. Если я не спасусь, мне придётся делать новый. Второй упырь держит меня за плечи и говорит:       — Тебе пизда, малой. Тебе такое не понравится?       Я силюсь вырваться, но на помощь не зову. Когда я вырасту, я посмотрю, как им понравится, если их будут безжалостно избивать. Тем временем мне в печень прилетает следующий кулак, и краем глаза я вижу, как один упырь держит Лену и что-то ей шепчет.       До меня доходит шутка про пизду, и я кричу какое-то обзывательство про мать, но не смогу точно процитировать, потому что я немного оглушён.       Я отхватываю коленом в таз, потом — снова по лицу, но другой рукой. Под глазом уже чувствую отёк, от пинка под рёбра начинаю задыхаться, рвано хватаю воздух ртом, как камбала, и уже не нахожу сил извиваться. Я опадаю на пол, упырь сзади роняет меня черепушкой на асфальт.       Оставшиеся в сторонке упыри, хихикая и ругаясь, доминают меня ногами — эти мачо-мэны нацепили туфли. Когда каблук прилетает мне в пах, я слышу пронзительный визг Лены, потому что я совершенно уверен, что не смог так визжать, и отрубаюсь.       Не знаю, сколько времени я так провалялся, забытый и побитый, подставленный своим лучшим другом! Но потом какая-то тётя находит меня и, наверное, принимает сперва за фарш из камбалы, но что-то меня ей выдаёт. Я вижу её лишь на мгновение, слышащим ухом ловлю только красноречивое и кокетливо ошарашенное словцо «пиздец», затем снова ухожу в отруб и просыпаюсь уже в больничной койке. Одним глазом вижу белые лампы и уже надеюсь, что это рай, но тут мне в слышащее ухо бьёт мамин испуганный голос:       — Антошка, живой!       Да я сам не рад, мам.       И вот тут-то я не знал, что сказать. Но мне и не пришлось, в общем-то.       — Там какая-то девочка в коридоре, спрашивает как ты. Что это за девочка?       — Ну ма-а-ам, — скулю я. Мой рот хреново открывается — башка, видно, перемотана под нижней челюстью, — я вообще-то мог умереть. Я всё ещё могу.       Мама выдыхает и молчит.       — Мам, меня жестоко изувечили, тебе меня не жалко?       — Жалко, конечно, жалко, — отвечает мама прискорбным тоном. А когда вшивые уличные коты дохнут, она рыдает и ромашки им на могилку носит.       — Но я стоял за левое дело, мам. Против целого мира стоял, прикинь? Меня там так пидорасили, но я не сдался.       — Что с тобой делали? — переспрашивает маман с укором.       — Это… обличали, мам, обличали. Это короче типа коррекционное избиение, ну типа как чтобы с мужиками только драться надо. Чтоб я боялся их, понимаешь. Я был в позиции жертвы домашнего насилия. Но ведь не все мужчины такие! — мямлю я и пытаюсь жестикулировать, но у меня плечной сустав выпал. — Мам, папа бил тебя? Ну там мой папа или твой папа.       — Отдыхай, сынок. Отдыхай.       Мама грустно ускользает из палаты.       Да, у меня сотрясение и, должно быть, анестезия — чую швы под рёбрами. Я чувствую себя так, будто меня приложили о чугунную ванну, заставили выкурить косяк марихуаны и переехали асфальтоукладчиком. Но я храбро стоял и немного лежал за своё достоинство. Больше всего я сейчас злюсь на Витьку — я ненавижу его. Я строю в голове тысячу и одно оскорбление его матери, даже на польском и, вроде бы, австралийском — точно не помню на каком языке, но в моей поломанной черепушке это звучало просто до слёз убедительно. Ну, я так точно разрыдался.       От обиды, от злости, от несправедливости. Я ненавижу Витьку, я почти даже ненавижу самого себя — ни за какое левое дело я не стоял, меня как грелку на кулак намотали и унизили. Голова просветляется, и я ощущаю себя всё более жалким.       Но не мне себя жалеть.       Вторая койка в палате пустует.       Врачихи за дверью громко сдерживают кого-то. Лена, наверное — вот она меня презирает теперь. Ей тоже наверняка нехило досталось. Однако дверь распахивается, и на пороге я вижу Витьку в окружении двоих медсестёр.       Моя челюсть не отвалилась лишь от того, что была перевязана бинтами. Но я ошалел.       — Молодой человек, вы не родственник, покиньте палату! — визжала молодая медсестра, держа Витьку за руку.       Он успевает выкрикнуть только:       — Я не виноват! Я вообще не при делах!       И его уводят прочь.       В школе мне житья не будет. Не могу отвернуться, но очень хочется.

***

      Мои летние каникулы не кончались ещё две недели. Когда мне возвращали телефон, я обнаруживал кучу звонков от Лены и бурное обсуждение драки в школьном чате. Лена там всех разносила. Отёк сошёл, смеяться было уже не больно, но, когда до выписки оставались считанные дни, я едва не срался под себя, простите мне мой французский. Я хотел перевестись в другую школу, перед этим начистив Витьке табло и всё на этом. Я больше не искал причин его уважать и был убеждён на двести процентов, что он меня не достоин.       В голове и сейчас всё путается.       Вы знаете почему я несу такую пургу и околесицу всю главу и вам ничего не разобрать?       Потому что мне неимоверно хочется закончить эту историю, но я не могу оставить читателя без достоверной хронологии событий. Сперва я считал, что Витька одумается, потом рвался эпично его пришпорить, потом едва не трахнуть, потом просто плакал от беспомощности и, в конце концов, приходил к выводу о том, что я персоналия самодостаточная, но это только до тех пор, пока меня не начинало трусить от страха.       А однажды я вспомнил о том, что теперь я урод.       Я всегда им был, бесспорно, внутри и снаружи, но я выглядел человекоподобно, а в первые дни после драки хомо сапиенса напоминал лишь отдалённо. Теперь даже Лена от меня отвернётся, думал я, но день выписки настал.       Я пропустил чёртову тучу школьной программы.       И вот, я захожу в класс. Правая рука, на которую я приземлился при падении, замурована в гипс, что, конечно, привлекает внимание. На первый урок я опаздываю, но сознательно — чтобы сохранять интригу до упора, до победного. Я больше не считал себя победителем и мачо-мэном, от меня больше не пахло золотой айвой и красным личи, однако на перемене одноклассники навалились на меня с вопросами. Да, первый вопрос был «ты чё, реально педик что ли?», но я благоразумно и с достоинством его проигнорировал. Одно радовало — у девочек я снискал популярности, особенно у Лены. Лена стала мне как сестра, несмотря на мои похабные планы.       Но шутки шутками, однокашники поржали и убежали, а молчавший две недели Витька должен был однажды объявиться.       Пятеро упырей поставлены на учёт, но Витька гуляет на свободе.       Я наворачиваю круги по этажам, и по зову природы сворачиваю в туалет отлить. Вот чёрт меня за письку дёрнул — я вхожу в уборную, как в турецкий хамам. Всё в дыму, как в турецких лесах. Я уже чувствую этот аромат золотой айвы и никотина. Свора старшеклассников с парилками, видимо, забилась в кабинку, но их две и обе заперты. Приходится ждать. До конца перемены пара минут, но мне нечего делать на уроках, потому что слушать я и так не слушал, а тут даже писать не могу. Писать с ударением на «а».       Одна из кабинок распахивается, и в тумане я не сразу различаю Витину рожу. Я снова заталкиваю левой рукой этого слоняру в кабинку, он только материт меня на чём свет стоит, но не сопротивляется. Захлопнув дверь, я захожу с козырей:       — Ты мог уточнить, что я не гей, а пансексуал, чтобы они не поняли? — Я зло сжимаю Витькин белый воротничок.       — Кто это, блять, такой…       — Цыц, — цыкаю я, — я могу засудить тебя за клевету!       — Да ничего я никому не рассказывал! — протестует Виктор. — И вообще, мне перед тобой ещё и оправдываться?       — Я калека!       — Конечно, инвалидов и аутистов никто не любит…       Я в ауте. Ой.       — Чего сказал?       — Я думал, ты тоже так считаешь.       — Не увиливай.       Я сжимаю воротник ещё сильнее, но левой рукой это получается неубедительно.       — Да они тебя вообще не за то избили!       — Ага, а за что тогда? — Я возмущён его наглости.       — За мать, за что ж ещё?       — То есть больше тебя ничего не смутило? Как повесточный спермобак интересуюсь.       — Не, на остальное я клал большой и толстый, — кивает Витя спокойно.       Я его отпускаю.       Только тогда я понимаю, насколько он близко ко мне и насколько мне до барабана и по лампочке.       То есть он обзавёлся новыми одноклассниками после объединения классов (прежде его, понятное дело, никто не замечал и не представлял о его существовании и гнильце в его душонке), сдружился с ними, быстренько пожаловался… Ну тут Витька уже писю к носу подтянул, я в жизни не поверю, что его это задело.       — Я в жизни не поверю, что тебя это задело, — шиплю я.       — Да вон они в соседней кабинке, зайди да спроси!       — Ни за что в жизни.       — Кстати, вопрос журналов всё ещё открыт. У меня есть твой биоматериал, который я могу использовать против тебя.       — Какой биоматериал… Бля, к чему эта угроза вообще?       Я недоумеваю. Мой покалеченный паспорт выражает негодование. Крайнее.       — Да не знаю, просто вспомнил что-то…       — Это был день, когда мы с тобой впервые встретились…       — Да… — выдыхает Витька, прижимаясь спиной к стенке кабинки, и поднимает прежде опущенные глаза на меня. Я жду, что что-то будет. — Ну всё, пиздуй.       Витька отмахивается от меня. Петух.       Мой какальник тоже уже подкипает, я по-прежнему неимоверно хочу, так сказать, по нужде, но чего поделать? — я выхожу из кабинки и стучусь в другую, пока в коридоре звенит звонок. Я слышу, как Витька приземлился на унитаз — такой характерный стук керамики. Мне во всех смыслах ссыкотно.       Дверь открывается — я вижу четверых или пятерых старшеклассников, которые сгрудились едва ли не друг на друга, и у каждого в руке курительный аппарат. Преодолев первичную газовую атаку, я произношу с серьёзным лицом:       — Надо поговорить.       — Ну заходи, раз пришёл, — улыбается кто-то, но я плохо ориентируюсь в пространстве и не могу точно описать мудилу.       Я захожу в кабинку. Встречаю двоих причастных к жестокому посягательству на меня. Я спрашиваю:       — Вы вот… — запинаюсь, — зачем это сделали?       Я показываю им перемотанную руку, и один мне шепчет, наклоняясь над моим слышащим ухом:       — Мама Вити сильно болеет, с таким шутить опасно, пиздюк.       У оффников реально такие порядки?       Меня за шутки про мою мать не осуждает даже моя мать, а тут…       — А о моей маме вы подумали? — произношу я жалостливо. Мои глаза слезятся от едкого дыма, и они думают, что я плачу. — Вы знаете, что пришлось пережить моей маме?! Она так за меня переживала!       Я говорю с особым надрывом, будто это правда.       — Я искренне раскаиваюсь, — говорю так, чтобы Витька услышал. — Но если вы мне врёте и покрываете Витьку…       — В смысле покрываем? — спрашивает кто-то с унитазного бочка абсолютно серьёзно.       — А… неважно.       Я вылетаю из кабинки. Ссать хочется до истерики.       Значит, той шутки про пизду не было, и либо я был в состоянии аффекта, либо я просто слишком хорошо занимаюсь по литературе и подвержен бессознательному поиску скрытых смыслов и вторых… доньев? Но откуда тогда мои одноклассники в курсе?       И тут меня ошарашивает. В полумраке коридора, где во время уроков приглушают свет, по пути к толчку я понимаю: это Лена.       Одна только Лена могла знать, по моей же ошибке!       Лучше бы я оставил ей почву для размышлений. Я был чересчур предвзят!       Я жду, пока эта история закончится. Стольких сюжетных поворотов я не видел ни у Паланика, ни в гей-драмах. Ладно, в последних я на сюжет и не рассчитывал.