хочу поужинать морепродуктами (вместе с тобой)

Иногда, когда Нилу чрезвычайно везёт, Эндрю просыпается в хорошем настроении. В прилипчивом настроении. Он полагает, что согласно любым другим стандартам оно не является прилипчивым. Но ладонь Эндрю полностью прижимается к его бедру так настойчиво и нежно, что он не захотел бы никуда уходить, даже если бы мог. Хватка усиливается, и Нилу хочется почувствовать, как пальцы впиваются в кожу, как их тела сливаются, кости с костями, пока они не станут такими же неделимыми, как их это. Нил провёл слишком много времени по утрам, размышляя о разных видах настроения Эндрю: о днях, когда он бросал нежные взгляды, но не касался, о днях, когда он сплетал их мизинцы и сохранял безразличное лицо, о днях, когда он брал его ладонь в свою и просто долго смотрел. Нил слишком много думал о таких добрых утрах, как это. Тёплая ладонь Эндрю лежит на его бедре, вторая — подложена под его голову, а лоб, такой ровный и без сонной хмурости, находится на расстоянии всего-то вздоха. Нил хочет, отчаянно, мучительно, нежно и в то же время жёстко, запечатлеть на нём поцелуй. Он знает, что этим разбудит Эндрю. Того самого Эндрю, который уже восемь дней не может спокойно спать по ночам. Того самого Эндрю, у которого синяки под глазами от мук, приносимых его собственным сознанием. Нил не двигается. Он воспринимает то, что у него есть сейчас, как и без того подарок, о котором он никогда не осмелился бы просить. Минуты тянутся медленно, свет из окна падает белым и золотым на обнажённое плечо Эндрю, освещает его волосы, превращая в ореол. Нил восхищён, как и всегда. Он старается лежать как можно более неподвижно, дышит пугающе ровно и следит за тем, чтобы лоб Эндрю оставался гладким и ничем не тревожимым. В их случае отсутствие снов — это хорошо. Приятно знать, что хотя бы сейчас Эндрю спит спокойно. Сегодня воскресенье. Нет ни утренней пробежки, ни утренней тренировки. Кевин решил провести субботний вечер и воскресное утро у Ваймака, пытаясь наладить семейные отношения. Здесь только Эндрю, Нил и солнце. Позже у них будет свидание, даже если Эндрю отказывается называть это так — Нил будет делать это мысленно. По воскресеньям всё хорошо. Хватка Эндрю смещается, на мгновение он сжимает ладонь от страха. Нилу больно, но он не двигается. Рука расслабляется. Эндрю слегка пододвигается, пальцы обхватывают изгиб бедра Нила и скользят к пояснице, нажимая достаточно сильно, чтобы подтолкнуть парня вперёд. Тот улыбается, оказываясь ещё ближе, и нежно прижимается губами к этому всё ещё ровному лбу. — Доброе утро, — бормочет он, уткнувшись лицом в согретый солнцем висок. Эндрю хмыкает. Он напрягает руку, лежащую под головой Нила, чтобы почувствовать её, и перемещает на шею. Одно сжатие и подталкивание к плечу Эндрю. Нилу приходится немного изогнуться, чтобы не разорвать ни одно из соприкосновений и при этом наклониться, чтобы дотянуться. Следует приятная боль, когда он растягивается чуть сильнее, чем следовало бы. По утрам Эндрю зарывается лицом в копну его кудрей, вдыхает так смело, что это получает отклик откуда-то из глубины груди Нила, и оставляет поцелуй на виске. — Утреннее дыхание, — ворчит он. Нил смеётся, пока его не сталкивают с кровати.

***

— На сколько пуговиц? — спрашивает Нил. Он уже привык к их маленькой игре в переодевания. Утро воскресенья проходит медленно, Нил варит кофе и следит за готовящимися сосисками, пока Эндрю занимается всем остальным: блинчиками, вафлями, яйцами, тостами. Тем, что он больше всего хочет. Если сосиски и кофе оказываются готовы раньше, чем заканчивает Эндрю, Нил разливает бодрящий напиток по кружкам, берёт фрукты и принимается за их нарезку. Обед воскресенья выдаётся тёплым и ленивым. Эндрю берёт книгу, легко находит нужную страницу и устраивается между бёдер Нила. Тот открывает свой ноутбук, чтобы посмотреть пятничную игру Лисов, надевает наушники и в блокноте делает заметки для утренней тренировки, которая будет в понедельник. Они неизбежно отвлекаются друг на друга, украденные поцелуи стирают границы между телами, пока они не прижимаются друг к другу всеми возможными способами. Всё заканчивается тем, что один из них, раскрасневшийся и возбуждённый, отстраняется и прикусывает губу. По воскресеньям им нравится приберегать что-то большее, чем поцелуи, на потом, после свидания, которое таковым не является. По вечерам воскресенья начинаются настоящие игры. Эндрю, обычно около четырёх часов дня, начинает доставать Нила, пока тот не уходит в душ. Выйдя, он обнаруживает, что Эндрю ушёл, а на кровати лежит чистая одежда. Обычно он не успевает переодеться до того, как в ванной снова включается душ. Они почти всегда выходят из дома в половину шестого. Сейчас пять вечера и семнадцать минут, а Эндрю проскальзывает перед Нилом, чтобы взглянуть на рубашку сливового цвета, в которую его облачил. Эндрю оттягивает воротник, проводит костяшкой большого пальца по горлу Нила. — Оставь верхнюю незастёгнутой, — решает он. — Подверни рукава. Когда Эндрю отступает на шаг, его рука на мгновение опускается, чтобы обвести шрамы на запястье Нила, касание подушечек пальцев, затянутое движение. Он убирает руку, будто больше не уверен в том, что делает. На нём обтягивающие брюки и повязки на предплечьях, он разворачивается обратно к шкафу. Щёки Нила розовеют, пока пальцы возятся с нижними пуговицами рубашки. Нил научился находить новое применение каким-то вещам, выученным в детстве. Он краем глаза наблюдает, как Эндрю двигается, как чёрная рубашка скользит по его широким плечам, как он застёгивает четвёртую пуговицу. Есть и другие вещи. Его пальцы в юности были натренированы ловко обращаться с ножами, он познал горькую грацию ран. Он раз, другой закатывает рукав рубашки, разглаживает края и подтягивает ткань, чтобы всё сидело ровно чуть выше сгиба локтя. Его предплечья обнажены, но, когда Эндрю натягивает оранжевые носки и обувается в тяжёлые ботинки, Нил считает это не таким уж плохим решением. — Не тормози, — вырывает его из мыслей Эндрю, выходя в коридор с ключами от машины, звон которых звучит дразняще. Нил идёт следом.

***

Эндрю тормозит Маз перед рестораном, в котором Нил распознаёт (и то только благодаря Элисон) одно из самых дорогих заведений Колумбии. Он знает, что это ресторан суши, где подают блюда фьюжн-кухни. Он почти уверен, что Элисон знакома с владелицей и её женой. Эндрю выходит из машины. — Разве это место не... Выражение лица Эндрю заставляет Нила прикусить язык, но мгновенно возникающая мягкость в его взгляде стирает всю боль. — Сколько ты потратил на прошлой неделе? — возражает Эндрю. Это хороший аргумент. В основном потому, что Нил не собирается признаваться, сколько денег он потратил на аренду гоночной трассы, а также на аренду автомобиля и ещё– Ну. Эндрю, вероятно, мог высчитать приблизительную цену. Нил знает, что всё это и близко не стоит таких денег. Несмотря на то, насколько дорога эта рубашка, — Нил, конечно, идиот, но он провёл с Элисон достаточно времени, чтобы распознавать дорогие бренды. Ответа от него не следует, так что Эндрю закатывает глаза и вытаскивает его из машины. Как очаровательно. Ресторан пустует. Нил бросает настороженный взгляд по сторонам и не видит никого, кроме официантки, ожидающей их. Он узнает её по аккаунту в Инстаграм, который показывала Элисон. — Дрю... — шепчет он. Эндрю щиплет его за бок, а Нил поджимает губы, чтобы сдержать поток слов и улыбку. — Вы друзья Элисон? — она выглядит слишком милой, чтобы быть подругой Элисон. Кажется слишком милой. В своём собственном ресторане: это ведь жена владелицы. Нилу интересно, как она выглядела тогда, когда только подружилась с Элисон. Эндрю коротко кивает, его плечи напряжены, но в остальном поза говорит о том, что он готов вернуть долг Нилу. — Риса? Риса улыбается, выходит из-за стойки и машет рукой, чтобы они последовали за ней. — Элисон сказала, что вы хотите омакасе и незабываемые впечатления, да? Это точно подруга Элисон, улыбка на идеально накрашенных губах, походка львицы. Жена владелицы, да. Эндрю следует за ней, и Нил знает, что он уже одобряет её поведение. Нил слушает, позволяя Эндрю вести себя за руку. Он всё равно слишком занят разглядыванием витиеватых золотых и розовых полос на тёмном фоне. Складывается впечатление, будто Эндрю принадлежит этому месту, царственному, с такими же опасными касаниями и деликатными угрозами. Нил проходит под аркой, дотрагивается кончиками пальцев до свисающего золотого декора. Цветы сакуры, подхваченные ветром, опускаются на землю. Риса оборачивается только для того, чтобы послать ему улыбку, пока он идёт с Эндрю, они вместе словно гармоничные перезвоны колокольчиков. Он чувствует себя певчей птицей. Эндрю крепче сжимает его ладонь. Они подходят к кухонной барной стойке, к ряду элегантных стульев, задвинутых под каменную столешницу. Сзади стоит женщина невысокого роста, которая, согнувшись, аккуратно кладёт микрозелень на тарелку, которую Нил не может увидеть. Риса запрыгивает на барный стул, ждёт, пока Нил и Эндрю усядутся. — Вы каждую неделю ходите на свидания, — начинает она, возможно, ради уточнения, но это больше похоже на дразнящее обещание, что она знает о них. Элисон рассказала ей об их... этом. В таком случае факт того, что о них знают, не кажется плохим. Нил сжимает ладонь Эндрю, прежде чем плечи блондина успевают напрячься, так что расслабленность остаётся на своём месте. — Как же ты заполучил гоночные автомобили? Нил ухмыляется. — Технически, — начинает он; острый язык, острый зуб, совсем как у акулы, — у меня был только один автомобиль.

***

Они начинают с одной устрицы, Риса перегибается через стойку и оставляет на щеке шеф-повара след от губной помады. Риса хвастается, что владелица ресторана является также и шеф-поваром. Эри краснеет, робеет, успокаивается, и они двигаются дальше. Эри говорит, что это устрицы Кумамото и они очень солёные. Сверху кладётся яблоко, предварительно обжаренное в маринаде, — Эндрю хвалит её мастерское обращение с ножом, — Нил считает, что на вкус они как океан, который он оставил на восточном побережье. А не как тот, что на западном. Затем подают моти, глаза Эндрю загораются и смягчаются, а на лице Нила появляется улыбка. Молодые весенние овощи, сырой морской гребешок, полупрозрачные полоски форели, выложенные поверх овала из риса. Риса болтает без умолку, втягивает Эндрю в обсуждение двигателей. Нил наблюдает, как Эри придаёт рыбе форму, поддерживает непринуждённую беседу о локальности и транспортировке товаров. Как он узнал, голубой тунец стоит двести долларов за фунт, а в разгар сезона иногда и все четыреста. Эри подаёт им вырезку из тунца торо, называет эту рыбу самой дорогой в мире и смеётся, когда та за считанные секунды оказывается у них во рту. Она открывает четыре банки пива и наливает саке в бокалы. Намазаке, как говорит Риса, чокаясь своим пивом с пивом Нила. Оно сладкое, фруктовое. Он отдаёт его Эндрю и крадёт у него саке. Честный обмен. Нилу суп нравится больше, чем Эндрю, — прозрачный бульон и по одному грибочку в каждой тарелке. Эри наливает ему ещё, а Эндрю пододвигает свой, так что Нилу достаются три порции. Он любит такого Эндрю. Расслабленная поза и ореховые глаза, словно сотканные из золота. Солнце не добирается сюда, только свет кухни и едва заметное свечение тёплых светодиодных лент на полу бара. Эндрю всё равно сияет. Насладившись вкусом морского леща и полосатого тунца, он спрашивает Эри, где она взяла ножи, и демонстрирует один свой из нового набора, который купил ему Нил. Нилу нравится привкус трески на языке, Эндрю предпочитает текстуру уни. За салатом из амберджека и маринованных слив Риса рассказывает о переезде в Америку, наблюдая, как руки Эри накладывают полосатого окуня с цедрой цитрусовых и острым перцем. Когда блюдо подано, на тарелке Эндрю уже пусто. В глазах Эри стоит печаль по совсем другой причине. Они приехали сюда, когда им было шестнадцать и семнадцать лет, две квир девушки из страны, где таких не очень уважали. Здесь их брак легален. — Значит, не такой уж и дом, да? — спрашивает Эндрю. Он держит Нила за руку, держит его сердце. Гуидак нарезается тонкими ломтиками и готовится так, что в итоге хрустит у них на зубах. Тунец торо снова возвращается на сцену — оправдывает свои деньги, смеётся Риса, — его сухожилия поджариваются на костре. Один кусочек, два, ещё. Это та изысканная кухня, о которой Нил никогда не слышал, совсем не то же, что бывало на экстравагантных вечерах в Балтиморе. Здесь всё просто: тщательно нарезанная рыба, хрустящие рисовые крекеры, обжаренные на донышке кастрюли и приправленные простыми ингредиентами. Элегантность. У Нила закатаны рукава, Риса кладёт обнажённую руку на стол, чтобы снова склониться вперёд. На её коже видны повреждения кислотой. — Как вы смотрите на то, чтобы попробовать угря? — спрашивает Эри. Плечо Нила прижимается к плечу Эндрю, и он кивает, улыбаясь. Сладко. И это тоже. И это. И это.

***

Риса соскальзывает с барного стула после маринованного корня лотоса, подмигивает и скрывается за стойкой. Через несколько секунд она исчезает в глубине кухни, постукивая каблуками. Эри, похоже, не терпится последовать за ней. Нил предполагает, что на этом всё должно закончиться. Они почти покончили с меню из двадцати двух блюд. Это дорогой, но приятный ужин. Нил совершенно уверен, что теперь Эндрю взял и испортил его мнение о суши из дешёвого супермаркета. — Вот, — говорит Эри, раскладывая бамбуковую циновку и блюдо с нарезанными овощами, крабами и рыбными кубиками. — Спасибо, — говорит Эндрю, явно игнорируя удивлённый взгляд Нила. — Мы дадим вам знать, когда будем уходить. Эри закатывает глаза и кладёт ключи на стойку. — Закройте всё и передайте их Элисон, — возражает она. — У нас есть запасные, да и Риса встретится с ней за ланчем послезавтра. Эндрю соглашается с меньшим сопротивлением, чем ожидал бы Нил, если бы не обнимал его за плечи и не наслаждался им весь вечер в присутствии Эри и Рисы. — Повеселитесь, — вместо этого говорит Эндрю. Эри не подмигивает, но уходит такими же плавными шагами, как и её жена. — Омакасе и незабываемые впечатления, да? — поддразнивает Нил. Эндрю закатывает глаза. — Я буду учить тебя готовить, — он неопределённо взмахивает рукой. — Смотри, здесь есть всё, что нужно, чтобы действовать самостоятельно. Нил хочет сделать снежки из риса, предназначенного для суши, и поцеловать Эндрю, прижимая к барной стойке. Вместо этого он решает выяснить, является ли краб имитацией. Нет. Он не знает, почему так подумал. Знает, что на самом деле думал вообще не об этом. Рука Эндрю тёплая, плечо Эндрю тёплое. Ни один из них не понимает, что делает, и Нил не уверен, что они когда-либо понимали. Он определённо никогда не понимал. Он знает, как убегать, прятаться и опять убегать, и он учится тому, что значит оставаться. Стоять на месте. Просыпаться воскресным утром в постели, согретой теплом тел и солнцем, в постели, пахнущей шампунем Эндрю и солью. Он учится приходить домой с ноющими от нетерпения мышцами, с руками, желающими оказаться в тепле других рук. Он узнаёт о ключах и незапертых дверях, о том, каково это — говорить «да», «да» и «да» и никогда не задаваться вопросом, что значит говорить «нет». Нил никогда не хочет говорить «нет». Только не этому. Эндрю настолько внимателен, насколько это возможно для человека с таким же опытом, как у Нила. Он выкладывает рис на нори тонким слоем, более тонким, чем у Нила. Огуречные палочки, ломтики авокадо. Нил улыбается, хотя бы потому, что Эндрю ест авокадо, назло аллергии Аарона. Настоящий краб, а не имитация. Эндрю игнорирует морковные палочки, потому что по-прежнему утверждает, что ненавидит оранжевый цвет. Будто Нил не заметил носки, которые он надел перед выходом. Будто он не увидит их, когда они вернутся домой. Роллы Эндрю получаются почти идеальными, нарезанные ровными ломтиками и покрытые тонким слоем острого майонеза. Те, что делает Нил, выглядят как вздутая колбасная шкурка, выкрашенная в зелёный цвет, нарезаны неравномерно, и они наполовину выворачиваются, получаются немного грубоватыми. У них есть некий характер. Ему они даже нравятся. — Это самая уродливая вещь, которую я когда-либо видел, — говорит Эндрю. Нил смеётся, улыбается от уха до уха, сияет. — Сколько видео ты посмотрел перед тем, как мы пришли сюда? Уши Эндрю приобретают оттенок длиннопёрого тунца, а щёки — луциана, он прижимает ролл к губам Нила, пока тот не приоткрывает их и не делает укус. Несмотря на остроту, это всё равно сладко.

***

Иногда Нил почти уверен, что настоящая причина, по которой Эндрю нравится наряжать его, заключается в том, что он может раздеть его после. Дни отчаяния остались в прошлом. Агрессивные руки, агрессивные губы и поцелуи, которые ощущаются так, будто каждая остановка равносильна смерти. Такое случалось где-то в промежутке между чемпионатом, когда Нилу Джостену позволили остаться в живых, и первым разом, когда он почувствовал обжигающее тепло кожи Эндрю на своей. Повязки на прикроватном столике, бёдра переплетены. Это не значит, что они никогда не возвращаются к тем временам. В этом есть что-то весёлое. Кусаться, оставляя синяки, и отталкивать друг друга вместо того, чтобы притянуть ближе. В том, чтобы прикасаться к Эндрю, есть что-то весёлое. В этом есть что-то притягательное, на объяснение чего у Нила никогда не найдётся нужных слов. В том, как его касания приветствуются, в том, насколько они желанны. Никто никогда не желал Нила так, как это делал Эндрю. Он никогда и не думал о таких вещах. Поцелуи Эндрю отдают привкусом сирачи, успокаивают морским коктейлем и самим ощущением. Он пахнет солью и океаном, и никогда ещё Нилу не казалось, что он тонет так сильно, как сейчас, когда каждый вздох Эндрю ощущается на губах, на коже, на расстоянии четверти дюйма между ними. Пальцы плавными движениями скользят вниз, оставляя две верхние пуговицы расстёгнутыми. Расстёгивается третья. Нил пытается последовать за губами Эндрю, тянется к ним и обнаруживает подобие ухмылки, прежде чем она исчезает. Расстёгивается четвёртая. Раздаётся стук ступней по ступенькам, останавливая Нила до того, как он споткнётся и потянет Эндрю за собой. Тот прижимается ближе, теперь Нил не может больше сдерживаться. У него перехватывает дыхание, он чувствует себя жадным, каким его делает Эндрю, он хватает ртом воздух. Нил берёт всё, что ему дают, и ждёт, не получит ли что-то ещё. Эндрю выдыхает через рот, и он поглощает этот выдох так, словно он понадобится ему позже. Может и правда так. — Наверх, — бормочет Эндрю, и Нил чувствует, как буквы давят на его нижнюю губу, ощущает тепло их формы. Пятка шаркает по ступеньке, пока губы не бьются о другие губы, а затем снова приоткрываются, скользят, оседают. Он едва не поскальзывается, движется как слепой: вперёд, вверх, и вверх, и вверх. Эндрю следует за ним, прижимаясь всё ближе и сильнее, и на левой пятке Нила наверняка остаётся синяк от того, как сильно он бьётся о седьмую ступеньку. Медленный танец с опасно выстроенной хореографией. Он знает, какие движения нужно делать, разбирается в реквизите. Руки Эндрю уверенно скользят по рубашке и коже, они теплее, чем жар, исходящий от сковородки Эри. Они стоят, пока не меняют своё положение: рубашка Нила расстёгнута и свисает с руки и плеча, простыни не застелены ещё с утра. Эндрю опускается за ним, прижимается ещё ближе. Ближе. — Эндрю. Нил вдыхает, изворачивается, чувствуя, как нос Эндрю настойчиво прижимается к его подбородку, приоткрывает губы и выдыхает в такт тому, как рот Эндрю закрывается, влажный и тяжёлый, прижимаясь к его воротнику, к шее. — Эндрю. Опять. — Нил. Произнесено над ключицей, сопровождается прикосновениями, укусами и влажным языком. Спина Нила изгибается, ловкие руки Эндрю сжимают нити марионетки, его ловкие губы, сам Эндрю. — Где? — спрашивает Нил, зажимая простыни в пальцах. Он знает изгиб плеч Эндрю, то, как наклонена его шея, и то, как его волосы падают свободной волной у основания шеи, даже когда соскальзывают прямо на лоб. Он отслеживает всё пальцами, губами и теплом сердец. Хочет вернуться в дом, который сам там построил. — Не моя задница, — отвечает Эндрю. А Нил ведёт себя нетерпеливо и непринуждённо, его ладони приятно скользят по спине Эндрю, достигают талии, не переходя на бедро, и вновь поднимаются вверх. Эндрю наклоняет голову, дыхание прерывается на выдохе. Это единственный шанс, который нужен Нилу, чтобы придвинуться ближе, руки медленно и уверенно описывают круги, а губы находят изгиб между плечом и шеей. Эндрю шипит, всё ещё неподвижно и уверенно возвышающийся над Нилом. Здесь всё просто. Нил знает, где можно впиться зубами, а где — подышать на влажные следы, оставленные красными и ждущими пронзительного холода. Дыхание Эндрю у него над ухом, грудь Эндрю прикрыта одеждой и расположена прямо перед Нилом. Он не отрывается от того места, где впился зубами в сладкую кожу, но тянет за рубашку. Ждёт. Голова Эндрю склоняется к нему, ещё один прерывистый выдох, похожий на смех. — Да, — говорит он, и Нил никогда не был так благодарен за изящество маленьких отверстий, как тогда, когда они позволили ему расстегнуть пуговицы на рубашке Эндрю с закрытыми глазами. Это да. Да, и да, и да. Рубашка Эндрю падает на пол, прежде чем они успевают сообразить, как избавить Нила от его рубашки, не разорвав её на части. Эндрю притягивает его ближе, кладёт руку на спину, подталкивая его всё выше и выше, чтобы он мог высвободить плечи и зашипеть от столкновения их бёдер, от их совместного трения, от того, как Эндрю опускается на него. Эндрю потратил около девяноста долларов на брюки, в которые одел Нила. Он снимает их с него так, словно они стоят втрое дороже, словно Нил стоит в тысячу раз дороже. Опускается к изножью кровати. Кладёт руки на его бёдра, колени, икры. Нил смотрит, изгибаясь в спине, и кожа поёт, и глаза цепляются за шрам на его собственной коже. А Эндрю словно светится там, внизу, в неосвещённой комнате, в темноте за окном, и стягивает брюки Нила всё ниже и ниже. Они застревают на лодыжках, сбиваясь в комок, готовые вот-вот улететь сторону. Руки Эндрю здесь, лёгкие, мягкие. Пальцы на лодыжке Нила, хрупкие, но в то же время крепкие. Он не так уж аккуратен с этими обтягивающими брюками, если сравнивать с Нилом, совсем не обращает внимания на то, что они оказываются на полу между рубашкой и шкафом. Подъём наверх происходит медленнее, чем спуск вниз, на Ниле только боксеры, а Эндрю не торопится, уделяя внимание каждому участку кожи, каждому, каждому. У Нила запрокинута голова, глаза открыты, затем закрыты. Его руки хотят прикасаться, но они недостаточно длинные, чтобы дотянуться. Нил — это узор, создаваемый языком Эндрю, зубами и жаром, когда он приоткрывает губы, оставляет призрачные поцелуи, прослеживает каждый участок кожи, каждый, каждый. Нил — это да, и да, и да. Его губы раскрываются на имени Эндрю, закрываются на нём же. Он выстанывает эти несколько букв, на языке от них остаётся сладкий привкус. Эндрю прикусывает внутреннюю сторону бедра и прижимает язык к засосу, пока тот не темнеет. — Дрю– Эндрю вновь кусает, предостерегая, подбадривая. Нил забывает, что слова — это нечто большее, чем выдыхаемые звуки. Чем сбитые вдохи. Его пятка скользит по простыне, прижимается к лопаткам Эндрю. Это ещё одна стена. Грифельно-серая краска с одной стороны и обнаженная кожа с другой. В глазах Эндрю появляется озорной блеск, когда они встречаются с глазами Нила, он слегка приподнимает эту наглую ногу и опускает её в некое подобие позы бабочки. Эндрю облизывает след от укуса и кладёт руку под сгиб другого колена Нила — вежливая просьба. Его ноги подняты, согнуты в коленях, бёдра раздвинуты. Он вытягивается всем телом, чувствует тяжесть и думает только о том, что тепло Эндрю находится слишком низко, чтобы Нил мог до него дотянуться. А он хочет дотянуться. Он жаден до того, что, как знает, ему позволено, хочет запечатлеть и проследить подушечками пальцев то, как натягивается кожа на спине и плечах Эндрю. Скользнуть пальцами по голове, в волосы. Эндрю остаётся вне досягаемости, лицом к его бёдрам, оставляя самую сладкую дорожку из засосов, идущую всё выше и выше, и– — Эндрю, — жалобно тянет он. — Дрю, Дрю, я– Трудно думать о чём-то другом, кроме как об этом, и да, и Эндрю. Трудно сформулировать что-то большее, чем сбитые вдохи, хныканье и тихие стоны, срывающиеся с языка. Трудно сказать: «Ты такой блядский мудак, иди сюда, чтобы я мог поцеловать тебя». Эндрю впивается зубами, создавая ещё один нежный засос, целует его, прижимается носом к коже и закрывает глаза, наслаждается, замирает. Медленно вдыхает. Нилу хватает одного вздоха, чтобы придумать более мягкий способ заставить Эндрю обратить на него внимание. — Если ты, блять, не поцелуешь меня– Эндрю подчиняется, оставляет поцелуй на его бедре и трётся о Нила, пока медленно прокладывает дорожку из поцелуев вверх. Нил завладевает его губами, мягко вонзает острые, как улыбка, зубы в нижнюю губу, сглаживает укус кончиком языка. Он крадёт каждый поцелуй, который только может, одной рукой обнимая Эндрю за шею, а другой позволяя лениво лежать на кровати, чтобы пальцами снова и снова водить по линии подбородка Эндрю. Брюки всё ещё на Эндрю, молния цепляется за ткань боксеров Нила. — Снимешь? — спрашивает он, особо не отрываясь от губ Эндрю, чтобы тот не смог отстраниться. Эндрю фыркает. — Не можешь дождаться? Нил снова прикусывает его нижнюю губу, целует её, разрывает поцелуй, чтобы провести губами по линиям, которые расчерчивал на подбородке Эндрю. Его дыхание сбивается, когда он видит, как Эндрю щёлкает пуговицей, расстёгивающаяся молния звучит как обещание. Нил не более чем отвлекающий маневр, притягивает Эндрю ближе, вместо того чтобы дать ему возможность высвободиться из своих брюк. Вместо этого следует медленное трение, вес Эндрю давит на Нила так, что у него перехватывает дыхание, а по коже бегут мурашки. Эндрю продолжает двигать бёдрами, лишь слегка покачивая ими из стороны в сторону, прижимаясь к бёдрам Нила, — это головокружительно, и это невероятно, и время будто замирает. Брюки Эндрю отлетают на пол, оранжевый комок из носков падает с края кровати. Нил ухмыляется, уткнувшись в плечо, покачивая бёдрами, дразня обещаниями и возможностями. Теперь кажется, что носить одежду, какой бы легкой она ни была, исключительно неприятно. Нил хочет всё снять. Хочет знать, можно ли ему сделать это. Он приподнимает бёдра навстречу Эндрю и улыбается, когда тот впивается губами в его плечо, чтобы заглушить стон. Нил всё хочет и хочет. Руки Эндрю блуждают по его заднице, оттягивают резинку боксеров, и он тоже полон желания. — Да, — говорит Нил. — Да, да, Дрю– Эндрю целует его, опуская руку и стягивая боксеры с его упругой задницы. Он сжимает её, а Нил прикусывает язык, лишь бы не вскрикнуть. — Ты когда-нибудь затыкаешься? — вопрошает Эндрю. Он запыхался, согнутые руки приподнимают его настолько, что он может с силой опуститься обратно. Нил приподнимается навстречу, воруя судорожный выдох у Эндрю. — Дай мне занятие получше. Это вызов. Это число забитых мячей, обговоренное перед началом матча, и это аренда гоночной трассы в надежде, что на следующей неделе Эндрю поднимет ставку и попытается превзойти его. Они спортсмены, соревнуются без конца и края, и это не становится исключением. Это значит держаться, и держаться крепко, работать друг над другом и друг для друга. Это кусачий поцелуй Эндрю и ухмылка, которая следует за этим, соскальзывание его боксеров, и кожа, и кожа, и– Эндрю резко замедляется, одно затяжное трение кожи о кожу. Нил отпускает его, когда он отстраняется, но так неохотно, что слышит от Эндрю тяжёлое «Нил». Он, сидя на бёдрах Нила, абсолютно голый, возбуждённый, с этими растрёпанными благодаря стараниям того же Нила волосами, выглядит так, как выглядят боги перед падением. Нил тянется к нему. Он и до этого касался Эндрю. Уже почти час. Уже несколько лет до этого момента. Ему удаётся коснуться Эндрю. Он смеётся, ничего не может с собой поделать. Смеётся, потому что думает, что если не сделает этого, то может расплакаться, а он раньше не плакал. Смеётся и довольно улыбается, когда Эндрю склоняет голову и смотрит на него, распростёртого на смятых подушках и скомканных простынях, на Нила, который качает головой и любит Эндрю, чувства, наполняющие грудь, и летнее солнце. Нил любит его. Эндрю целует его ещё раз, коротко, делает глубокий вдох, проводит пальцами по шрамам. Нил любит его. В прикроватном ящике лежит лубрикант. Это не совсем недавнее приобретение, но достаточно стоящее того. Сейчас у них есть три разных вида лубриканта, в основном по вине Ники. Дешёвый бренд, с которого они начинали и к которому возвращаются, когда ищут что-то простое, знакомое, что-то, что не вызывает восторга, не кричит и не пугает. Есть тот, который Ники подарил им на прошлое Рождество, с ароматом шоколада, и который используется чаще, чем Нил когда-либо признает. Оба они на водной основе. А ещё тот, который нравится Нилу больше всего. Он никогда не расскажет, что наткнулся на него случайно, когда искал подводку для глаз в ванной Элисон, но когда пару недель спустя увидел этот же лубрикант в аптеке, то сразу купил. Тогда это был первый раз, когда они трахались без презервативов. И не последний. Эндрю знает Нила, он слегка ухмыляется и наклоняется, чтобы прижаться к нему горячим, тяжёлым и настойчивым движением. Он хватает смазку на масляной основе. — Ноги вверх, — говорит он, поглаживая пальцами тазовую кость Нила взад-вперёд. Приподняв бровь, Нил, будучи вжатым в кровать устойчивым весом Эндрю, двигает бёдрами достаточно активно, чтобы заслужить шипение, затем многозначительно смотрит на свои ноги и ждёт, пока Эндрю, ворча, приподнимается так, чтобы снова оказаться между ног Нила, а не на них. Вот теперь легче последовать его приказу. Нил поднимает ноги, обхватывая коленями плечи Эндрю, а пятки ложатся на его поясницу. Схватившись одной рукой за бедро Нила, Эндрю приподнимается достаточно высоко, чтобы удалось подложить подушку в синей наволочке Нилу под спину. И опускается обратно. — Да? Нил сжимает ноги вокруг него в знак согласия. Притягивает Эндрю ещё немного ближе, сжимая его голову между своих бёдер, чтобы ощутить реальность происходящего, прежде чем расслабиться полностью. Эндрю позаботится о нём. — Да. Они уже делали это раньше. На данный момент в их этом нет ничего такого, чего бы они не делали. Нил приподнимает бедро, Эндрю щёлкает крышкой смазки. Сначала всегда пиздецки холодно, но пальцы Нила поджимаются, в то же мгновение, как первый палец Эндрю обводит колечко его мышц и погружается внутрь. Он знаком с этими ощущениями, а его тело — тем более. Только одного пальца хватает на первые тридцать секунд «о, блять, ёбаный боже, да, да, да», а потом Нил напрягает сведённые в замок ноги, и Эндрю выдыхает горячий воздух, запечатлевая поцелуй у основания его члена. Затем второй палец, через минуту третий. Нил чувствует себя таким хрупким, как всегда, когда они переходят от стадии усердного петтинга к чему-то подобному. Кажется, что этого и слишком много, и этого недостаточно, и это хорошо, и– Эндрю целует его бедро, продолжая поглаживать его кожу большим пальцем. Взад, вперёд и снова. Пальцы, рот и Эндрю. Эндрю, Эндрю, Эндрю. Это легко произносить. Это единственное, что он знает. Вот это, и это, и это, и– Блять блять блять блять Эндрю! Нил откидывает голову назад, его горло открыто, словно зазывает укусить, один раз, второй, впиться зубами, снова, и– — Нил, — зовёт Эндрю, и подбородок Нила стукается о его же грудь, когда он резко откликается на голос. — Да? — Да. Движение вперёд, затем назад, Эндрю утыкается носом между плечом и шеей Нила, в место, где сам Нил любит прятаться у Эндрю по утрам. Бёдра плотно прижаты друг к другу, они соединены воедино. Большой палец Эндрю продолжает поглаживать его. Бёдра Нила обхватывают его талию и притягивают к себе. Близко, близко, близко. Эндрю, Эндрю Дрю! Имя Нила скрывается в том, как Эндрю впивается в его шею, в его губы. Вот оно. И это. И это. И просто они. В конце концов Эндрю отрывается от него и переворачивается на другой бок. Когда в комнате становится холодно, а Нил начинает дрожать, он разворачивается обратно. Закидывает ногу на его ногу, прижимается подбородком к плечу. Эндрю нежится так, как это может делать только Эндрю. Нил улыбается. — Тебе надо в душ, — бормочет тот. Нил фыркает. — Как и тебе. Эндрю хмыкает. — Надо сменить постельное бельё. Нил, наверное, мог бы притвориться, что уснул. Это было бы не в новинку. Эндрю бы не купился, точно не на таком позднем этапе их игры. Вместо этого он беспомощно подёргивает ногами. — О, нет, ножки-желейки. — Ножки-желейки, — передразнивает Эндрю с каменным лицом. — Секс был слишком хорошим, — ухмыляется Нил, кусая Эндрю за щёку просто для того, чтобы посмотреть, как тот прикрывает один глаз и прищуривает другой. — Идиот. — Ты уже говорил, — отвечает Нил. — Я не куплюсь на это. Так легко. Просто, просто, просто. Это всегда просто. Нил надеется, что так и будет дальше. Для них обоих всё было тяжело уже достаточно долго. — Давай, — говорит Эндрю. И в третий раз — сплошное очарование. Нил улыбается, он расслаблен, доволен и счастлив, а Эндрю всё ещё лежит на нём. — Ещё раз? Мы только закончили, но– — Идиот, — шипит Эндрю. Он перекатывается по кровати, но не толкает Нила с неё, как сделал этим утром, а падает и увлекает его за собой. Он выворачивается так, что голова Нила оказывается на рубашке, с которой он попрощался во время их путешествия из пункта А в пункт Б. — В душ, — повторяет он. — Присоединишься? Эндрю затыкает его поцелуем, а Нил смеётся до тех пор, пока губы Эндрю не становятся слишком соблазнительными и отвлекаться уже не хочется.