Horrendous

      Войдя в уборную, Роди сразу заприметил её: убогую ванну. Пристроившись в углу, она, словно вдавив овал в него, теперь гордо выпячивала лишь брюшко полукруга, зажав другой бочок в идеальные девяносто градусов. Сбоку грубой драпировкой улёгся ступенчатый подъём.       Мужчина скосил бровь в недоумении, словно здесь, один на один с этим творением, он желал унизить её и только её: это недоразумение, которого будто и быть здесь не могло ни при каких обстоятельствах, а раз уж появилось, то пусть за то поплатится. У её обладателя в самом деле не было вкуса: его еду он находил специфичной, такой, какой наслаждаться можно лишь в своём мирке, сокрытом от мира истинных гастрономических наслаждений банкой – именно что банкой, чтобы страдалец в ней вкусил своим последний ужин и не распространял боле заразу, – и теперь, оглядывая ванную комнату, в свободном пространстве которого можно было бы исполнить вальс, а после обоим участникам действа сего тут же и умыться от пота в двух раковинах, не задерживая друг друга, его взгляд настойчиво бросался обратно к этой громадине, почти возмущая своим присутствием. Слон в комнате и так и эдак, взгляни ты на выражение хоть под углом идиомы, хоть буквально.       «Не смотри на неё!». Роди приказывает мысленно, насупившись и взглянув на себя в зеркало. Почему он вообще тут стоит, чёрт возьми? «Не смотри...» – он скашивает взгляд, точно страшится, опасается, что эта чертовщина сейчас утянет её в свои воды... Почти неожиданно для самого себя он окатывает своё лицо прохладной водой – пышный кончик челки намок и сжался в тонкую иголку – и, оперевшись на столешницу при раковине, пялится в глаза своего отражения.       Взгляд, скоро зацепившись за белое пятно позади, медленно отнялся от лица, устремившись на задний план. К ванне. Для чего в ней вода?       Он и сам не заметил, как тяжёлые шаги поднесли его к нелепой конструкции. Рука улеглась на белоснежную гладь изящного, плавно согнувшегося бортика. Винсу стоило отдать должное: он держал уродину в блестящей чистоте, словно пытался компенсировать её противоестественную суть. В голову кольнули мысли о плачевном состоянии его собственной ванной: в ближайшее время вновь придётся краснеть и отдавливать свои колени перед затопленными жильцами снизу. Интересно, когда Манон вновь решит навестить его? Надо будет привести всё в порядок!... Может, Винсент всё-таки заплатит ему за сегодняшнюю помощь? Тогда он смог бы вызвать мастера... Впрочем, лучше починить все самостоятельно: тогда он сможет очаровать Её – эти руки могут не только на гитаре бренчать!... Хотя и гитара – это ого-го, это очень важно для мужчины: суметь покорить даму прекрасными стонами струн...! Ощущение прохлады выдернуло его из мечтаний, в который раз унёсшихся к любимой девушке: он наклонился и коснулся воды. На мгновение застыл, словно прежде не мог знать, каково это – ласкать воду. Лишь кончики пальцев успели пощекотать гладь прежде чем Лямори, скосив полное неудовольствия лицо, цыкнул неосознанно и отдёрнул руку с таким рвением, точно его прикосновение одарило лаской кислоту, а не воду. Он отошёл на пару шагов, показательно прижимая руку к своей груди, сжав страдальческие пальцы в кулак. Чувство странного удовлетворения холодным возбуждением пронзило грудь и живот: эта ванна заслуживает лишь такого обращения. Он был жертвой: как смела она сомкнуть вокруг него свои сети, как смела вызывать в нём желание коснуться?       Шею словно завязали в узел, как перевязали бы воздушный шарик, стало тяжело дышать: ни Винсент, ни вся эта толпа людишек в его гостиной, ни Манон – О, Манон! Её речи о любви, но вместе с тем о невозможности быть вместе, не сейчас, дробили грудь вместе с сердцем, лёгкими, мышцами и костями. Он добьётся, обязательно добьётся эту девушку, раз Ей столь угодны эти погони, но как глупы, странны были эти речи. Кажется, он и теперь не понимал: всё было так хорошо прежде! – не питали к нему ни капли уважения, смели – слишком громкое слово для того, кто позволял им "сметь", – насмехаться над ним. Он был мальчишкой на побегушках, клоуном, к которому подбегали, чтобы сдавить его красный нос, из которого раздавался несуразный звук, столь веселящий толпу. Идиот, которому о том говорили в лицо, а он и рад подтвердить то ответом невпопад!...       ...И эта ванна... о, эта убогая пародия на место, очищающее дух и тело – как она была похожа на него! Нестройная, выбивающаяся из общей композиции паскуда. Тем и бесила. Роди отвёл широкий взгляд в пол, усмехнувшись. Со стороны на него взглянешь – и вправду смешон до одури. Оттого он и был теперь удивлён, почему над ним сжалились и не трогали его кудрявых волос всех цветов радуги, а лишь за нос дёргали. Взор вновь устремился – на сей раз без страха, без омерзения – к корявому сородичу, и на непорочный бортик улеглась грузная рука, обременённая сознанием... И тем не менее, даже эта ванна была в пользовании, простаивала себе в дорогих апартаментах и до блеска намывалась. Даже это убожество, достойное с позором стоять на складе магазина, скрывая себя от людских глаз, было любимо, вальяжно разлеглось на самом видном месте, наверняка пройдя внимательный отбор шефа, занимая собой громадные площади. Он никогда не был удостоен такой чести.       А вода, застыв подобно твёрдой глади, не смея выдать своё живое существо ни единой рябью, так и продолжала хоронить в себе дно – наверняка ещё более вылизанное до блеска, и тем отвратительное. Быть может, именно его они ждали в объятия своих бесконечных вод, в ожидании клейма порока.