Золотое отражение

Чистое золото не обладает запахом и вкусом. Оно благородно и дорого — подлинность статуса читается сразу. Человек с холодной золотой цепью на запястье не устраивает скандалов. Не дергается по пустякам. Золото — апогей человеческих возможностей. Золото — универсальный материал для украшений. Золото — тот самый желтый знак на светофоре для Альбедо; символ тревоги и предупреждений. Золото — фамилия госпожи Рэйндоттир, чудо-женщины, родившей мальчика в пятницу тринадцатого сентября, за полчаса до полуночи. Золото — клеймо, которому место на самом видном месте, как можно ближе к шее. Фамилия, что душит нежную кожу колкой проволокой, — и та покрывается мурашками. На одной стороне острые ногти и свежий алый маникюр; с другой же — прикосновения разгоряченных губ, после которых кожа блестела и наливалась красным. Нет, последнее не стоит больше вспоминать. Ведь это ему не чуждо. Это родное — часть себя, которую он запер и поставил запрет на проявление. Все имеет свою цену, и непослушание не исключение. Последствия предельно ясны и высечены на лобной доли: неминуемая гибель эго, выстроенного на досках, которые в любой момент могли рухнуть. Совершенно глупая, бесчестная и тихая гибель. Не достойная ни красноречивых заголовков, ни даже банальной темы для обсуждения за обедом в каком-нибудь загнивающем издательстве. Собственная мать взглянет на то, что от него останется с недовольством, в котором тяжело разглядеть жалость. Рэйндоттир всегда, словно воск. И Сиджвин, младшая сестра, такая же. Старший — Рубедо — мог бы понять, да не станет: он, в общем-то, солидарен с ними. Что уж говорить, если и сам Альбедо хочет жить. Ему нравится собственная жизнь. Ночь сменяется днем, месяцы превращаются в года, декады в века. В свои восемнадцать он не знает страданий: каждый его день наполнен и одинаково важен. Пока приливы проглатывают материки, и отливы дарят новую жизнь, ему не исполнится девятнадцать. Разве это плохо?

«Смотри на себя и плачь»

Альбедо устал видеть в отражении бледную, как у покойника, кожу. Капилляр на щеке лопнул, из-за чего внешний вид казался ещё более небрежным. Хотелось вмазать кулаком прямо в нос этому уроду напротив: украсить такую посредственность алыми оттенками. Но подобное непозволительно — по крайней мере, не сегодня. На мероприятии нужно выглядеть презентабельно. Под «презентабельно» подразумевалось всегда одно: закрытый черный костюм, собранные волосы, лёгкий слой тона, приправленный заботливо выбранными для него румянами, и интеллигентная улыбка.

«Тебе не стыдно смотреть на себя? Ты ведь буквально кусок мяса, решивший напялить человеческую шкурку. Остаток прошедшего дня. Расскажи мне о своих мечтах, давай. Нам некуда спешить. Ты не меняешься. Стагнация хуже деградации».

В голове зазвенело. Людской гул, голос диктора на вокзале… — Я меняюсь, — запротестовал Альбедо, складывая кисти в художественный кейс. Он окинул взглядом получившийся портрет — недостаточно красиво. Пропорции чересчур академические и правильные для живого человека, который, даже сидя напротив не думал прятать саркастичную ухмылку. — Да ну? — Скарамучча встал с кровати и подошел к холсту. На журнальном столике лежал открытый скетчбук, где на двух маленьких листочках уместилось около десяти портретов с разных ракурсов. Это будоражило. — Ты даже хобби с самого детства не меняешь. Все рисуешь да учишься, рисуешь да зубришь, зубришь, зубришь, — он коснулся пальцем собственных нарисованных волос, — прическа слишком красивая для меня, неестественная. Но я поражаюсь твоей выдержки. Альбедо, нахмурившись, уставился на свои наброски. Рисование… он всегда изображал людей — просто людей. В определённых ситуациях, не более. Он всегда считал это поистине высшим из искусств человеческого существования: искреннее, уникальное, всегда разное, но при этом такое постоянное. — Несмотря на самокритику, я все еще могу объективно оценивать свое творчество. Нельзя отрицать, что техника прогрессирует, и прогрессирует как минимум третий год кряду, — он выжидающе повернулся к Скарамучче. Рассматривал уже знакомые черты лица и мысленно прикидывал соотношение пропорций — он ведь еще может достать кисти обратно и в полусонном бреду продолжить рисовать то, как Скарамучча ухмылялся, сдерживая злость. Как откровенно он насмехался, забываясь и прикрывая глаза. Хотелось запечатлеть каждую его эмоцию. Весь имеющийся и весь возможный спектр существования человека, который одним своим присутствием заставлял Альбедо забыть о перерывах и рисовать до хрустящих костяшек. Он восхищался Скарамуччей. Восхищался и ловил каждое слово — не открыто, нет, конечно. Скорее каждое случайное движение кисти, каждое брошенное впопыхах слово, каждая встреча взглядов — все оставалось на "жестком диске" дольше положенного. Мариновалось на переработке, крутясь снова и снова, чтобы, изжив себя полностью, уступить новой порции забавнейших человеческих эмоций. — Мы ровесники, Бедо, — полушепот проникал куда-то глубже души, и Альбедо замер, перестав даже моргать. — Мы на одной планке даже по статусу, — Скарамучча внимательно смотрел ему в глаза, — но всего одна деталь, и мы уже не так уж похожи, скажи? Ты тут сидишь, все пытаешься своё счастье нарисовать, годами технику какую-то свою вырабатываешь. Думаешь, конечно, что хочешь. И пока ты думаешь, я буду счастлив по-настоящему, здесь и сейчас. Альбедо в сотый раз оглядывал свою комнату, лишь бы избежать стоящего рядом Скарамуччу. Горло пересохло, и он нервно сглотнул, почесывая шею. Не поворачиваясь уже из принципа. Ему достаточно было лишь краем глаза увидеть, как приклеенная ухмылка сползает с лица Скарамуччи, чтобы вновь вызывающе посмотреть ему в глаза. — Ты просто девиант. — Не-а. Я просто делаю, что хочу. Могу хоть в Снежную отправиться завтра, могу напиться до блевоты, могу заработать состояние и за день его просрать. Я же вижу, ты хочешь быть простым, свободным человеком. И не надо тут только оправдываться статусом матери, положением семьи, и что ты там еще придумаешь.

«Не оправдывайся тем, что боишься подвести человека, который с самого детства любил в тебе только свою фамилию».

Холодная вода попала в нос, и горло защипало, — Альбедо всегда умывался небрежно, давая себе пару пощечин, так, что щеки быстро краснели. Ныряя в семейном бассейне, старался не дышать так долго, что голова начинала болеть, и грудь, казалось, вот-вот разорвется. — Ты долго? Мама уже в гостинной, — послышался глухой голос за дверью. Когда желание разбить зеркало становилось невыносимым, приходила Сиджвин. Так получалось, что она всегда появлялась в нужный момент, и Альбедо, устало опуская голову, отстранялся от зеркала. — Выхожу. Гостиная вся пропахла каким-то кислым диффузором от популярного модного дома. Лаванда с привкусом ещё неизвестной Альбедо химозины заползала сразу в желудок, отчего есть утку совсем не хотелось. Видимо, Рэйндоттир была того же мнения — довольно резко она переключилась на свой телефон, то барабаня по дисплею, то хмурясь, отодвигая дисплей дальше от лица. — Альбедо, когда Рубедо должен вернуться? — тон ее привычно ровный и беспристрастный. Слова тянулись, как мёд, намотанный на ложку, словно она забывала, что должна сказать, и всего на миллисекунду, но задумывалась, прежде чем продолжить. — Билеты на паром у него на двадцать второе, потом поезд из Ли Юэ на тридцать первое, — фразу отчеканил машинально. Рэйндоттир не любила, когда ответ приходилось ждать дольше положенного. Альбедо знатно удивился, когда заметил, что мать слегка покусывает губу — она никогда не использовала язык тела, держа под контролем не только все вокруг, но и, в первую очередь, себя. — Ему нужно возвращаться: Мико намекает, что через два дня протесты станут сильнее... Хорошим это явно не закончится, — она вновь нахмурилась. — Не хочу, чтобы он вляпался в какую-нибудь историю с местными вояками. В районе щитовидной железы неестественно задавило. — А что там случилось? — Сложно сказать. Клан Камисато планирует судить семью Сегуната. Не повезло их роду, конечно, очень... словно прокляты, — пальцы задумчиво отстукивали мелодию. — Макото ведь, если помнишь, тоже расстреляли, Скарамучча… ну, сам знаешь. Теперь и Сёгуну покоя не дают, и Эи. В общем, позвони брату, скажи, что диплом подождёт — всегда успеем сделать.

«Скарамучча… сам знаешь».

— Я о тебе ничего не знаю, но ты мне как родной. Альбедо наблюдал, как волны одна за другой набрасывались на босые ноги и тут же ускользали сквозь пальцы. Скарамучча стоял сбоку, руки по бокам, взгляд устремлен вперед. Он не любил лишние слова, комплименты и десерты, которыми Альбедо из вежливости угощал его после утомительного рабочего дня. Вместо слов он предпочитал действия, поэтому Альбедо совершенно не удивился, когда уже позже эти плотно сжатые в саркастичную гримасу губы коснулись нагретой солнцем кожи. — Слышишь? Позвони Рубедо. Не слышал. Слышал только шум моря, только…

«Я просчитался, прости».

Когда Рэйндоттир стукнула кулаком по обеденному столу, Сиджвин едва не упала со стула. Отрезвляет, словно пощечина — Альбедо не шелохнулся, осматривая гостиную. Конечно, никакого залитого солнцем берега. Он ковырял серебряной вилкой румяное мясо, и вокруг тошнотворно длинные атласные шторы, отполированный мраморный пол, авторский узор на скатерти. И холодное, бескомпромиссное постукивание ногтей по дисплею.

***

Альбедо проклинал день знакомства со Скарамуччей: тот злополучный урок физкультуры, на котором новенький случайно зарядил мячом прямо ему в нос. То, как высшие силы решили свести их — как минимум издевательство, если не покушение. Время шло, и неуклюжий новичок стал чаще задерживаться у них в гостях. Всё чаще его силуэт оставался не только на толстых ватманах, но и в воображении Альбедо. Сколько изрисованных блокнотов хранилось в ящиках под кроватью — страшно представить. Но музы не терпит ожиданий. Скарамучча — его источник сил. Наблюдая, как он держался на плаву, как беззаботно разбрасывался часами своей жизни, — Альбедо растворялся. Он всё ждал, когда появится это едкое чувство зависти? Может, безразличие? Но дни шли, а он видел перед собой лишь самоуверенную ухмылку; чужака, который в чужой стране беззаботно прикидывал килограмм свежих фруктов на рынке. И единственное, чего Альбедо хотелось — подойти настолько близко, чтобы чувствовать его дыхание на своей коже. Стать частью единого целого, почувствовать недосягаемую свободу хотя бы на кончиках пальцев. И это почти произошло. Когда Скарамучча проводил руками вдоль спины; когда горячее дыхание касалось плеч, и пальцы случайно царапались, цепляясь за бёдра, — Альбедо задыхался, жадно глотая ртом воздух. И в голове настойчиво крутилось: почему он это делает? Что чувствует? И чувствует ли вообще? Альбедо чувствовал, как податлива собственная личность; и как напористо Скарамучча продавливал её под себя. В мутном взгляде он видел это упрямство — назло, напролом — он понимал его, как никто другой не смог бы. И поэтому, будь он на месте Скарамуччи, то ощущал бы к себе лишь жалость. Безусловно, это чувство невозможно было упустить. Вдвоем они, казалось, обретали единую человеческую сущность. Одно целое, сшитое кем-то неизвестным прозрачными нитками, так аккуратно, что не видно ни швов, ни границ. И свое отражение смотрело на него так ехидно, что Альбедо не мог оторваться: это зеркало пугало также, как завораживало. Впервые за много лет он смог увидеть себя по-настоящему. За пару лет они оказались друг другу ближе, чем того допускало приличное общество. Словно путник в пустыне, Альбедо, жадно черпающий воду, высасывал из Скарамуччи слово за словом, рассказ за рассказом. И тот говорил, с присущей лишь ему энергией; с акцентами, которые любой другой пропустил бы. Под непроницаемым взглядом Рэйндоттир хотелось уже, наконец-то, признаться. Она ведь читала Альбедо не хуже телепата — так что скрывать? Чем дольше она провожала их взглядом, тем больше крепло желание развернуться, нагло уставиться на нее в ответ и сказать то, что она давно прочитала: да, ему нравится прикасаться к чужому телу. Нравится, когда солнце переливается в чёрных прядях. У него учащается дыхание, когда их пальцы случайно касались при ходьбе, и, стоило услышать знакомый голос в толпе, как улыбка появлялась сама собой. И даже такое признание, казалось, совершить проще, чем собственноручно поставить крест на лбу, выстрелив одновременно. Альбедо четко помнил каждое слово. Наигранное безразличие и натянутую улыбку, которую Скарамучча держал до самого конца, как стойкий солдат. «Я просчитался, представляешь? — натянутая, болезненная улыбка. Гул чаек — надоедливый, как никогда. Слова Скарамуччи тонули в нём. — У всего есть рамки. Вот и моя хвалёная свобода, как оказалось, не способна за эти рамки выйти». У нищеты нет такого понятия, как досуг. Среднего класса существовать не должно. А свобода, доступная избранным, заканчивается точно также, как и свобода бедняка. Лишь существо без морали и желания, без глаз и обаяния способно жить в таком мире. Альбедо прекрасно знал, что бедняк убьет за надежду на счастье, как убьет и богач. Человек, слабый и эгоистичный, не способен закрепиться в таком мире. Но Скарамучча всегда был для него больше, чем просто человек. Для Альбедо он стал этой самой надеждой, когда как для Скарамуччи никакой надежды стать счастливым больше не существовало. На официальном документе машинным почерком указано всё, что теперь может быть важно: семья и политическая позиция. Социальная неудовлетворённость поднялась до такой степени, что отсутствие в стране сына бывшего монарха может разогреть протестующих до состояния вооруженных митингов. Они оба знали, что учёба заграницей, недельные экскурсии и походы, пьяные выходные и свежий лесной воздух по утрам — не больше, чем отвлечение внимания. Свобода растворилась, стоило лишь раз известной фамилии всплыть в негативном ключе. Альбедо сидел в таверне, когда Скарамучча засомневался впервые. Бар был небольшим: двухэтажное здание, довольно тесное и пропахшее пивом до самых досок. Поддатый мужичок, без конца бросавший монетки в музыкальный автомат, и пьяная брань, заглушавшая джаз-рок. — Ты вбросил одну фразу и молчишь минуту, — Альбедо постарался выдавить улыбку. Но интонация всё равно выдавала его волнение. Конечно, Скарамучча — тот ещё интриган, но даже он уже должен был сообразить — что-то не так. — Будем брать виски? Альбедо устало вздохнул. — Будем. Скарамучча ничего не сказал. Стакан за стаканом, и музыка становилась громче, насыщеннее. Улыбка Скарамуччи двоилась и расплывалась. И всё казалось возможно, вообще всё. Весь мир для них податлив, как пластилин, и существует, только когда они вместе. Зачем говорить о будущем, когда им настолько хорошо? Можно обсудить что угодно: проходящего мимо кота, идеи для будущих рисунков, на которых Скарамучча будет вызывающе смотреть в глаза художнику. Запланировать поход к утёсу Звездолова и прошвырнуться по рынку в Ли Юэ на ближайших выходных. — А завтра уже не будет, — Скарамучча улыбнулся и тут же, приходя в чувства, похлопал себя по щекам. — Что? — Не будет у нас завтра.

***

— Встретишь брата? Кейя уже ждёт у ворот. В голове помутнело, и вокруг всё — серое, блёклое и размытое. — Хорошо. Туман опустился настолько низко, что крыша особняка полностью в нём растворялась. Альбедо коротко кивнул шофёру. Пока он старался разгладить складку на новой толстовке, из динамика успело тихонько прошуршать около семи песен. Не хотелось признаваться, но он насчитал ровно двадцать три минуты и сорок секунд. Даже сквозь плотные тучи солнце слепило. Альбедо зажмурился, привыкая к миру без тонированных стекол: толпы безостановочно сновали по вокзалу, и рабочие, словно вьючные яки, нагруженные чемоданами, спешили к последним вагонам. Резкая боль резанула по желудку, то ли от напряжения, то ли от аромата свежего хлеба. Механический голос диктора бубнил над головой, и от сквозняка руки покрывались мурашками. Если бы можно было распилить свой череп, подобно десятку несчастных лягушек в лаборатории, и вытащить головной мозг, чтобы поставить банку где-нибудь под треклятой седьмой платформой. Стыдно признаться, сколько бы он отдал за такую операцию над своей душой. Законсервировать бы её под многолетней брусчаткой — может, после этого толстокожести прибавится. Но на седьмой платформе показалась светлая макушка, и Альбедо на ватных ногах двинулся к брату навстречу. — Думаю, я смогу приехать, — Альбедо сжимал своё запястье до онемевших пальцев. Не отводил от Скарамуччи взгляд: забыть такие колоритные скулы — незаконно. Боялся, что наспех уложенные волосы станут получаться слишком идеально, и хитрый прищур сменится стеклянным взглядом гипсовых голов. Если от него останется лишь смутный силуэт, а запах крепкого чёрного чая исчезнет даже и из воспоминаний, Альбедо не сможет сесть за мольберт снова. — Кому ты врёшь, — ухмыльнулся Скарамучча. — Давай просто примем тот факт, что это финал. И не надо делать вид, будто не в курсе про закрытие границ. Тешь себя надеждами, конечно, сколько хочешь, но я в этом участвовать не согласен. Дикторша предупредила о скором прибытии экспресса из Ли Юэ. Казалось, сердце стучало где-то в глотке, и, выпрыгни оно сейчас, Альбедо бы не удивился. — Ради приличия мог бы ответить, что будешь ждать. — Не буду. Альбедо слышал, как поезд приближается. И с каждой натянутой, как струна, секундой, силуэт Скарамуччи казался всё ярче, желаннее. Всё более недосягаемым. Он не мог обидеться на него, даже после того, как тот молчал вплоть до прибытия на вокзал — не мог, не сейчас. То, как Скарамучча оглядывался, то и дело сверяясь с часами. Как избегал смотреть в глаза, и прищуривался, то ли от солнца, то ли по привычке, не решаясь подойти ближе. Альбедо не был слепым: он видел, что так легче. Что в этом был весь Скарамучча — бросить резко, внезапно. Так, чтобы заполнить пропасть бессмысленными диалогами, и не осталось времени на настоящее. Альбедо не видел в его взгляде себя, и от этого в груди всё отчаянно сжималось, словно готовясь к очередному погружению. — Почему? Он шагнул навстречу, и Скарамучча не отстранился. — Жить хочу, а не ждать тебя. Альбедо понимающе кивнул. Многолетний анализ человеческих чувств подсказывал, что это должно быть обидно. Но обижаться на себя — это несусветная глупость. — Жить, говоришь? В удушье Камисато? — бессмысленный ход, чтобы потянуть время. Чувства Скарамуччи болезненно отдавались где-то под собственным солнечным сплетением, яркие, насыщенные и такие знакомые, что Альбедо впервые отвел взгляд. — Может и не жить, а висеть на эшафоте. — Да, — Альбедо медлил, пробуя фразу на вкус. — Судьба семьи — это наша судьба. Скарамучча утвердительно кивнул, то сжимая, то разжимая кулак: сквозняк растрепал его волосы, и морщинки в уголках глаз стали заметнее. — Чем будешь заниматься? — поинтересовался он. — Рисовать. — То есть, убегать от реальности. Альбедо не хотел отвечать. Оба знали, что Скарамучча прав, и всё было так: рисуешь неидеальные черты идеального человека. До сияющий силуэт с худыми запястьями и выразительно вздёрнутым носом: как бы ему жилось в выдуманном мире? В реальности, которую Альбедо так старательно возводил, кирпичик за кирпичиком, прячась в своей комнате долгие предрассветные часы. Какой была бы судьба этого творения, если он оторвёт от себя кусочек и подарит ему, безвозмездно, как своему творению? Как полноценному продолжению себя самого. Лишь бы эти бережно обведенные углём глаза продолжали смотреть на него со страниц блокнота. Поезд стоял, и толпа толкала их, задевая плечи, сумку, наступая на ноги. Но ни один не слышал ни возмущений, ни просьб — лица сливались в одно серое месиво, и лишь горький комок напоминал, что Альбедо действительно здесь. — Ты очень долго был бесхребетен и жалок, — произнёс, наконец, Скарамучча. — Почему был-то? — Потому что ещё через время ты станешь лирическим героем. Ублюдком, который ни своих чувств не понимает, ни чужих. Поверь, мой отъезд пойдёт тебе на пользу. Альбедо положил руку ему на плечо: — Мне жаль, — он попытался улыбнуться, но вышло что-то невнятное. — Не пропади там. Слова давались тяжело, неестественно тихо. Скарамучча поднёс руку к лицу, загораживаясь от солнца. Смотрел в упор, а не за спину — тёмная радужка почти сливалась с широкими зрачками, и от этого взгляда Альбедо поёжился. Рука безвольно сползла с плеча. — А ты смотри на себя почаще, — поправил сумку на плече и развернулся. Альбедо уже шагнул следом, но замер, споткнувшись о какую-то банку. Надо ли? Может, это и есть конец? Скарамучча ушёл, хотя до отбытия оставалось ещё с десяток минут — вот что значит подводить черту? Смазано, как после пьянки. И голова болела едва ли меньше. Но среди толпы, спешащей к поезду, чёрной макушки не было. Альбедо не мог сказать точно, что он чувствовал по этому поводу — он обессиленно рухнул на диванчик в ближайшей забегаловке. Выцветшая обивка когда-то была красной, но сейчас от неё осталось лишь едва заметное рыжеватое месиво. Альбедо бессмысленно смотрел в кружку; от тремора чёрный кофе трясся и слегка пузырился. Это, конечно, пройдёт. Как прошло детство за высоким забором, и как проходят скандалы по вечерам. Он перебирал по кружке пальцами: когда указательный начинало жечь, он поднимал его и так по кругу, пока кожа не покраснела и не начала покалывать. Это чувство тоже пройдёт — он-то должен это знать, как никто. Но облегчения от этой мысли не прибавлялось. Просто никак, просто муторно и слизко. Если бы он знал, что паром, на который сел тогда Скарамучча, не доплывёт, догнал бы его поезд. Придумал бы причину, чтобы отсрочить приговор. Хотя бы обнял на прощание — ведь так поступают люди. Так поступали десятки, сотни парочек на перроне, так поступали пожилые родители, так поступали маленькие дети, сломя голову бегущие к отцам на руки. И лишь Рейндоттир никогда так не делала — Альбедо, как назло, последовал ее примеру в самый неподходящий момент. Разве такое могло произойти с ними? Спустя сотни часов, проведённых за разговорами в пропахшем табаком баре. Подошёл бы он в тот проклятый день, после урока физкультуры, чтобы выяснить отношения, если бы знал, что потом будет? Зачем они вообще начали? Почему Рэйндоттир позволила?.. Вопросы лезли друг на друга, не успевая даже до конца сформироваться. Казалось, ещё немного, и его просто вырвет — он с опаской поднял голову, когда вдруг над ухом раздался знакомый голос: — Как ты? Рубедо подошёл очень тихо, приобняв брата и похлопав по спине. — Хорошо, — Альбедо не отводил взгляд от тонущего в закатных лучах парома. Больше старший брат ничего не сказал: поездку в двадцать три минуты и сорок секунд скрасили очередные семь песен, ненавязчиво завывающие из динамика.

«Смотри на себя и плачь»

Время не лечит — лишь стирает воспоминания. Делает из знакомых лиц призраков, иллюзии, со смутными, размазанными чертами и отталкивающими изюминками. Запахи больше не приходят в кошмарах, и, услышав случайно в толпе такие до боли знакомые духи, ты лишь обернёшься. Пахнет пылью. Настоящее обречено остаться в прошлом навсегда. Таков порядок вещей. Но Альбедо слишком любил рисовать: не мог выкинуть из памяти родинку у правого глаза, уложенные на праздник, тёмные волосы и вечно пустую кружку с чаем на тумбочке. Он мог в подробностях пересказать каждый проведённый вместе день, но что толку, если те неподдельные эмоции навсегда похоронены под толщей воды? И противный голосок из подсознания спрашивает, сколько еще будешь здесь гнить? Сколько будешь пытаться загладить свою карму? Альбедо не знал, что на это ответить. Подходя к зеркалу, он задерживал дыхание — все чувства обострялись, словно Он снова видит себя в тёмных, хитрых глазах, и не мог оторваться. Часы превращались в дни, и желание второй раз сломать отражению нос возрастало. Когда братья вернулись, Рэйндоттир не было. Значит, можно дать себе время забыться и продолжить рисовать Его. Кроме своего же отражения некому будет укоризненно буравить исписанные листы взглядом.