Пионы и немножко нервно

Иван не помнит, как конкретно они познакомились, когда начали общаться не на уровне "привет-привет-как дела", а на каком-то более глубоком, но при этом на понятном только им двоим. Он не помнит, как отдельные слова и фразы стали напоминать ему о мягкой и скромной улыбке, о нежных и ухоженных женских руках с аккуратным маникюром. Да и в принципе Гончаров слабо помнит, в какой момент ему стало до одури приятно и привычно думать о ней, о милой мисс Олкотт. Но сейчас он с какими-то очень тёплым чувством стоит в дверном проёме с подносом, на котором — чайный сервиз, и не решается спугнуть эту маленькую фею, которая совсем робко, ещё не осмелев, играет на фортепиано. Да, инструмент уже чуточку фальшивил, но это не мешало Мей извлекать из него самые нежные звуки, прямо как она сама. Она ровно держала спину, наигрывая что-то незатейливое и одновременно невероятно нежное и необычное. Но при этом темп как будто из-под палки гнали, от чего Иван всё-таки опускает поднос на чайный столик и подходит к блондинке сзади, слишком заботливо убирая выбившуюся прядку за ушко. Сразу же Олкотт дергается, напряжённо держится, как струнка, но после расслабляется в мужских руках, которые начинают осторожно сминать хрупкие девичьи плечи. — Мисс Олкотт, Вам стоит немножко расслабиться и расслабить руки. Вы из-за чего-то невероятно сильно их зажимаете. — Неужели это так слышно? — Увы, это так. Но даже с зажатыми руками у Вас слишком чудесно выходит. Парень был готов отдать многое, лишь бы вечно видеть эти нежные порозовевшие щечки, которые цветом больше походили на персик, и скромную, мягкую улыбку. Но тут эта мягкость сменяется на такое же очаровательное озорство, а сама девушка подбирает свою юбку и по-детски кокетливо произносит: — Покажите, как надо, мистер Гончаров, — она всё ещё очаровательно запинается на его фамилии. — Ох, нет-нет, я совершенно не умею играть. — Не смейте мне лгать! — деланно-строго произносит Луиза, пока в глазах танцуют игривые и озорные искорки. — Хорошо, только не кричите, я Вас пугаться начинаю, — шутливо произносит Иван, разминая пальцы и на пробу прикасаясь к клавишам, пока блондинка затаила дыхание. Игра этой же мелодии из-под пальцев Гончарова другая. Конечно же добрая, но нету такой беззаботности. Но Луизе очень даже нравится. Ей нравится зачарованно смотреть на сильные и расслабленные пальцы, нравится сидеть рядом и вслушиваться в каждую ноту. Гончаров такой… такой нехороший, лгал ей всё это время, что не умеет играть, а затем она совершенно случайно услышала, как он играет. И тогда девушка была и восхищена, и зла одновременно. Но пообещала хранить этот маленький секретик взамен на "безлимитное прослушивание его чудесной игры". — Не хотите ли попробовать так же, мисс? — Только под Вашим чутким руководством. Так аккуратно накрывать девичьи руки — интимно. Подчиняться каждому ее вздоху — интимно. Но он мягко и постепенно берёт инициативу на себя и помогает нежным ручкам более расслаблено играть. И это выходит так чудесно, так приятно, что Иван уверен, что будет целую вечность хранить этот момент. Конец мелодии становится немного печальным, так как хотелось касаться Олкотт и дальше. Но он лишь мягко улыбается, разворачиваясь к ней лицом и поднимая ее ручки к губам. Мей смущенно розовеет, когда парень бережно целует обе тыльные стороны ладошек. — Великолепная игра. Я сражён наповал Вашим умением чувствовать инструмент. — Ох, ну бросьте. Без Вас бы ничего и не вышло. Но благодарю Вас, льстец, — девушка приулыбнулась, получая поцелуй в костяшку. — А теперь позвольте Вас утянуть пить чай, а то он нас заждался. И так, к слову, Ваше домашнее печенье восхитительно. Можете дать рецептик? Уж больно оно хорошо. — Конечно, но давайте после нашего скромного чаепития. Потому что Ваш фирменный чай слишком хорош, чтобы о нем забывать. Они садятся на мягкий диванчик, затем Гончаров, как истинный джентльмен, ухаживает за дамой, подавая ей томик сонетов Шекспира и фарфоровую чашечку. Сам потом отпивает немного чая вприкуску с домашним печеньем с шоколадной крошкой, а затем их игра продолжается. Только сейчас уже Иван называет любое число от одного до ста пятидесяти четырёх, а затем, после прочтения сонета, они пускаются в бурные обсуждения. — Правила Вы знаете. — Пускай будет… Берите с конца, сто сорок второй. — Как-то далеко, в прошлый раз девяносто седьмой был. — Просто решил свой любимый назвать. Луиза одарила юношу мягкой улыбкой, а затем начала читать: — Любовь - мой грех, и гнев твой справедлив. Ты не прощаешь моего порока. Но, наши преступления сравнив, Моей любви не бросишь ты упрека. Или поймешь, что не твои уста Изобличать меня имеют право. Осквернена давно их красота Изменой, ложью, клятвою лукавой. Грешнее ли моя любовь твоей? Пусть я люблю тебя, а ты - другого, Но ты меня в несчастье пожалей, Чтоб свет тебя не осудил сурово. А если жалость спит в твоей груди, То и сама ты жалости не жди! — М. Довольно жестоко. — Он всегда был таким. Но отчасти мне его жаль, коль это от всего сердца. — Нечего жалеть. Он сам решил любить замужнюю девушку. — Но ведь мы не выбираем в кого влюбиться. Поэтому лучше будет просто попытаться принять эти чувства. И вообще, — дальше уже пошли рассуждения о том, что есть любовь. А Иван лишь восторженно наблюдал за девушкой, не отваживаясь перебить и помешать ей говорить. Ведь сейчас она особенно прекрасна, когда, едва отпивая чай, пытается доказать ему, что всё же герой, от чьего лица ведётся повествование, заслуживает жалости. Ее русые кудряшки растрепались, а бирюзовые глаза блестели и горели идеей. Даже через очки он это видел. И с мягкой улыбкой слушал ее. Всё-таки, пока все сонеты не закончатся, Гончаров может наслаждаться такой картиной. И он чувствует, что что-то донельзя тёплое сворачивается в груди при виде рассказывающей девушки. И… Блондин даже не знал, рад он этому чувству или нет. Без каких-либо вопросов он был рад любить именно Луизу, но… вдруг она любит другого? Он же слышал однажды. И увы, запомнил это. Запомнил, что она влюблена. Но тут он заметил, что Олкотт уже пару минут зовёт его. — Мистер Гончаров, отзовитесь же! — Извините, немного задумался. Он смотрит на всё вокруг, лишь бы не выдавать свой влюблённый взгляд. Почему-то только сейчас он понимает, насколько спальня-гостиная у Олкотт уютная. Только сейчас Иван понимает, что кружево на диване, которое он теребил, будучи в первый раз в гостях у девушки, не простое, а с аккуратностью и вручную связанное. Только сейчас блондин видит, что лампа у неё — в форме подсвечника, такого, как в замках, а свет от лампочек-свечек тёплый и мягкий. Только сейчас почему-то он видит, что у неё шторы — розовые и льняные — подвязаны бантиками. И у неё очаровательные подсвечники с нежно-розовыми свечами. А на ее туалетном столике, справа от овального зеркала с рамой в винтажных золотых завитушках, стоит белая и почему-то пустая ваза. И Гончаров поддаётся мимолетному порыву и поднимается с дивана (какие же на нем были мягкие подушки!), а на недоуменный взгляд девушки лишь подаёт руку. — У Вас ваза пустая. — Ну… Не могу понять, как она связана с причиной Вашего резкого подъёма. — Позвольте я за Вами очень аккуратно поухаживаю. Какие цветы Вы любите? — Даже не смейте! — смущенно и возмущённо восклицает смутившаяся Олкотт. — А вот посмею. Так какие же? Иначе возьму на своё усмотрение. — Ну не стоит, зачем же тратить на меня деньги, мистер Гончаров? — Потому что Ваша радость мне очень греет душу. Да и в принципе, я и так помню, что Вы любите пионы. Подождёте меня пару минут? — Возьмите хоть ключи. И пальто накиньте. И минутку, не убегайте так быстро! — крикнула девушка вслед убегающему в коридор парню, а затем подрывается с места и спешит за ним. Там Луиза с причитаниями и сетованиями укутала Гончарова в свою шаль, после чего всучила зонт и взяла с него заверения, что он обязательно вернётся как можно скорее. И тогда Олкотт уходит на кухню, чтобы приготовить ужин, ибо одним чаем да печеньями нельзя наесться. Дождь идёт, но влюблённый Гончаров лишь улыбается, раскрывая зонт и понимая, что Олкотт заботится о нем. Но только в цветочном Иван понимает, что впервые начал нервничать из-за небольшой мелочи. И тот факт, что их прощание было больше похоже на прощание семейной пары, немного смущал парня. Выбирая своей избраннице цветы, он всё-таки волновался, потому что вдруг Мей не понравится? Вдруг он и вправду не так запомнил, какие ее любимые цветы? Но он всё равно уверенно говорит, что ему нужен пышный букет пионов. А продавщица лишь мечтательно вздыхает, собирая ему букет, пока Иван думал лишь о ней, о его милой сердечной подруге. Букет оплачен, а Гончаров думает о том, что чем-то сейчас походит на Маяковского, потому что его великолепное стихотворение "скрипка и немножко нервно" стало "пионы и немножко нервно", ибо нервничал Иван не немножко. Он немного дрожащими руками достаёт ключи с милым брелочком-котиком, что заставляет его чуточку улыбнуться. Всё-таки Мей милашка. И ничто его не заставит думать по-другому. А в коридоре его встречает вкусный запах запечённого картофеля и курицы с каким-то интересным соусом. Иван возвращает ключи на их законное место, на полочку в коридоре, между рамочкой, где было их совместное фото, и какими-то французскими духами. Мокрая обувь ставится на специальный коврик, а пальто он вешает на вешалку над этим же ковриком. И только потом он восклицает: — Мисс Олкотт, я вернулся! Это до боли было похоже на что-то до боли семейное, что-то вроде "милая, я дома", от чего Гончаров сам немного розовеет. Но увидев такую домашнюю Луизу, он не может сдержать умиленной улыбки. Она, в своём белом кружевном фартучке, в этих больших пушистых розовых тапочках, с небрежно закреплённым обручем и лопаткой, кажется непостижимо домашней. Но ее скромная и восхищенная улыбка при виде нежно-розовых цветов говорит о том, что да, Гончаров угадал. — Ох… Ну Вы, конечно, упрямец… Но спасибо Вам огромное. — На всё пойду ради Вашей улыбки. — Не льстите же, — с легкой улыбкой отвечает Олкотт, поправляя очки, а потом и заправляя длинную голубоватую прядь парню за ушко, — мойте руки и идите на кухню. Цветы на тумбочку положите, сейчас я лопатку отложу и поставлю их. Луиза легонько подталкивает Ивана к ванной, после чего убегает на кухню, оставляет там лопатку на подставочке, которая была на розовой столешнице в мраморных разводах, а затем спешно приносит вазу и наполняет её водой, после чего прижимает пионы к груди, с трепетом вдыхая запах, потом ставит их в эту вазочку, во время того, как Гончаров с лёгким трепетом наблюдал за ней. Затем прошёл и сел за круглый стол из хорошего темного дерева, пока Олкотт ставила тарелки с едой и чашки на стол. — Вы словно цветок пиона, мисс Олкотт, — задумчиво произнёс Гончаров. — От чего именно пион? — Луиза села напротив, снимая и откладывая фартук. — Нежный цветок с ажурными лепестками, но при этом крайне закрытый за множеством лепесточков. И именно розовый пион, который является символом романтизма и влюблённости. — А не думаете ли Вы, что тот, кто дарит, показывает пионами свою влюбленность? — А… — Иван замолк, порозовев, и наколол запечённую картофелину на вилку. Луиза лишь хихикнула, вернув очки на переносицу, и приступила к ужину, пока блондин лишь пытался попробовать совладать с собой. Вероятно, Мей поняла, она же не глупая девушка. Но продолжили ужин они уже в тишине, что, в принципе, было лучше, чем всякие разговоры. Ибо готовила Луиза отменно — курица пропеклась просто восхитительно, а картофель не был страшно сухим. Соус не перебивал вкус мяса, а лишь наоборот, раскрывал и дополнял его. От чего Гончаров приулыбнулся — она такая очаровательная хозяюшка. Но немножко неаккуратная. Он уже минуту сверлит взглядом нежную щёчку, на которой было маленькое пятнышко от соуса. И Иван не может сдерживаться больше — он аккуратно лизнул свой палец, а затем принялся оттирать капельку, забыв, что вообще-то, есть салфетки. А Олкотт сначала удивленно вдохнула, а затем замерла, не мешая процессу. А после Гончаров, как ни в чём не бывало, убирает руку, слизнув с неё соус, чем окончательно вводит в краску бедную влюблённую девушку. Но ни он, ни Мей ни слова не проронили до конца трапезы. Только в конце парень аккуратно сложил приборы и, откашлявшись, сказал: — Великолепный ужин. Я бы даже сказал, бесподобный! Я в восторге. — Ну не преувеличивайте, смущаете меня. На я безмерно рада, что вам понравилось. — Вы, вроде как, упоминали, что у вас есть возлюбленный, верно? — Вы и это запомнили? — Я помню многие мелочи, которые касаются Вас. Так вот, Вы бы сразили его наповал одним только умением готовить. — Спешу Вас обрадовать, ему уже нравится, как я готовлю. Гончаров не до конца понимает этот намёк, но лишь нежно улыбается, ловя такую же улыбку в ответ. Правильно понял, он тоже не далёкий человек Луизе. — Ну тогда прелестно. — Ах да, мистер Гончаров, совсем забыла Вас поставить в известность. Вы останетесь на ночь со мной, потому что в такой ливень я Вас не пущу никуда. — Ну… Честно говоря, я не особо-то и против задержаться у Вас, но не помешаю ли я Вам? — Ни капельки, из-за этого точно переживать не стоит. — Давайте я хоть посуду помою, мисс Олкотт, мне перед Вами крайне неудобно. — Всё в порядке, я сама Вам предложила, Вы на моё решение совсем никак не влияли. А посуду оставьте, я сама. — Нет, не нужно, позвольте мне Вам помочь. Иван всё-таки перехватывает стопку посуды и идёт к приятной раковине матового кофейного цвета. Из крана бежит вода, а Луиза что-то там бурчит по поводу "упрямых мужчин", уходя расстилать кровать на двоих. Они как-то уладили вопрос со спальной одеждой, с кроватью, с душем — как-то совсем гладко и без вопросов. И сейчас они лежали по разные стороны кровати под одним одеялом. Очки Луизы лежат на тумбочке рядом, а между ними ситуация как в бульварных французских романах, но зато Иван понимает, что всё это смущение реальное. И колотящееся сердце, и робкие взгляды, которые он изредка бросал на отвернувшуюся девушку, и скрывание тихих влюблённых вздохов — всё это оказалось реальным. И Гончаров осторожно отворачивается, чтобы не смущать хозяйку квартиры. Но буквально через минуту он чувствует, что Мей сзади прижалась к его спине, немного робко укрывая парня поплотнее и немного напряжённо оставляя руку поперёк живота. Ну, раз она не против, то Иван же тоже может проявить инициативу? И тут он слышит робкий шёпот: — Вы… вы не против? — Ничуть. Повернувшись и обняв в ответ, произносит Иван куда-то в русую макушку. Он осторожно смещает руку на талию, немного неумело, но невероятно близко прижимая девушку к себе. Казалось бы, кровать была довольно большая, ещё и с балдахином, чтобы у лунного света не было никакой возможности потревожить сон, а они жмутся ближе друг к другу. И во всей этой обстановке он чувствует на себе взгляд бирюзовых глаз, после чего и тот же немного смущенный шепот: — М-мистер Гончаров… — Я считаю, что для людей, которые вместе делят вот так кровать, мы слишком много общаемся на "Вы". Просто Иван. — Тогда… Иван, могу ли я, — имя отдавалось чем-то до безумия приятным на языке, — могу ли я поцеловать тебя? — Я только за, — шепчет он в ответ и первым накрывает её губы своими, мягко сминая. Иван готов убеждаться вновь и вновь, что он влюблен в очаровательную девушку. Луиза мягко и нежно целуется, а ее губы на вкус отдают персиком. Очаровательная. Он совсем не отследил тот момент, когда стал нависать над Олкотт, расцеловывая лебединую шейку. Но Иван не был против, ничуть. Ему доставляло крайнее удовольствие вот так вот целовать ее, не смея оставить свой след на этой фарфоровой коже, нежно касаться, подчиняясь каждому её вздоху. Он хочет оставить хорошие воспоминания, полные наслаждения, поэтому Гончаров аккуратно стягивает с девушки спальное платье, после чего целует родинку на ключице. Затем, прежде чем продолжить, парень наклоняется к розовому от смущения ушку и тихо произносит: — Если я зайду дальше, ты не будешь возражать? — Нет, не буду, будь только нежен со мной, прошу… Слова давались ей тяжело, ведь ласки-то продолжались. Иван осторожно и бережно поглаживает аккуратные ножки, нежно сжимая бёдра и оставляя поцелуи на груди, которая уже давно была лишена последней тканевой преграды. Он обращается с возлюбленной крайне осторожно и нежно. Расцеловав небольшую грудь, он по-доброму усмехнулся, чувствуя, что она попыталась стянуть с него рубашку. И он замирает, позволяя ей справиться с пуговицами и стянуть одежду в куда-то в сторону, к своему платью. Так же жестоко она поступает и со спальными штанами, на что Иван лишь нежно целует Луизу в щёчку, шепча, что она невероятная, восхитительная. Мей шепчет в ответ, что только для него она такая, а сама потом смущенно выдыхает от нового поцелуя в плечо. Все эти ощущения, все эти поцелуи для них новые. Будто бы они вместе ныряют в омут удовольствия с каждым новым толчком. Луиза и подумать не могла, что ей будет приятно находиться в мужских объятиях и чувствовать возлюбленного в себе. — Очаровательная, прекрасная, невероятная… — М-милый, не смущай… — Прекрасная, моя прекрасная маленькая женщина. Затем Иван нежно целует ее в губы, немножко ускоряя темп, потому что чувствует, как девушка подрагивает от наслаждения. Все ее скромные вздохи, тихие полустоны распаляли желание всё больше и больше, даже больше, чем любые другие вещи. Да и вся Луиза идеальная. Ее подрагивающие реснички, прикрытые глазки — по её лицу можно было прочитать каждую эмоцию, каждое ощущение. Олкотт хватается за его плечи, прижимаясь ближе, она сжимает его в себе, всхлипывая от переизбытка чувств. И это выглядит невероятно красиво, слишком нереально. Она словно непорочный ангел, а он смог добиться от неё таких эмоций. Окончание наступает тоже плавно. Иван прекрасно знает, что она достигла пика удовольствия, и знает, что успел выйти. Он нежно целует ее плечико, пока сама блондинка тяжело дышит, пытаясь отойти от такого события. — Милая, всё в порядке? — Просто восхитительно. Ты невероятно чуткий, — она немного измотанно улыбается, а затем тянется и оглаживает плечо Ивана, — тебе к лицу веснушки. — А тебе родинки. Луна щедро расцеловала такую маленькую женщину. — Может, коль на то пошло, вместе в душ пройдёмся? И… если тебе не сложно… — Мне никогда не будет сложно носить тебя. И да, я не буду против. Только давай минутку полежим, хорошо? Луиза улыбнулась и кивнула, а после того, как Гончаров лёг, осторожно примостилась на плечо парня, целуя его в линию челюсти. А затем она немного робко пролепетала: — Ммм… Кто мы теперь друг для друга? И… ты же сам когда-то упоминал, что у тебя есть дама сердца. И, что вероятнее всего, она… — Она — это ты. Я люблю тебя, Луиза. Ты… Ты не такая, как все, ты просто бесподобная. Если ты хотела добавить, что не достойна меня, то я добавлю, что ты достойна гораздо большего. — И-Иван, Вы… то есть, ты, ты и есть мой идеал. Я тоже люблю тебя. Мне не нужно никакого большего, мне нужен только ты. — Ты и впрямь очаровательная. Мей прижалась близко-близко, ближе, чем вообще возможно, и нежно поцеловала в щеку, ластясь к руке своего возлюбленного, который принялся ласково перебирать ее русые кудряшки, пропуская их через пальцы. А Олкотт немного накручивала длинные пряди на изящный пальчик, чтобы они потом пружинкой отпрыгивали. А затем Луиза всё-таки приподнялась, немного стыдливо притягивая одеяло, желая прикрыться. — Мы так с тобой уснём. — Намёк понял. Гончаров встаёт, обходит кровать, затем поднимает свою возлюбленную на руки, чтобы пойти и принять душ. Она доверчиво обхватывает его шею, прижавшись ближе. И они понимают, как же сильно влюблены друг в друга. Гончаров осторожно заходит с ней в душевую кабинку, позволяя отрегулировать температуру воды. Тёплая и приятная струя омывала тела возлюбленных, принося небывалое наслаждение. Гончаров осторожно скользит руками ниже, помогая ей смыть всё. А затем Луиза пользуется разницей в росте и просит помощи с волосами, в чём Иван не смеет отказать. Потом она помогала возлюбленному, и это всё сопровождалось нежными поцелуями по всему телу. — Милая моя, у тебя золотые ручки. Спасибо огромное за помощь. — И тебе спасибо, мой дорогой. Они, веселые и целующиеся, выходят из ванной и всё-таки идут вместе спать. Уже без вопросов укладываются в обнимку, пока Олкотт бережно укрывает возлюбленного поплотнее и целует в щеку. — Спасибо тебе. — И тебе спасибо, — он ласково целует ее в ответ, а затем прижимает поближе к себе. Они так и засыпают — счастливые, влюблённые. И всё у них ещё впереди. Целая счастливая жизнь вместе.