I
7 июня 2024 г., 18:42
Даже спустя пять сотен лет Дайнслейф иногда просыпался и на счастливый миг думал, что он дома. Дом всегда был пятьсот лет назад, но вдруг оказался — здесь и сейчас.
Его принц позволял ему оставаться на ночь рядом. Дайнслейф стелил себе на полу или, если разрешали, ложился рядом и утыкался лицом в живот и никогда — выше. Кэйа тихо смеялся, трепал по волосам, и Дайнслейф снова и снова ощущал острое, почти болезненное счастье, которого не должно было существовать, которого он не заслуживал.
Происходящее было невозможно, но оно было.
По утрам Дайнслейф просыпался первым. Не открывая штор, поднимался, готовил завтрак. Пятьсот лет игнорировал потребность в пище, ел через силу, лишь чтоб желудок наполнить, а тут — вдруг стал учиться творить. Сперва не получалось, но со временем выходило лучше и лучше, и, просыпаясь, Кэйа вдыхал аромат панкейков, звал к себе Дайнслейфа, хвалил с улыбкой, а все тревоги, все бесчисленные грехи отходили на второй план.
Оставалось лишь счастье — такое, что, казалось, разорвётся сердце.
***
В их первую встречу Дайнслейф нагрубил своему принцу и до сих пор не мог этого себе простить. Это был Ли Юэ. Уже после Кэйа рассказал ему, что в командировку он ехать не желал, был уставшим и пьяным, и только потому раскрылся — иначе бы сдержал себя, и это означало, что Дайнслейф так и не нашёл бы своего принца. У Дайнслейфа причина путешествовать лишь одна — Орден. Нервы были натянуты: любой бывший соотечественник — агент Бездны, и заметив очередного в городе, Дайнслейф не стал даже пытаться сдерживаться. Проследил до ближайшего ресторана, подсел и стал выспрашивать в своей обычной манере. Требовать ответов. Когда Кэйа отшутился — надавил сильнее. Когда Кэйа отшутился снова и заказал побольше алкоголя — подключил угрозы. И только тогда захмелевший Альберих поднялся из-за стола и неожиданно серьёзным тоном велел следовать за ним, а в гостиничном номере без лишних слов сдёрнул повязку. Дайнслейф вскинул взгляд и наткнулся на смесь золота с синевой. Отшатнулся. Проклятие заныло сильнее. Он упал на одно колено и словно через пелену шума слышал сверху: — Надеюсь, больше вопросов у тебя нет? Тогда покинь эту комнату. Дайнслейф поднялся на подгибающиеся ноги. В ушах стучало, а до мозга так и не дошла простая мысль: нашёл. Нашёл того, кого искал, надеясь, что вся информация ложна, что не погиб в катастрофе, что пережил века… — Ваше Высочество… — Вон. И будь так добр, не беспокой меня боле. Сглотнув, Дайнслейф поклонился и покинул комнату, но послушаться не смог. В ту ночь он не спал. Рыцарь короны, он хорошо помнил свою клятву. Чем был королевский рыцарь без своего короля? Пылью — не более. Дайнслейф старался существовать дальше, сам назначал себе цели, чтоб сделать назначенное богами наказание чуть более выносимым, надеялся на месть, на то, что оставит след и хоть частично исправит сотворённое. На прощение — нет. Кто мог простить грешника, не верящего в богов? Люмин, свою роль в чьей судьбе он уже выполнил? Верные друзья, потерявшие разум и не выдержавшие скверны? Звёзды, глухие к мольбам? Кто мог простить ему его самый большой и непоправимый грех? Дайнслейф не смог послушаться своего принца и исчезнуть, будто и не появлялся. Он следовал за ним вплоть до Мондштадта, где, дождавшись вечера, постучал в его дверь. Открыли моментально, будто ждали. — Неужели думал, я не замечаю твоей слежки? — вздохнул Кэйа, привалившись к дверному косяку. — Ну заходи. Перешагнув через порог, Дайнслейф замер. — Рассказывай. — Я прошу прощения, мой принц, я не сразу узнал вас… — Кэйа вздохнул снова. Дайнслейф вздрогнул. — Я так понимаю, разубедить тебя у меня не получится? — Дайнслейф покачал головой. Он видел то, что видел, и забыть это было невозможно. — Почему ты пришёл? — Я искал вас, — тихо-тихо. — Хоть кого-то из Чёрного Солнца. Я думал, никто из вас не выжил… вы — последняя надежда Каэнри’ах, которой я служил и служу, и шанс разобраться с Орденом. Они быстро перейдут на сторону законного… — Кэйа взмахнул рукой, и Дайнслейф замолк. Он не мог признаться даже себе, что дело никак не в Ордене Бездны и не в «последних надеждах». Дело в том, как болезненно хотелось заполнить пустоту, на месте которой когда-то была Корона. — Архонты с тобой, — проворчал Кэйа. — От меня-то тебе что нужно? Дайнслейф промолчал. — Это был вопрос, — уточнил Кэйа, и пришлось заговорить. — Я приносил свою клятву, мой принц. — пусть и нарушил её десятки раз. — Я никак не могу вас оставить.***
Кэйа не стал его прогонять, но и внимания особо не уделял. Просто принял тот факт, что у него появилась вторая тень. — Джинн, я ручаюсь своей капитанской честью, он никого тут не съест, — широко улыбался Кэйа, по-дружески целуя ручку магистру Ордена, а Дайн, выслушавший недавно очередную тираду про то, как он должен себя вести, молча и невинно хлопал глазами и давил из себя улыбку. Последнее своё убийство он совершил двадцать две минуты назад — но был совершенно безобиден, пока его принц считал, что так нужно. В конце концов, он должен был улучшать жизнь своего принца, а не добавлять проблем. И Дайнслейф старался. Всеми силами.***
Сперва Кэйа просто игнорировал Дайнслейфа. Возвращаясь домой, он или сразу ложился спать, или садился с книгой и вином, или разбирал документы Фавониуса. Дайнслейф и не требовал иного, впрочем. Он знал, что навязал себя своему принцу, и не рассчитывал на большее; даже просто позволение быть рядом было величайшим счастьем — с учётом того, как много Дайнслейф совершил. Так что он замирал за дверью, стараясь не мозолить глаза. Или оставался в другой комнате. Вне своего дома капитан кавалерии не переставал говорить ни на секунду, был душой компании — наедине с собой мог не сказать ни слова за вечер. Дайнслейф будто стоял на страже королевских покоев — немой истукан, предмет мебели. Говорить они стали нескоро. Сперва были короткие просьбы Кэйи: — Дайн, не мог бы ты принести с кухни соль? Забыл, когда брал ужин, — и Дайнслейф выполнял моментально, радуясь тому, что его заметили хотя бы так. Затем — вопросы вроде: — Видел того путника у входа в Монд? Он показался мне подозрительным. Напомни, где он остановился? И наконец — полноценные поручения: — На этой неделе я точно не успею к подножию Хребта. Зачисти там. Дайнслейфу было странно: куда делся принц, который без сомнений отдал приказ в их первую встречу? Почему Кэйа просил так, будто сомневался в своём праве? И тем не менее, он не спрашивал об этом. Просто выполнял. И счастье заливало грудь, когда в голосе принца слышалась приказная нотка вместо просящей: это показывало, что Дайнслейфа приняли как рыцаря. Что есть шанс.***
Никакая эрозия никогда не сможет стереть из его памяти тот раз, когда его принц впервые позвал его просто поговорить. — Да-айн, — послышался капризный голос из-за двери, и Дайнслейф тотчас же вошёл. Коротко поклонился. Его принц сидел в постели, вытянув ноги и уложив книжку на бёдра. Дайнслейф ожидал, что сейчас попросят принести что-нибудь, но Кэйа кивнул на кресло. — Садись. Расскажи что-нибудь? Дайнслейф помедлил мгновение, но послушно прошёл к креслу, сел — ровная спина, руки сложены на коленях. Непонимающе взглянул на своего принца. — Что вы хотите услышать? Кэйа улыбнулся, отпил из бокала. Запах подсказал: сок, не вино. — Что-нибудь. Ты у меня уже сколько? — Два месяца, Ваше Высочество. — Два месяца. И все два месяца молчишь, как рыба, — Кэйа покачал бокал в руке. Дайнслейф нахмурился. — …я не понимаю, — признался. — Что я должен вам рассказать? Кэйа закатил глаза. Дайнслейф почувствовал укол вины за то, что не понимает распоряжений сразу же. — Ну расскажи про Каэнри’ах, — Кэйа неопределённо пожал плечами. — Я же почти не помню дома, Дайн. То есть… мне рассказывали о тебе, рассказывали о роде… о миссии рассказывали, вкладывали воспоминания. Но я не знаю, как оно было на самом деле. Расскажешь? — Конечно, мой принц, — негромко ответил Дайнслейф. Он волновался: это их первый такой разговор, и он никак не мог провалиться, никак не мог выставить себя с плохой стороны, не угодить своему принцу рассказом… выспрашивать ещё, что хотят услышать, было невозможно: нетерпение Кэйи было очевидно. И Дайнслейф начал рассказ. Весь вечер он вспоминал старое — размеренным тоном описывал порядки в Каэнри’ах, королевский дворец и столицу, выращенные кхемиками специально для подземья леса, искусственное освещение и потолки пещер, которые можно было разглядеть лишь если очень хорошо присмотреться, многочисленные механизмы, привычные каэнрийцам блюда и напитки, праздники, которые отмечали там… вспоминал и то, что было с ним самим: рассказывал о королевских рыцарях, о клятве, которую принёс, и о службе элитной гвардии. Вспоминал старое, стараясь не перешагнуть черту между пятьсот-плюс лет назад и ровно пятьсот. Если бы он её перешагнул, он не сумел бы сдержать себя, а при принце позволить себе такого он не смел. Кэйа слушал внимательно, и его взгляд туманился от размышлений. — Спасибо, Дайн, — тихо поблагодарил он, когда солнце давно зашло, и время перевалило за полночь. — По твоим рассказам… Каэнри’ах была и впрямь прекрасна. — Она была, мой принц, — откликнулся Дайнслейф. — Иди, пожалуйста, — сказал Кэйа, отставляя бокал. — Я… мне нужно обдумать всё то, что ты рассказал. И Дайнслейф ушёл. А с утра Кэйа позвал его завтракать с собой. — Я всё ещё не совсем понимаю, чего ты от меня хочешь, — сказал, когда закончили. — Но… но теперь я понимаю, зачем ты здесь. Я не собираюсь менять свою жизнь сейчас, Дайн. Дай мне время. Пусть люди, которые живут сейчас, проживут свою жизнь. Они мне дороги. Лет пятьдесят будет достаточно — нам некуда торопиться, правда? Ты пока можешь заниматься тем, чем должен, — Кэйа улыбнулся почти смущённо. — Давай днём ты будешь гулять сам по себе? В конце концов, каждый раз объясняться перед Джинн… Дайнслейф не обманывался мягким тоном: это явно был приказ. Так что с тех пор днём Дайнслейф, скрепив сердце и надеясь, что его принц способен сам за себя постоять, уходил из Мондштадта порталом Бездны — и делал то же, что предыдущие пятьсот лет. Охотился на Орден, разбирался с прошлыми грехами. И подготавливал почву для своего принца, чтоб вернуть ему королевство однажды. Только это делало дни менее тоскливыми: иначе они бы слишком напоминали прежнее время. Время, когда принца не было в его жизни. Время, к которому он отчаянно боялся вернуться.
