Навязчиво

Гермиона медленно приближалась и тянула к нему дрожащую руку. Гарри же, захлёбываясь необъяснимым страхом, инстинктивно попятился и спросил: — Зачем? — А в чём дело, Эванс, ты и на секунду не можешь расстаться с этой милой побрякушкой? — Гермиона перевела взгляд на подавшего голос и не осознающего всей серьёзности ситуации Малфоя. — Он давно носит эту хреновину. Гермиона прижала ладонь ко рту, будто пыталась задушить судорожный вздох, сорвавшийся с губ Беллатрикс Лестрейндж, потом снова посмотрела на Гарри и тут же — на Снейпа. Тот казался неподвижным, но, пронизанный адреналином, Гарри заметил, что Мастер зелий готов к рывку. Только что перекошенное от ярости желтоватое лицо сделалось непроницаемо-безразличным, а чёрные глаза застыли на стиснутом в его кулаке медальоне. Драко переводил между ними ничего не понимающий взгляд, а Гарри больше всего на свете хотелось бежать. Беги… — Что? — заметно занервничал Малфой. — Это просто украшение. В чём вообще дело? «Нет…» — Эванс, — повысив голос, Гермиона с решительным выражением на лице сделала ещё один шаг. — Дай мне медальон. Пожалуйста, — она вздрогнула, когда Гарри отскочил, словно животное, пытающееся не угодить в силки. Его взгляд метался между ней, Снейпом и дверью. — На… только на минутку, — выдавила Гермиона сквозь очередную вымученную улыбку. Ещё шаг… А потом случился провал во времени. Только что Гарри стоял на кухне с Гермионой, Драко и Снейпом — и вот, растянувшись навзничь на полу гостиной, он кричит от боли. Посмотрев вверх, он едва зацепился мутным дезориентированным взглядом за нечто поблёскивающее над ним… Нечто сияющее серебром… Ещё один медальон?.. А в разуме билось чужое страстное желание: надежда и мольба о помощи. Но эти чувства меркли на фоне пронизывающей обжигающей боли. Гарри ревел в агонии. Казалось, ему пытаются выжечь сердце прямо сквозь грудную клетку. Медальон — его медальон — пропал; рубашка сотлела до самого подола и теперь болталась лишь на плечах и спине. Обнажённая грудь вся была в саже, пепле и крови; и с каждым ударом сердца на ней проступали злые порезы, сочащиеся кровью, которая тонкими алыми ручейками стекала с боков… Это был хаос. — Возьмите меч! Гарри попытался сосредоточиться сквозь боль. Нечто неосязаемое не давало ему подняться, распластав на полу… он мог только вздрагивать и кричать. — Рон! Давай! Послышался звучный, бешеный топот. Гарри скосил взгляд и увидел Пожирателя Смерти… нет, Рона с чем-то длинным и серебряным в ладони… Меч. И Гарри узнал его, узнал инкрустированную рубинами ручку. Лязгнул металл, и что-то, будто брякнув звеньями цепочки, проскользило рядом по полу. Гарри обмер от ужаса и растерянности одновременно… Они пытаются расколоть медальон мечом Гриффиндора?.. Послышался голос Снейпа. Удивительно высокий и взволнованный. — Оно внутри. — Какого дьявола здесь творится? — в дверях замер Драко, казавшийся сейчас единственным островком разумности среди происходящего безумия. Его взгляд был прикован к Гарри, а не к жутко корчившемуся рядом с ним медальону. Серебристая цепочка петляла и вилась вокруг себя же, как живая тварь, как змея. — Что это за проклятый предмет? Но никто не обращал внимания ни на него, ни на Гарри. Рон, Гермиона и Снейп были заняты только медальоном. Мастер зелий бросал одно невербальное за другим, каждый раз освещая гостиную разноцветными всполохами: голубой, красный, жёлтый… Вот только толку от заклинаний не было, напротив, медальон блестел всё ярче, будто набирался сил. — Ч-что он с ним делает?! — завопил Драко. И на этот раз они проследили за его пальцем, указывающим на пригвождённого к полу Гарри. Тот больше не кричал и не пытался перебороть удерживающее заклинание. Он перекатился на бок, облепленный пропитанными кровью лохмотьями рубашки. Дыхание его сделалось тяжёлым, а взгляд то и дело плыл. Только что бешено бившееся сердце замедляло ход… Гермиона рухнула рядом и снова перевернула Гарри на спину. — Эванс! — она с криком сжала его плечи. — Нет, нет, нет… — а потом перевела на Снейпа отчаянный взгляд Беллатрикс Лестрейндж. — Вы правы, они связаны, так что… нам остаётся только, — она снова посмотрела на Гарри и осторожно помогла ему приподняться. — Эванс… ты нам нужен, не отключайся! Вели медальону открыться… — …ч… что?.. — хотя Гермиона поддерживала его, у Гарри невыносимо кружилась голова. Рядом коброй извивался медальон и — он готов был поклясться — шипел… — Прикажи ему открыться... На парселтанге. Тогда всё будет хорошо… И он… он в самом деле шипел. Гарри слышал парселтанг в своём разуме; приглушённый, задушенный, словно с ним говорили через бумажную преграду… — Не надо… Это был его голос… Голос его… — Не делай этого, Гарри, они убьют меня… Он звучал так… испуганно, так отчаянно… Даже отчаяннее, чем в тот раз, когда Лорд Волдеморт едва не выманил Гарри… Когда этот голос спас его… — Что… Нет, — Гарри покачал тяжёлой головой. — Нет, я… — Ты должен, Эванс, эт-то не медальон, это… — Гермиона говорила всё быстрее, и голос её становился всё громче, под конец сорвавшись в дрожащий вопль: — Вместилище части души Сам-Знаешь-Кого! Нам необходимо, чтобы ты его открыл, только ты на это способен! Мы должны его уничтожить! И без того слабо бившееся сердце, казалось, встало совсем. Часть… души?.. — Не дай им убить меня, Гарри! — Значит… это… — мир крошился под ногами, голова шла кругом. Хоркрукс. — Прошу… Оно… он… так боялся… Медальон, он прямо как… как дневник, как… — Спаси меня, как однажды я спас тебя… Этот голос задыхался от отчаяния… Но… — Нет, нет, я… — В сторону, — раздался холодный, непреклонный приказ Снейпа, и Гермиона тут же подчинилась. Гарри мутно уставился на вперившуюся в него палочку. Он будто оказался в мире, где кислород заменял густой, влажный туман… Гарри снова попытался пошевелиться, но не смог. — Imperio. …навалившаяся на него невесомость показалась благословением. Паника, страх, ужасное и ненужное осознание, туманившие разум, сменились приятной пустотой. Так чудесно было ничего не чувствовать, избавиться наконец от преследующей тревоги, что не покидала его ни разу с тех пор, как он проснулся… и которая, на самом-то деле, появилась задолго до этого… — …Вели медальону открыться… Воспользуйся парселтангом и прикажи ему открыться… «Стоп… Нет», — подумал Гарри, пытаясь вспомнить, почему недавно его заживо сжирал дикий ужас. Он не должен… Его попросили не делать этого… его попросил… — …Просто скажи медальону открыться… Вели ему открыться… Но и этот голос казался правильным… Таким тёплым и добрым… — …Всё будет хорошо… — подбадривающе продолжал он. — …Всё будет замечательно… Просто вели медальону открыться… Произнеси «откройся» на парселтанге… «Но… не знаю, смогу ли, — равнодушно заметил Гарри. — Я умею говорить только со змеями или… с чем-то вроде…» — …Ты сможешь… — обнадёживал голос. — …Произнеси «откройся» на парселтанге… Просто подчинись, и у тебя всё получится… Где-то вдалеке слышалось приглушённое шипение, но оно казалось далёким-далёким… В самом деле, отчего он так упёрся? Голос ведь говорит, что всё будет хорошо… Этот голос такой… славный… — …Говори… Гарри нерешительно открыл рот. Шипение на задворках сознания вдруг сделалось громче, но он ни слова не разобрал… Но, может… может, нужно воспользоваться парселтангом?.. — …Да, верно… Произнеси «откройся»… — …О… Нет, неправильно. Это английский. Приглушённое шипение будто всхлипнуло, и хотя Гарри по-прежнему ничего не мог расслышать, оно показалось… расстроенным… — …Попробуй ещё раз… «Нет, — подумал вдруг Гарри. Ему не нравилось, как огорчён был тот, второй голос. Это задевало за живое… — Нет, — решил он. — Я не стану…» Ощущение невесомости резко усилилось, и шипящий голос совсем исчез. Чувство жизнерадостности насквозь прошило тело, и — это чем-то напоминало полёт — Гарри поддался этому головокружительному теплу и беззаботности, где притупились остальные чувства… — …Вели ему открыться на парселтанге, живо… Голос казался сахаристо-сладким, но в то же время странно непреклонным… «Мне действительно нужно это сделать?..» — подумал Гарри, и в этом коконе ощущений он уже не видел вреда в том, чтобы подчиниться… — …Да… Прикажи ему открыться, и всё станет просто замечательно… «Что ж, — подумал Гарри, — хорошо, раз ты так уверен… А ты уверен? Правда уверен?» — …Да… — почти жёстко, но всё так же приятно ответил голос. «Тогда ладно, раз ты уверен… я попробую...» Гарри вдохнул поглубже и попытался представить змей… — …О… откройся… А потом произошло сразу несколько событий. Чувство невесомости и воздушности разом растворилось, и, вознёсшийся было к небесам, Гарри рухнул в пучину вернувшейся — и, казалось, ставшей ещё сильнее — боли в груди. Его самого вдруг отшвырнуло в дальний угол комнаты, подальше от остальных, подальше от медальона… А его голос… голос снова пропал от чужого заклинания, он кричал от боли, но из горла не вырывалось ни звука… И тут на Гарри снизошло жуткое, как сама смерть, осознание: он всё-таки произнёс это, произнёс. Остальные, вскинув палочки, уставились на внезапно притихший на полу медальон. Все, за исключением застывшего от страха и изумления в другом конце гостиной Драко. Рон перехватил меч покрепче и занёс его над головой… почему именно его? Почему именно чёртов меч Гриффиндора, хотя в глубине души Гарри смутно догадывался, что… к чему… «Нет!» — беззвучно прокричал он. Они не знали, они не понимали!.. Всё в комнате замерло на мгновение. А потом оказавшийся вдруг невинно неподвижным… медальон со щелчком раскрылся. … …сердце глухо ударилось в груди… …но ничего не произошло. Гарри готов был задохнуться от облегчения. Они ошиблись, этот медальон… оказался всего лишь медальоном… В гостиную вдруг хлынула музыка. Громом грянула партия фортепиано, а из медальона ударила такая звуковая волна, что все отшатнулись, палочки полетели в стороны, а меч со звоном упал на пол… — Нет! — пронзительный вопль Гермионы был почти не слышен за мелодией… мелодией фортепиано… Его мелодией… — Подними меч, подними!.. — не затихали истошные крики, но Гарри ничего не слышал, кроме музыки… Кроме этой неотступно преследовавшей его мелодии, рапсодии его сна, его кошмара… Из раскрытого медальона, взвиваясь, поднимался дым. Он расползался щупальцами, прозрачно-серый… почти… почти белый… Гарри не знал, видели ли это остальные, но сам он видел только его… Змеясь, этот дым принимал форму чего-то осязаемого… Это… он. Это он, Гарри, играет на фортепиано… а над ним, прижавшись грудью к спине, нависал… Риддл. Том Риддл направлял его руки, как умелый кукловод — марионетку. Длинные бледные пальцы, накрыв пальцы Гарри, бегали по чёрным и белым клавишам, сплетая музыку из сна… Он… улыбался… Он улыбался… Том Риддл улыбался ему и казался таким счастливым, преподнося этот… подарок. Странное ощущение порхающих в груди бабочек вернулось к Гарри… «Я видел твоё сердце… — Риддл так проникновенно шептал тогда ему на ухо, — и всё это — моё…». И он вдруг вспомнил. … Гарри вспомнил всё. Воспоминания опалили огнём, вспыхивая в сознании крошечными, но многочисленными молниями. Он вспомнил эту сцену, сложённую сейчас из дыма и тумана, вспомнил, как играл тогда; вспомнил, как чудесно было ловко и споро наигрывать запавшую в душу музыку… А совсем недавно… он вспомнил, как мчится к портключу и почти дотягивается до него… Он вспомнил и прошлую ночь, вспомнил сон… Вспомнил, как Том Риддл открылся ему, как произнёс: «Дневник», будто припомнил жестокую шутку. Он вспомнил искушающий парселтанг, касавшийся его ушей, и губы Тома Риддла на своей шее; вспомнил, как он остановился и сказал: «Я не сделаю ничего без твоего согласия». И Гарри поверил ему… он до сих пор… до сих пор ему верит, хочет верить… Ему просто необходимо во что-то верить… Медальон был Томом Риддлом. Медальон был хоркруксом. Как и дневник. Как… как и он сам… А они искали их… они уничтожали их… Они искали хоркруксы. Они, кусочек за кусочком, убивали душу Лорда Волдеморта. А сейчас они собирались убить… Они собирались убить медальон, очередную частицу Тома Риддла… Но медальон спас его! Да они же не знают, что он спас Гарри от самого Лорда Волдеморта! Они не знают, что он… что он совсем… «Я не такой, как он». Риддл сам так сказал, он доказал… и Гарри… он не хотел… он не может потерять… Зрение затуманилось. Кругом всё было в движении, и наверняка все что-то кричали, но Гарри слышал только музыку… Впрочем, затихала и она… Звуки фортепиано смягчались и становились тише… Туман шевельнулся, и из него начало проступать нечто иное: силуэт, точнее, его очертания… … Том… …. Гарри как будто внезапно оглох. Пропала музыка, крики, топот вокруг, прекрасная мелодия фортепиано — всё. В комнате воцарилась тишина. И Том. Невероятно красивый. Этот Том Риддл до боли походил на Тома Риддла, которого Гарри встретил в Тайной комнате… Вот только этот Том был не из дневника, а из медальона, и это не из Джинни Уизли он тянул силы, а… Из него. … Следующие несколько секунд, казалось, растянулись в вечности. И навсегда выжглись в воспоминаниях Гарри. Зрение становилось всё смазаннее. Он понимал, что вокруг носятся лишившиеся палочек люди и пытаются отыскать меч в тумане… но Гарри смотрел только на Тома Марволо Риддла, а тот — на него. Его отбросило слишком далеко, а голос так и не вернулся, иначе он велел бы медальону закрыться, иначе он сказал бы… что-нибудь… С каждой секундой Том казался всё материальнее, из Гарри же утекала жизнь, и если бы не пришпилившее его к стене заклинание, он бы уже растянулся на полу холодным телом, как Джинни Уизли когда-то. Перед глазами совсем потемнело, и Гарри видел Тома словно через мрачный туннель… Он почти обрёл тело, значит, Гарри вот-вот… умрёт. «Давай, — из последних сил подумал он. — Давай. Забери мою жизнь, хватай портключ и беги. Ты спас меня, а я… Я не заслужил. Я бесполезен. Забери мою жизнь. Забери. Забери. Забери». Том Риддл… не забрал. Хотя мог. Ведь все карты были теперь у него на руках. Выпив Гарри досуха, он бы с лёгкостью дотянулся до портключа на каминной полке, пока остальные искали бы палочки; можно было добить Избранного и сбежать… но он не стал. Том даже не пошевелился. Он с невыносимой печалью на прекрасном, словно выточенном из мрамора лице смотрел на Гарри, будто говоря: «Что же ты натворил?» …и пусть это продлилось лишь мгновение, но Гарри за всю жизнь не ощущал такого единения с другим человеком. И обсидиановые глаза Тома Риддла — убитого горем, утратившего надежду, преданного — будут преследовать его вечно. … Способность слышать вернулась к Гарри с лязгом металла о металл. Туман рассеялся. Он исчез. Гарри оглушающей волной захлестнула жизненная сила. И он завыл так утробно, что непонятно было, из каких тёмных глубин души исходил этот пропитанный невыразимыми чувствами крик. Заклинания, лишившие его голоса и распластавшие по стене, слетели, как истлевшие верёвки. Этот крик был его и одновременно — не его. Назревающие молнии трещали электричеством. В сознании бушевала гроза, готовая прорваться в реальность… он ощущал её на кончиках пальцев, чувствовал металлический привкус языком… Но прежде чем Гарри дал ей волю, прежде чем вспорол окружающий мир, чтобы низвергнуть его за собой… В грудь, прямо в горящую, истекающую кровью рану, прямо в сердце ударило знакомое ему ошеломляющее. Он рухнул во тьму. … … … В чулане было пусто.

* * *

Искусство. Имитирует ли искусство жизнь, или жизнь — искусство? Исходят ли музыка, поэзия и живопись откуда-то из человеческого нутра, корнями связанного с социальными нормами повседневной жизни? Или же люди вдохновляются вещами самыми обыденными, а, создавая произведения искусства, превосходят эту обыденность… дабы соединиться с высшей целью? В этом вопросе Лорд Волдеморт — пусть он никогда бы не признался в такого рода размышлениях — склонен был согласиться с магглом, звавшимся Оскаром Уайльдом. Чаще жизнь имитирует искусство, чем искусство — жизнь. … Тёмный Лорд сам не знал, что подтолкнуло его к этой внезапной прогулке, к странному желанию действовать. Ведь он ничего подобного не планировал — по крайней мере, заранее — а спонтанность была ему не свойственна… Впрочем, он всегда находил подобные уединённые занятия… умиротворяющими. Теперь у Лорда Волдеморта было много сторонников, теперь его многие поддерживали, это верно… Но он всё равно предпочитал работать в одиночку. И если быть до конца честным, Тёмный Лорд знал, почему он оказался здесь. Всё это навеял ему сон. «Я всегда считал, что творческая жилка развита в магглах лучше. Согласен?..» … Национальная галерея Лондона. Сегодня в половине одиннадцатого утра Лорд Волдеморт стал её посетителем. Под искусно наложенным Гламуром он неспешно двигался между магглов… но всё равно не понимал, почему они не замечают в нём ничего исключительного, почему их не пробирает дрожью, когда он проходит мимо… Ведь всё его естество источало пропитавшую воздух силу, которая обещала долгую и мучительную смерть… Но магглы даже не останавливали на нём взгляд. Вот оно — благословенное невежество… Никто не ждёт смерти в свете дня. … В следующие несколько часов магглы, которые подходили к Национальной Галерее, желая насладиться произведениями искусства, разворачивались и уходили, вдруг вспоминая о забытых делах, встречах и прочей ерунде… Те же, кто уже оказался в стенах галереи… никогда их не покинут. …Лорд Волдеморт очутился здесь не в первый раз. Нет, он уже бывал здесь ребёнком. Томом Марволо Риддлом. Поездку организовала школа. Тогда он ещё не знал о магическом мире и о своём месте в нём, а в школьной программе отводился целый день, чтобы познакомить детей с живописью, показать им «магию» так называемых изящных искусств… Учитель — поразительно вульгарная особа — очень быстро водила их коридорами галереи, пока они не влились в одну большую группу во главе с экскурсоводом. «Держимся вместе, друг от друга не отбиваемся… Я всё вижу, Том, даже не думай об этом…» Том Риддл таинственным образом умел сбегать, даже если с него не спускали глаз. В тот день его внимание привлекла одна-единственная картина. Это был редкий случай, когда бесполезное государственное образование действительно чему-то его научило. …чему-то, вовсе не связанному с искусством. Он и теперь остановился перед той картиной. "Самсон и Далила" — работа маслом Питера Пауля Рубенса, написанная на заре семнадцатого века. Вокруг сбились дети, назначенный музеем экскурсовод смотрел на картину широко распахнутыми глазами. Он разыгрывал целое представление, чтобы поведать, какая история за ней кроется… И даже сейчас, глядя на эту картину глазами Лорда Волдеморта, а не Тома Марволо Риддла, он с удивлением осознал, что в голове возникла та же мысль. Красиво. Это было красиво, и он не собирался этого отрицать. Богатые, сочные цвета; люди, изображённые в неповторимом, завораживающем стиле художников семнадцатого века… Композиция была безупречна… и правдива. В своей неподвижности маггловские картины казались… превосходными. Лорд Волдеморт никогда не сказал бы этого вслух, не облёк бы эту крамольную мысль в слова… но про себя он не мог этого не признавать. Магические портреты, пусть и безмерно полезные умением делиться информацией и сквозь любые картины проникать в тайные места, были… откровенно неудачны в роли произведений искусства. Личности, изображённые на них, казались душными; и то, что они способны были говорить и двигаться, не добавляло им очков, а раздражало… Лорд Волдеморт на дух не переносил настоящих, дышащих людей, то же распространялось и на их портреты… И разве произведения искусства существуют не для созерцания? Разве их истинная цель — не помочь понять и дотянуться до собственного глубинного философского разума, мимолётного… совершенства? А отыскать совершенство несколько затруднительно, когда созерцаемый портрет вдруг сыплет дурацкими вопросами или вовсе уходит из рамы. Да, тайно Лорд Волдеморт отдавал предпочтение маггловским картинам, нежели магическим… впрочем, это не меняло того факта, что ему были в равной степени отвратительны и те, и другие. Как и того, что картина перед ним была красивой. Красивой и… бессмысленной. Совершенно бессмысленной. … По крайней мере, бессмысленной для него. … Легенда о Самсоне и Далиле — трагедия. Лорд Волдеморт очень хорошо помнил тот день. Их экскурсовод рассказывал эту историю с большой долей мелодраматизма, явно привыкнув разыгрывать представление перед вверенными ему слушателями. Говорил он таинственно и тихо, и дети становились ещё теснее и с любопытством подавались ближе… Самсон был человеком Бога, рождённым для высшей цели — спасти свой народ от закалённых в боях язычников филистимлян. Для этого ему была дарована невероятная сила. Он стал самым могучим человеком в мире. Самсон восстал против филистимлян, и они устрашились его. Но, несмотря на всю свою силу, у Самсона был один серьёзный недостаток: он всегда был очень одинок; он никогда и ни на кого не полагался. Никому не доверял… …пока не влюбился. Самсон влюбился в женщину по имени Далила. В филистимлянку, в собственного врага. И хотя соотечественники уговаривали забыть о ней, он не смог. Разумеется, об этом прознала филистимлянская армия. Они поговорили с Далилой. Попросили помочь им одолеть Самсона, узнать, в чём кроется секрет его божественной силы. Они уговаривали её, убеждали, подкупали… В конце концов, она согласилась. Всё-таки Далила была филистимлянкой и сердцем осталась со своим народом. Самсон доверил ей свою тайну: всё дело в волосах. Эти длинные волосы ни в коем случае нельзя было срезать, ведь они стали символом его клятвы богу. Без них он останется бессильным. Далила предала доверие Самсона и рассказала об этом своим соотечественникам. Те тут же сплели заговор: пришли в её дом под покровом ночи, когда Самсон спал в её руках, и во сне состригли его волосы… Они заточили его в темницу. Самсон проиграл из-за любви. Проиграл потому, что впервые в жизни позволил себе довериться кому-то. На картине была изображена Венера — богиня любви, и купидон на заднем плане, как прекрасные символы его падения, свидетели его кончины… Когда экскурсовод заканчивал этот печальный рассказ, дети вздыхали и шмыгали носами, прижимали к груди маленькие ладошки, а одна слишком расчувствовавшаяся девчонка даже всхлипнула: «Нет!», но экскурсовод лишь печально кивнул… Именно тогда Том Риддл понял… Он был слишком юн и не осознавал всех тонкостей, но точно понимал… что ему чего-то не хватает. Разумеется, к тому времени он уже знал, что отличается от остальных. Знал, что особенный… Он передвигал вещи, не касаясь их, умел говорить со змеями… мог сделать больно, если хотел… Но, оказывается, было ещё кое-что… Том Риддл рассматривал сверстников и видел, как в их глазах что-то блестит. Его глаза не блестели. Он не понимал, что чувствовали окружавшие его люди. Не понимал, почему никто не пришёл к выводу, который сделал он: Самсон просто тупица; он ошибся, поверив Далиле. Почему все оплакивали и сочувствовали человеку, который по собственной глупости помог себя убить?.. В то время Том Риддл ещё не до конца осознавал, что происходит. Но именно тогда, именно в ту секунду, он впервые заподозрил, что родился без какой-то способности… Том Риддл не мог любить. … Ему было семь. …в ногу вдруг врезалось что-то маленькое. Лорд Волдеморт так погрузился в воспоминания, что даже не заметил их приближения. Два ребёнка. Мальчика. Один был белобрысым, второй — черноволосым… На другом конце зала стояла целая группа детей. Школьники? Прямо как тогда… Двое, видно, отбились от остальных, и теперь учительница призывала их вернуться… Темноволосый мальчишка гнался за корчащим рожи блондином. Тот то и дело оборачивался на бегу, оттого и, не заметив зловеще неподвижного человека впереди, врезался прямо в его бедро… Лорд Волдеморт даже не пошатнулся. Темноволосый ребёнок застыл, второй же замялся на секунду... Возможно, маггловские дети оказались куда восприимчивее взрослых, потому что блондин, совсем позабыв о друге, развернулся и помчался к своей группе… Тёмный Лорд же отметил, что это далеко не первый раз, когда дети убегают, едва его завидев… Вот только первый так и не сбежал. Волдеморт опустил голову, и мальчишка замер, словно не дыша, под его взглядом. …как будто он вдруг оглох: вся галерея погрузилась в полную тишину. Зелёные, зелёные глаза. Но… правда ли зелёные? Правда ли они точь-в-точь как его? Или Тёмному Лорду просто кажется из-за чёрных волос и очков на этом ребёнке? Неужели он так отчаянно хочет снова увидеть его, что наделил этими глазами какое-то никчёмное маггловское дитя? Неужели он до сих пор отчаянно бредит ими?.. Лорд Волдеморт опустился на уровень детских глаз, чтобы получше их рассмотреть. Ребёнок, одеревенев, смотрел на него, как заворожённый. Словно видел сквозь Гламур. Словно знал, что он на самом деле такое. Он боялся. Тёмный Лорд ощущал, как загнанной птицей колотится в груди детское сердце, чуял, как сквозь кожу просачивается страх… крошечное, хрупкое существо… Волдеморт протянул руку и поддел подбородок ребёнка длинным бледным пальцем. Мальчик даже не вздрогнул, только сердце забилось ещё сильнее. Стёклышки очков преломили свет, слепя глаза… Но… правда ли зелёные? Тёмный Лорд опустил руку, скользнув пальцами по тоненькой шейке, остановился. Пульс под его прикосновением бился раскатами грома. Столь полный жизни. Молниеносным движением Волдеморт свернул ребёнку шею. В этих невозможных глазах ещё теплилась жизнь, когда он подхватил мальчика и осторожно опустил его на пол. «Милосердие» — подумалось ему. Вокруг закричали, запричитали, но Тёмный Лорд ничего не слышал. Для него вокруг царила тишина. Он встал и пошёл. … Он выдохнул. И его ядовитое дыхание — невидимое, смертоносное — протравило воздух, выжигая его. Все камеры — и посетителей Национальной Галереи, и наблюдения в здании — оплавились и развалились, чадя дымом. Так что страшную смерть магглов видели лишь глаза, написанные маслом на холстах, пустые и равнодушные. Лорд Волдеморт шёл. Ступал размеренно и неторопливо, когда все кругом начали задыхаться, когда медленно опускались на колени, хватая ртом воздух. От яда, вытеснившего воздух, их кожа сперва становилась красной, потом — багровой, а под конец синей. Он перешагивал через корчащиеся тела, а они пытались дотянуться до единственного непострадавшего человека. Когда Тёмный Лорд проходил вестибюль, свалившиеся друг на друга охранники сжимали в руках дымящиеся и ставшие бесполезными электронные приборы. Тёмный Лорд вышел через главный вход и, сунув руки в карманы, так же неспешно свернул в переулок. Он влился в маггловскую толпу и превратился в невзрачного пешехода — очередного осязаемого призрака Лондона… Он не аппарировал, не прикрылся невидимостью, не воспользовался имеющимся в его распоряжении порт-ключом… даже не создал Тёмной метки. Он просто шёл.