Уравновешенные и связанные

КЕЛСО Мне снова приснился сон о нем. Это было нелепо, и когда я вытащил свою задницу из постели, я проклинал себя по дороге в ванную. Я снова сказал себе, что иметь Илая Кона в качестве друга, лучшего друга, более чем достаточно. Конечно, когда я включил свет и посмотрел в зеркало, то понял, что это было полной херней. Мне нужно было перестать мечтать об Илае. Но суровая любовь к себе не возымела никакого эффекта. Стоя там, я обратил внимание на трико, висящее на карнизе душевой занавески, и снова вспомнил, почему я никогда никого не приводил в свою лачугу площадью пятьсот квадратных футов, включая пожарную лестницу. Это всегда выглядело так, будто меня только что ограбили, и я винил в этом свою мать. Она все делала за меня в детстве - я был единственным ребенком - и я так и не научился делать уборку самостоятельно. Не то чтобы квартира была грязной - это было не так. Просто она была захламлена атрибутами танцора. В раковине не было разлагающейся еды, а в ванной не росла плесень - я не был здесь настолько, чтобы это было так. Вся однокомнатная квартира была больше похожа на огромный шкаф, чем на что-либо другое. У меня был один стул, и все. Телевизора у меня не было. Да и зачем? Для просмотра сериалов у меня был ноутбук. Не то чтобы у меня было время что-то смотреть. Я был слишком занят. А когда у меня появлялись свободные вечера, я сворачивался калачиком на диване Илая перед его огромным плоским экраном. Мне нравилось ходить на фильмы к нему домой, потому что летом там было прохладно благодаря его убийственному кондиционеру, и он готовил напитки, а из окна открывался прекрасный вид на центр города со всеми огнями. Зимой я укрывался одеялами, и от его камина исходило божественное тепло. Я приходил в свою квартиру, чтобы поспать, переодеться и принять душ. Она находилась недалеко от балетной труппы и была выбрана исключительно из-за этого положительного качества. Все остальное я делал у Илая, где всегда были еда и вино, фрукты и сыр, и снова одеяла. У него была целая корзина их для меня. Никто никогда не видел моего дома. Кроме него. Он увидел его, потому что мужчина, в которого я влюбился по уши, оказался еще и единственным настоящим другом, которого я когда-либо заводил в своей жизни. Безнадежный. Дело в том, что я начинал как танцор, и иногда, когда это случалось, и ты был хорош, не было людей, которым можно было доверять. Танцоры моего возраста были завистливы и подлы и использовали любую возможность, чтобы вырваться вперед, особенно если это означало наступить на других в процессе. Взрослые варьировали между теми, кто хотел меня уничтожить, и теми, кто хотел залезть ко мне в штаны. Если бы не бдительность моей матери, я был уверен, что у меня будут такие же ужасные истории, как и у других моих знакомых. Попасть под опеку взрослых без малейшего родительского контроля - это рецепт катастрофы. Все документальные фильмы, которые я когда-либо видел о детях, подвергавшихся насилию или издевательствам в течение длительного периода времени, всегда сводились к тому, что родители отсутствовали, не заботились о них или их вообще не было на месте. Потом были ужасающие рассказы о родителях, которые подвергали своих детей опасности ради финансовой выгоды, но это было не то, что я наблюдал в детстве. Больше всего я видел детей, за которыми некому было присмотреть. Этого я совсем не замечал. Ребекка Харрингтон не шутила с моей безопасностью. Она была там со своими орлиными глазами, ничего не упуская. Я не садился в самолет без нее, не танцевал за границей без ее присутствия. Без нее я не ездил в балетный лагерь и уж точно не останавливался в отелях со смежными номерами, как это делали мои сверстники, без нее. Взрослые и дети говорили мне, что моя мама слишком опекает меня и душит. Что мне нужно было научиться быть независимым, чтобы потом не сдаться под давлением одиночества. – Они хотят тебя, но получат и меня, – часто повторяла она, распаковывая наши сумки с той же аккуратностью, с какой упаковывала их. К тому времени, когда мне исполнилось одиннадцать, она стала чемпионом по превращению любого места, где мы находились, в дом за десять минут. Она меняла лампочки с резких белых на мягкие желтые, подключала воздушные фильтры и диффузоры, которые наполняли каждую комнату успокаивающим ароматом лаванды, и вешала на балконах ветряные колокольчики повсюду - от Парижа до Сан-Франциско. Люди всегда отмечали, когда заходили в нашу комнату, чтобы поговорить со мной, что все было прекрасно. – Ты меня обманула, – сказал я в пустоту, зная, что она там, потому что слышал звон ветра - ее звон ветра - снаружи, на пожарной лестнице. Все остальное было упаковано и убрано на склад, но мне нужны были именно ветряные колокольчики. – Я совершенно не способен делать такие вещи, как убирать за собой, без твоего приказа. Она научила меня делать все, и это было то, чего не хватало людям. Я мог вывести пятна с любой ткани на планете, приготовить макароны с сыром с нуля, сделать искусственное дыхание и прием Геймлиха и вернуть любое растение с порога смерти. Я знал все об эфирных маслах, о том, какие из них помогают при болях в животе, царапинах или аллергии, и на глаз различал большинство - если не всех - художников-импрессионистов. Она таскала меня по музеям, церквям и уличным кафе. Она следила за тем, чтобы я знал толк в хорошем крепком кофе, а также в чае на все случаи жизни. Когда я расстроился из-за того, что другой человек, которого я считал другом, пнул меня сзади, она повела меня за мороженым и сказала, что я должен перестать гоняться за другими и позволить тем, кто достоин, прийти ко мне. В конце концов, я был принцем; они будут счастливы, если я окажусь в их жизни. Я очень любил ее, хотя она явно заблуждалась. Когда я потерял ее и оказался гораздо больше чем один, наступил период адаптации. Я почувствовал, что я-человек-не-остров , и я погрузился в пучину отношений на одну ночь, ища любви и привязанности, которых у меня больше не было. Это не продлилось долго. Я был глуп, но не безумен. Лучше было броситься в работу. Глубокое погружение в мир профессионального совершенствования привело меня сначала к работе фрилансером в Нью-Йорке, а затем в Чикагской балетной труппе. Когда я наконец поднялся на поверхность, у меня были десятки крепких отношений с коллегами, людьми, которых я уважал и которые уважали меня в ответ. Это было хорошо. Моя личная жизнь была минным полем ожиданий и разочарований. Я понятия не имел, почему другие так быстро привязываются, и как раз обсуждал это с Мейвен Эшмор, давней знакомой и коллегой по ЧБТ , когда понял, что она вообще не обращает на меня никакого внимания. – Это просто невежливо, – раздраженно заверил я ее. – Я слушаю, – прошептала Мейвен, а затем взяла меня за подбородок и повернула мою голову так, чтобы я видел то же, что и она. – Я просто немного отвлеклась на этого великолепного мужчину. И он был таким. Великолепный. Во-первых, он был высоким. Поскольку мой рост был чуть выше пяти и восьми , мне нравились мужчины, на которых можно было равняться. Во-вторых, у него были широкие плечи и широкая грудь - вся эта V-образная форма мужчины, которая мне нравилась. Его ноги были длинными и мускулистыми, растягивая винтажную джинсовую ткань, в которую они были обтянуты, а от того, что он был одет в эти греховно узкие джинсы с рубашкой, блейзером и туфлями Prada, у меня перехватило дыхание. Хорошо одетый мужчина очень возбуждал. Хотя, честно говоря, дело было не в одежде, а в его глазах. У него были большие, глубокие темно-карие глаза с длинными ресницами, которые я видел только на картинах эпохи Возрождения и в японской манге. Его брови были густыми и выразительными, у него были прекрасные скулы и красивый рот с губами, созданными для поцелуев. Я был поражен не меньше Мейвен, и мы оба, наверное, выглядели простофилями, стоя на кухне, пялясь и пуская слюни. Через несколько секунд она ушла, направившись к нему. Она была ведущей танцовщицей, всегда двигалась грациозно и одновременно мощно, поэтому я даже не стал ждать, пока она доберется до него. Я знал, что он будет очарован в мгновение ока. Вместо этого я вернулся к тому, что делал, хотя во рту у меня пересохло от того, что я смотрел на него. Я смешивал напитки, когда меня спросили, не нужна ли мне помощь. Повернувшись, я посмотрел прямо перед собой, затем мне пришлось откинуть голову назад, чтобы встретиться с бездонными карими глазами мужчины, которого я вожделел. – Простите? – спросил я потрясенно, почти не дыша. Это было глупо. Я объездил весь мир, видел миллионы потрясающих мужчин, спал с сотнями, танцевал с еще большим количеством, и все же ничто и никто не мог подготовить меня к нему. Что-то в теплоте его взгляда, его улыбке, морщинках от смеха и звуке его голоса, хриплого и низкого, заставило меня захотеть скользнуть прямо в его пространство. Я был уверен, что под его одеждой скрываются километры горячей, гладкой кожи. Мне действительно хотелось провести по нему руками, и это само по себе было откровением. Обычно мне требовалось время, чтобы заметить людей. Как правило, я не был особо наблюдательным. Я не замечал никого. Не собак и котят, не горы и закаты, и уж точно не дизайнерские туфли, которые я так хотел, но не мог носить, потому что они причиняли боль моим ногам. Эти вещи я замечал. Но люди, особенно мужчины, подкрадывались ко мне незаметно. Когда меня приглашали на свидание, я всегда удивлялся, когда передо мной появлялся тот или иной мужчина. И многие из них были красивы. Даже сногсшибательными. Однажды у меня был роман на одну ночь с итальянским гонщиком, который был признан одним из самых красивых мужчин в мире. Да, он был красив, но красивее, чем x-количество людей на планете? Я всегда удивлялся, кто это определяет. Как можно судить об этом. Никто не знал всех людей на свете, поэтому говорить о том, что кто-то красив, а потом ставить рядом с его именем «в мире», казалось если не гиперболой, то уж точно неинформативным. И я всегда считал, что актеры, актрисы и модели должны быть автоматически вычеркнуты из списка. Конечно, все они были прекрасны, это было само собой разумеющимся. Но в моей жизни встречались великолепные банковские служащие и механики, официантки, которым я советовал немедленно найти агента, потому что они могли бы зарабатывать деньги исключительно на своей костной структуре. После всего этого я был совершенно уверен, что красота - в глазах смотрящего. В тот вечер я понял, что передо мной стоит мой абсолютный идеал красоты. Удивительно, но карие глаза и каштановые волосы, легкая щетина и застенчивая улыбка совершенно меня ошеломили. Он был каким-то обычным и сияющим одновременно. Я понимал, что мог бы легко пройти мимо него на улице, не удостоив взглядом, и все же в тот момент, глядя на него, я словно ощущал солнечный жар на своем лице. – Кто ты? – я едва успел ответить. Ухмылку, которая появилась тогда, я всегда мог заметить потом, в другой комнате, в толпе, и никогда ее не упускал. В небрежном изгибе губ я видел озорного мальчишку, которым он был раньше. – Я Илай Кон, – он протянул мне руку. – А ты - Келсо Харрингтон. Я уже несколько раз имел честь видеть, как ты танцуешь. Я уже начал понимать его. С любым, кто считал меня одаренным, я мог завязать разговор. В большинстве случаев я убеждался в этом. Потому что, даже если у нас заканчивались темы для разговора, я мог опираться на свою работу. – Неужели? – Ага, – Илай опустил глаза, смущаясь, а затем быстро поднял их, встретившись с моим взглядом. – Я следил за твоей карьерой с тех пор, как ты переехал сюда из Нью-Йорка. Но тут я снова потерял дар речи, чего со мной никогда не случалось, а поскольку я не хотел, чтобы он уходил, я оказался в двойном проигрыше. Как я должен был быть остроумным и увлекательным, если у меня заплетался язык? Это было очень странно. Иногда ты встречал кого-то и понимал, что твоя жизнь меняется прямо здесь и сейчас, и у тебя появляется возможность для чего-то нового, для приключений; тебе нужно было только набраться храбрости и взять его за руку, образно говоря. Иногда, как в случае с моей матерью, все было плохо. Она поставила на моего отца, и он оставил ее беременной и одинокой, без ничего. Но она всегда говорила, что он подарил ей меня, и она не хотела бы, чтобы было иначе. – Ты должен быть бесстрашным. Он часто говорил мне это. И когда мы пожали друг другу руки, он и я, я не волновался, а просто прыгнул. Кем бы мы ни были, я хотел этого. Потому что я знал - и не мог сказать, откуда я знал, - что он будет рядом. Он был предан. Я мог прочитать это, как будто слова были написаны у него над головой. Его подтекст был хорош. Мне это было нужно. Мне нужна была скала. Мне не хватало постоянства с тех пор, как я потерял мать. – Можно задать тебе вопрос? – Конечно, – сказал я ему, почувствовав внезапную легкость, которая возникает при разговоре с кем-то, кого ты уже знаешь или знал раньше и с кем вновь общаешься. Моя нервозность исчезла, словно ее и не было. Я почувствовал, что мы уже стали друзьями. Я слышал о подобных вещах, но никогда не испытывал этого раньше. – Как получилось, что ты уехал из Нью-Йорка? – Все просто. Я хотел стать ведущим танцором , – сообщил я ему, передвигаясь по кухне и доставая сахар, чтобы приготовить простой сироп для смешанных напитков. – У них были другие, которых они предпочитали. Я сказал, что если не смогу продвинуться, то уйду, и они решили, что я блефую. – Но ты теперь солист , а не ведущий. Я пожал плечами. – Это ненадолго. Вот увидишь. – Я не сомневаюсь, но... ты не боишься, что ты играешь в игры? – Я не играю в игры, – сказал я, встретив его взгляд. – На самом деле, я слишком серьезен для большинства людей. – Серьезный - это хорошо. Мне нравится серьезность. Конечно, ему это нравилось. В конце концов, он собирался стать моим якорем. – Значит, ты оставил одну позицию солиста ради другой. В Нью-Йорке, наверное, думали, что ты спятил. – Да. Не мог бы ты перемешать это? Он быстро согласился, что мне понравилось. Я передал ему маленький венчик, и он помешивал сахар, дожидаясь, пока он станет полупрозрачным при нагревании. – Продолжай, – сказал он. Вокруг кухни крутились другие люди, глядя то на него, то на меня. Это была открытая планировка, поэтому их не отделяли от нас никакие двери или стены. Я бывал на многих вечеринках в домах разных людей и знал, что обычно люди собираются на кухне, потому что именно там находятся еда и напитки. Но у Луны, чья квартира находилась в этом доме, на балконе стояли контейнеры со льдом, наполненные пивом и вином. На тарелках были разложены съестные припасы, на противоположной стороне балкона - крепкие спиртные напитки, а также бокалы из травленого хрусталя и маленькие, со вкусом подобранные ведерки для льда с витиеватыми щипцами рядом с ними. Я оценил ее организацию, потому что, если вам не нужны сливки для какого-нибудь напитка, вам не придется и шагу ступить на кухню. – Мистер Харрингтон? Я повернулся, чтобы посмотреть на Илая. – Серьезно? Он хихикнул, и звук прокатился по мне. – Келсо. – Лучше. Ухмылка вернулась. – Значит, ты уехал и не волновался? – Ну, иногда, как я уверен, ты знаешь, нужно перестать чувствовать себя комфортно, сделать шаг вперед и что-то изменить, каким бы пугающим это ни казалось в тот момент. Илай кивнул. – Самодовольство - это не способ жить. Должен быть баланс. – Именно. – А под балансом я подразумеваю приближение к идеалу во всех аспектах твоей жизни, насколько это возможно. Время от времени лодка все равно будет раскачиваться, но этого следует ожидать. Я улыбнулся ему. – Да. Не обязательно любить свою работу, но она должна приносить какое-то удовлетворение, будь то обеспечение семьи, личное чувство выполненного долга или исполнение мечты. Приносить пользу - лучший вариант, но не все мы благословлены таким образом. Илай пожал плечами. – Не знаю. Я думаю, что изменить жизнь к лучшему можно по-разному. У меня есть приятель, который присматривает за детьми, находящимися под защитой, и некоторые из них находятся в дерьмовых условиях, и он их перевозит, а другим просто нужно знать, что кто-то за ними следит. Это не так уж и много, и, надеюсь, его присутствие будет лишь кратковременным эпизодом в их жизни, пока они не перейдут в более благоприятную ситуацию, но все же он меняет ситуацию, пусть и не в огромных масштабах. – Согласен, – я улыбнулся ему. – Никогда не знаешь, какое влияние окажут твои действия на кого-то другого. Простым актом доброты можно добиться огромных перемен. – Безусловно, да, но, пожалуйста, давай не будем углубляться в философию на кухне. Мы сейчас не размышляем о «смысле жизни». Илай прищурился, и я подавил смех. – Нет, нет, абсолютно нет. Тогда ко мне зашли поздороваться люди из балетной труппы, и я услужливо представил их Илаю, а он улыбнулся и пожал всем руки. Примечательно, что он сделал шаг в сторону, ближе ко мне, и когда один парень попытался встать между нами, чтобы сделать то, что ты делаешь, когда хочешь поговорить, Илай наклонился одновременно со мной, и мы оттеснили незнакомца, двигаясь синхронно. – Извините, – сказал Илай мужчине, прижимаясь ко мне, и между нами не осталось свободного места. – Нет, это вы меня извините, – пролепетал симпатичный незнакомец и отступил назад. – Напитки здесь или... – О Боже, Стю, – вздохнула одна из женщин, оглядев Илая с ног до головы, прежде чем взять друга за руку. – Когда мы вошли, Луна объяснила, что все было на балконе. Когда мы снова остались одни, я сразу же попросил его нарезать для меня лаймы и лимоны. Казалось, он почувствовал облегчение от того, что у него появилось задание. – Ну как, тебе нравится здесь, в Чикаго? – Нравится, – ответил я, прищурившись. – Пока что. – Что это за лицо? – Ну, я просто хотел узнать, когда ты собираешься начать. – Пардон? Я жестом показал ему на мерную чашку из пирекса, в которую собирался перелить простой сироп, чтобы он остыл. – Ты еще не начал ничего нарезать. Я правильно понимаю, что ты не можешь работать в режиме многозадачности? – Я могу быть многозадачным, – огрызнулся он, начиная нарезать лаймы. – Я просто задаю вопросы, чтобы ты знал, что я заинтересован в том, чтобы узнать тебя, и активно слушаю ответы. – Ах, – быстро сказал я, снова ухмыляясь, наблюдая за ним. – Опять этот взгляд? – Ну, у меня есть опасения по поводу твоих навыков приготовления пищи. – я сам не был профессиональным поваром. Однако по сравнению с ним я был Дэвидом Чангом . – Ты когда-нибудь делал это раньше? – Нарезал лайм? – Да вообще любой фрукт. – Конечно, приходилось, – возмущенно ответил он. Но даже тогда, когда мы знали друг друга секунду, две секунды, я не беспокоился, что он уйдет. Это было не так. Я чувствовал себя так, словно я даю своему другу дерьмо. – Ладно, думаю, тебе стоит сосредоточиться на том, что ты делаешь, и перестать активно слушать. Мы сможем продолжить наш разговор, как только ты положишь нож. – Я умею работать в режиме многозадачности, – защищаясь, повторил он перед тем, как порезать палец. Я посмотрел на него с поднятыми бровями, и он передал мне нож. – Промой его, – приказал я ему. – Я посмотрю, есть ли у Луны марля и лавандовое масло. – Что? – Лаван... неважно. Просто промой. Я сейчас вернусь. – Я не ребенок, – крикнул он мне вслед, но я знал, что так будет лучше. Конечно, поскольку она была танцовщицей, у Луны в аптечке были все известные человеку бинты. Я был в восторге от того, что у нее есть и лавандовое масло, и когда она передала его мне, у нас был момент в ее ванной. – Очень красивый мужчина, которого ты держишь в заложниках на моей кухне, – сообщила она мне. – Я знаю. – У него отличные плечи. – Я отметил их. – Держу пари, что без одежды он еще красивее. – Подозреваю, что так, – согласился я. Она кивнула. – Мейвен выбыла из игры. Сильно. – Не злорадствуй. Это тебе не идет. – Нет? Я захихикал и отвернулся, но она вцепилась в мой бицепс и удержала. – Мы могли бы быть друзьями, если бы ты мне позволил. – Ты уверена? Ты говорила за моей спиной. – Мы все так делаем. И ты тоже. – Это верно. Она наклонила голову и улыбнулась мне. – Давайте начнем с моего имени. Зови меня Лу. – Тогда зови меня Кел. – Я думала, что сокращенно это будет похоже на клетку растения или на то, как я хочу продавать дерьмо на блошином рынке. Я не думал, что это будет как Кел, будто ты сократил Келли. – Но у Келсо твердый звук К, а не мягкий . – Ладно, тогда, – сказала она, прекратив разговор, ее интерес к этой теме ослабевал. – Я принесу тебе тот ужас, который ты называешь кофе, со всеми вытекающими, утром. Завтра. – Завтра? Завтра суббота. – Но мы оба будем там, рано, с диким похмельем, но мы же прокляты ненасытной трудовой этикой, не так ли? – Да, – согласился я, улыбнувшись. Она поняла меня. Мы были одинаковыми. – Тогда да. Я принесу тебе кофе, – заявила она, как о свершившемся факте. – Просто скажи «да». – Откуда ты знаешь, как я пью кофе? – Потому что я достаточно заботлива, чтобы спросить бариста. – Это очень мило. – Не распространяйся об этом. – Никогда. – Значит, увидимся утром, – заключила она. Я кивнул, она улыбнулась, и на этом все закончилось. В тот вечер я понял, что мы с Луной Сото можем быть друзьями. Оказалось, что, открыв глаза на одного человека, можно увидеть и всех остальных. Илай ныл по поводу лаванды, хотел традиционный крем первой помощи с проверенными отзывами и одобрением врачей. Но я объяснил, что масло лучше, натуральнее и заживет быстрее. – Если оно не сработает, я дам тебе сто баксов. – Я хочу билет на «Жизель», – возразил он. – Я в любом случае достану тебе билет на «Жизель», – заверил я его. – Даже два, чтобы ты мог привести с собой пару. – Я приведу свою маму. У меня перехватило дыхание. Его маму? – Тогда точно два. – А после ты сможешь встретиться с ней, и мы сможем поужинать позже. Я быстро кивнул, такое развитие событий было самым многообещающим из всех. Его мать. Он скорчил гримасу. – Это странно? Ты думаешь, это странно? Я просто пригласил себя и маму на балет, а потом попросил тебя поужинать с нами? – Нет, – прошептал я. – Мне бы это понравилось. Я скучаю по своей каждый день. – Мне жаль. – Все в порядке, я просто... я бы хотел снова почувствовать материнскую заботу. Илай насмешливо хмыкнул. – Ну, я скажу ей, что ты так сказал, и когда она узнает, что она тебе нужна... да поможет тебе небо. Я еврей, и моя мать – стихийное бедствие. Думаю, они все такие. – Не могу дождаться встречи с ней, – сказал я со вздохом. Когда я его подлатал, он стоял и развлекал меня, пока я наливал сироп в стеклянную бутылку и составлял прекрасную композицию из лаймов, лимонов и апельсинов. Я добавил лимонный пресс на тарелку и отнес ее на стол, где Луна щедро отблагодарила меня. Когда я вернулся на кухню, там находились Мейвен и еще две танцовщицы из труппы, которые болтали с Илаем. Они делали то же самое, что и вы, когда флиртуете. Они трогали его бицепсы, грудь, улыбались и делали прямые, продолжительные взгляды. Я знал эти знаки, я не был глупцом. Но у меня уже было странное, непонятное чувство собственничества по отношению к нему, поэтому я скрестил руки и ждал. – Что? – спросил он, мгновенно заметив меня и прекратив все остальные разговоры. – Я вот-вот умру от голода, – торжественно объявил я. Снова заиграла ухмылка. – Ладно. Пойдем. Он не стал приглашать женщин, просто пожелал им спокойной ночи, затем подошел ко мне и спросил, что я хочу. – Я вегетарианец, так что ваш выбор ограничен. Я не из тех многострадальных типов, которые говорят: «О, все в порядке, я могу взять салат где угодно». Я не очень люблю холодную пищу. Илай хихикнул. – Я уже знаю, что ты не из тех, кто долго терпит. – Пардон? – Или тихоня. Ты ни о чем не молчишь. Я нахмурился. – И что это значит? – Это хорошо, – сказал мне Илай. – Лучше просто говорить. Он не ошибся. – Итак, что ты хочешь, и помни, что я еврей, поэтому не могу есть все подряд. – Как я уже сказал, я вегетарианец, так что я гораздо более ограничен, чем ты. – Тогда что мы будем есть? Мы сошлись на средиземноморской кухне и отправились в путь. Когда я уже ел, Илай выглядел обеспокоенным. – Ты хочешь что-то сказать? – осмелился я. –Нет, просто я не думаю, что это безопасно - может быть, тебе стоит жевать. – Очень смешно, – сказал я с набитым ртом, только чтобы увидеть, как он в ужасе отшатнулся. На бумаге мы не имели никакого смысла. Мы были дико разными. Я был громким, а он - тихим. Но я был громким определенное время, а потом, когда моя батарейка разряжалась, мне хотелось свернуться в клубок и затихнуть. Или, как оказалось, просто сесть рядом с ним, поближе, и пусть он говорит и развлекает других, а я слушаю. Я мог оставаться в местах, гулять, общаться дольше, чем обычно, если он отвлекал меня от разговоров и приносил мне что-нибудь перекусить и алкогольные напитки со все более нелепыми названиями. У него была страшная работа, да и сам он был довольно опасен, но я был куда более боевым почти в любой ситуации. Я чуть не ввязался в драку на матче «Блэкхокс», и хотя Илай бросил на меня язвительный взгляд, его друг Джер был впечатлен. Когда парень, с которым я конфликтовал, встал, Джер заставил меня остаться на месте, а сам встал и поднялся, полностью затмив парня, который тут же уселся на место и больше не произнес ни слова. – В один прекрасный день нас не будет здесь для подстраховки, – предупредил меня Илай. Я насмешливо хмыкнул. Он всегда будет рядом, чтобы поддержать меня. Меня это не волновало. – Ладно, – проворчал он. – Но это все равно очень плохая манера. – Считай, что тебя уже отругали, – сказал мне Джер, усмехаясь. – Ты совсем не помогаешь ему усвоить урок, – сказал ему Илай. – Боже, надеюсь, что нет, – ответил Джер. Между нами, мной и Илаем, была какая-то легкость, и мы, как два кусочка пазла, подходили друг другу. Временами он терялся в делах, в заботах, в собственных мыслях о том, как исправить то, над чем он не властен. Это происходило из заботы, страсти и беспокойства, но очень быстро могло превратиться в яростную истерику. Не то чтобы его друзья, которые сами служили в той или иной сфере, не соглашались или не заботились об этом, но, особенно за ужином в выходной день, мозгу требовался отдых. И это не могло не отразиться на других. Я видел это, замечал, как они менялись, как беспокоились, что он не может остановиться, что тему нельзя сменить, потому что он сосредоточен на чем-то одном. – Знаешь, – говорил я ни с того ни с сего, – у меня странное чувство, что если бы меня когда-нибудь выбросило из самолета или я упал, скажем, со склона горы, то, возможно, смог бы летать. Он прекращал говорить, разглагольствовать или выпытывать, и поворачивался ко мне. – Что? – Я имею в виду, что птицы летают, потому что предполагают, что могут. Возможно, это то же самое. – Нет, – он всегда был категоричен, когда я что-то предлагал. – Нет. Это не то... нет. Птицы летают, потому что могут. – Да, но почему они могут? – Потому что они птицы! – Это тот же самый аргумент, который ты использовал на прошлой неделе в отношении математики. – Потому что математика - это математика. – В твоих словах нет смысла. И когда он оглядывал стол, вглядываясь в лица своих друзей в поисках поддержки, внезапно все снова улыбались, смеялись, веселились, и мы переходили к новой теме. И наоборот, когда я намеренно пытался затеять с ним драку, чтобы выплеснуть злость за день, да еще и от голода, он скрещивал руки и говорил, что у меня есть пять минут, чтобы покричать на весь мир, и он не будет играть в адвоката дьявола ни секунды. После этого я всегда чувствовал себя лучше. Я не сомневался, что он может быть опасным человеком, но он всегда держал это в узде, специально. Его мать рассказывала мне, что, когда он был маленьким, она беспокоилась, потому что его характер был взрывным. Она была в восторге от того, что после колледжа он поступил на службу в правоохранительные органы и маршалы. Он направил гнев на службу, за что она была ему благодарна. Когда я спросил других, единственным его другом, который видел Илая в бешенстве, был Джер Ковальски. – Тебе лучше этого не видеть, – заверил меня Джер. – Он держит себя очень крепко. Я бы хотел, чтобы он этого не делал. Я бы хотел, чтобы он больше доверял себе, но Ян был таким же до того, как полюбил Миро, так что, возможно, все изменится, когда Илай тоже найдет свою половинку. Я не был уверен в том, что Джер так оценил Яна Дойла. То, как он в считанные секунды превращался из нуля в крикуна, ужасало. Однако тот факт, что его крестники - пятилетняя девочка и ее двухлетний брат - ничуть не беспокоились из-за громкости его диафрагмы, заставил меня призадуматься. Они даже не вздрогнули. – Он готов пустить пулю за любого из них, – сказала мне их мать, Аруна Даффи. – Он страшный, как и большинство этих парней, как и мой муж, но никогда - для меня или моих детей. Это нечто, знать, что между тобой и миром стоят львы. Все дело в балансе, не так ли? Если у вас есть лев, который защищает вас, вам придется время от времени рычать. – В этом есть смысл, – согласился я, когда она положила свою руку на мою. Друзья Илая стали моими, все, даже Ян Дойл. – Мне очень жаль, – объявил я всей компании в октябре прошлого года, скорчив гримасу. – Но я не смог достать билеты на «Щелкунчика» для всех вас. Пока все пытались понять, кому придется пропустить, Ян пробормотал слова благодарности из кухни, а затем объявил, что готов пойти на жертву. Когда через четыре месяца после знакомства с Илаем я стал ведущим танцором школы, я первым делом позвонил ему. За ужином он сказал мне, что я не выгляжу счастливым. – Я счастлив, – раздраженно заверил я его. – Почему бы мне не быть счастливым? – Да? Счастливый - это именно то слово, которым я бы описал тебя сейчас. Я поднял на него глаза, а затем отвел их. – Говори, или я выбираю десерт, а в прошлый раз я взял то, что было с фисташковой глазурью. Ты чуть не выкашлял легкое. Я содрогнулся при мысли о студенистом месиве, которое было десертом в новом месте, которое мы попробовали и которое должно было быть фьюжн-креольским. Это было невкусно. – Сейчас. Расскажи мне сейчас, – потребовал он. Я простонал. – Я просто продолжаю задаваться вопросом, неужели это все, что есть на свете. – Я не понимаю. – Я имею в виду, что мои дни как бы набегают друг на друга. – Конечно, они перетекают друг в друга, потому что ты делаешь одни и те же вещи снова и снова. А как иначе? У всех дни набегают друг на друга. Каждое утро я разминался в течение двух часов: барре-класс, пол в центре, порядок, которому я следовал. Потом было от четырех до шести часов репетиций для любого шоу, а после ужина - вечерние занятия. Бесконечный цикл, прерываемый только шоу. Я постоянно занимался одним делом и репетировал другое. Такова была жизнь танцора. – Знаешь, меня пристроили в Нью-Йоркский театр балета через танцевальную академию, когда мне было десять лет, – честно признался я ему. – В четырнадцать я стал танцором на полную ставку, а в семнадцать меня отобрали в кордебалет. – Это потрясающе. – Но сейчас мне двадцать восемь, я устал, и года уходят. – Тогда тебе нужно развиваться, заниматься другими делами. Ты работал моделью, выступал в Лас-Вегасе с Cirque du Soleil, ставил балеты для других танцоров в других городах. Что еще ты хочешь сделать? Проблема была в том, что я понятия не имел. – Голливуд зовет? – О Боже, абсолютно нет. – Тогда? – Не знаю. Я достиг своего пика, когда был молод. Я помню, как они говорили моей матери, что я был исключительным одиннадцатилетним ребенком. – Она гордилась? – спросил он, зная, что я потерял ее, когда мне было двадцать. – Да, – прохрипел я, делая глоток воды. Он прочистил горло. – Вы часто ездили с ней на летние интенсивы, верно? Помню, я читал, что вы вдвоем объездили весь мир. Я вздохнул и улыбнулся ему, довольный тем, что он перевел разговор с меня на мою мать. – Так и было. Я занимался со многими солистами, и столь разные взгляды на мое искусство помогли мне сформироваться как танцору. – Это благодаря ей, да? Я кивнул. Моя мама сделала мои мечты своими. Она жила ради меня, и я как раз собирался взорваться как танцор и дать ей ту жизнь, о которой я мечтал, когда у нее обнаружили рак поджелудочной железы. Рак забрал ее быстро, и я остался один... до Илая. – Ты, наверное, жалеешь, что ее не было здесь, чтобы увидеть, как ты станешь ведущим танцором, – предположил он, вероятно, решив, что причина моей меланхолии именно в этом. – Наверное, поэтому ты выглядишь таким несчастным. – Я выгляжу несчастным? – Ты не выглядишь счастливым, – уточнил он. Я на мгновение замолчал, потому что мне нужно было подумать, что именно я хочу сказать. – Как-то вечером твоя мама спросила меня, чем я хочу заняться. – О нет, – простонал он. – Нет, – поспешно ответил я. – Это было хорошо. Это заставило меня задуматься. – Что, очевидно, было плохой идеей. – Прекрати. Он отложил вилку и посмотрел на меня. – Ну? – Просто... когда я сказал ей, что собираюсь танцевать, она ответила: «Ну, да, дорогой». Ты же знаешь, как это бывает - мило, но с нотками раздражения. – Да, я знаю, – заверил он меня с легким смешком. Я усмехнулся, но ничего не мог с собой поделать. – По сути, она хотела знать, что я буду делать, когда перестану быть танцором, а я понятия не имел. – Тебе всего двадцать восемь. У тебя есть время разобраться во всем. – Я не знаю. – Не знаешь? – он наклонился вперед. – Я думал, ты любишь танцевать. – Да. То есть... да, люблю. – Похоже, ты не убежден. Я задумался на мгновение. – Что ты пытаешься мне сказать? Я не был уверен. – Кел? – Я просто не люблю это так, как раньше, и это чертовски пугает. – Потому что что тогда, верно? – Именно, – прошептал я. Мы молчали так долго, что заставили официантку нервничать, когда она появилась, спросила, как дела, и мы оба пробормотали «хорошо». – Мне жаль, что моя мама сделала для тебя все странным. – О нет, это была не она. Я уже давно об этом думаю. Она просто задает мне вопросы, на которые ни у кого не хватает смелости. Она не боится меня, как все остальные. – А кто тебя боится? Я рассмеялся. – Явно не ты и не твоя мать. – С чего бы это? – Я имею в виду конкретно тебя. Ты не боишься обидеть меня и того, что мы больше не будем друзьями. – Мы всегда будем друзьями, – пробормотал он, возвращаясь к еде. – Я не пытаюсь заводить отношения с людьми, которых не планирую раздражать годами. Как-то в тот момент это было слишком, и мне пришлось отвернуться, глядя через комнату на вид на центр города. – И ты действительно больше не будешь видеть мою маму? Ты? – Что? – я задохнулся, обернувшись к нему. – Даже если мы расстанемся, я никогда не перестану видеться с твоей мамой. – Конечно, перестанешь. Если мы расстанемся, ты больше не сможешь ее видеть. Расстаться. Он даже не представлял, какие слова вылетают у него изо рта. – У меня есть для тебя новости. Мы с ней уже говорили об этом, и она сказала, что оставит меня, несмотря ни на что. Так что даже если ты меня возненавидишь, ты останешься со мной. Илай усмехнулся. – Я знал, что она тебя оставит. Она так смотрит на тебя и знакомит тебя с людьми в синагоге. – Ну, вот и все. Он насмешливо хмыкнул. – Как будто это имеет значение. Мы всегда будем друзьями. В тот момент я хотел сказать, что хочу большего, но сдержался и подождал, пока мои чувства утихнут, как это всегда бывало. Бывали моменты, когда я хотел быть тем, кто держит его за руку, кого он целует и, конечно же, берет в постель. Я не раз стоял в дверях его комнаты, желая быть там, в его жизни, и иметь его в своем распоряжении. Я не хотел делить его с парадом женщин, которые, как я знал, никогда не останутся с ним, потому что он не прилагает к этому никаких усилий и к которым он никогда не испытывал, как он мне говорил, ничего, кроме мимолетной страсти. Но все же они могли держать его за руку, хотя бы день, а может, и неделю, а я - нет. Он этого не хотел. А потом наступали периоды, когда его дружбы было достаточно, и я считал, что мне повезло. Мы встречались по утрам в воскресенье, оба совершали походку позора, одетые с предыдущего вечера, щурились, если приходилось снимать солнцезащитные очки, и пили «Кровавую Мэри» на завтрак. Это было прекрасно. Еще лучше было, когда нас встречала его мать, качала головой и читала нам обоим лекцию о нашем будущем. Я ее обожал. Дело в том, что однажды это может оказаться слишком болезненным. Когда он станет моим единственным вариантом, нужно будет что-то менять. Я еще не натолкнулся на эту стену и с ужасом ожидал, что это произойдет. Когда ты строишь свою жизнь вокруг другого человека, потому что он был твоей привязанностью, страшно подумать, что это исчезнет.