Промежуток навсегда

— Хен! – Джисон неожиданно хватает за предплечье и заставляет остановиться. — Пообещаем друг другу, что будем вместе вечно?       Хенджин непонимающе глядит на младшего и уже собирается спросить, с чего вдруг такие резкие обещания на пустом месте, но, видя искрящие энтузиазмом глаза и протянутый в ожидании мизинец правой руки, молчит. — Ну же, хен! – подгоняет его Хан, тряся за руку, что так и не освободил от хватки своих цепких мальчишеских пальцев. — Или ты хочешь от меня избавиться, как только выпустимся?       Дразнит Хвана и довольно улыбается, когда тот, закатив глаза, все же протягивает мизинец в ответ. — Сразу бы так! – кидается на старшего с объятиями. — У меня самый лучший друг!       Сердце Хенджина пропускает громкий, болезненный удар. Друг.       Всего лишь друг.       Даже спустя неделю после обещания Джисон сияет. Старший не особо понимает, зачем вдруг его с̶м̶ы̶с̶л̶у̶ ж̶и̶з̶н̶и̶ другу понадобилась эта дурацкая клятва, особенно тогда, когда через чертову неделю Хван переезжает в Сеул — город, в котором жизнь буквально «кипит». Он пытался, правда пытался сказать Хану об этом. Даже три раза. И каждый из них слова предательским комом застревали посреди горла, будто раздирая его изнутри, царапая, пуская кровь, и причиняя боль одним лишь существованием.       «Мы переезжаем в Сеул». Четыре слова. Четыре чертовых слова, произнесенные матерью, что совершенно подкосили еще совсем юного Хенджина, который впервые полюбил. Парень просил, нет, умолял женщину остаться, всячески отнекивался, пока щеки его обжигали горячие горькие слезы.       Именно в тот вечер еще совсем не познавший мир Хван оказался сломлен и еле слышно плакал в подушку, вспоминая упреки матери, что приказывала ему «перестать унижаться», поднимая сына с разбитым сердцем с колен.       Парень набрался смелости, чтобы рассказать все Джисону, только за день до злополучного переезда. Он не знал, что из этого выйдет, и, если честно, и думать об этом не хотел. Просто отпросился у матери на ночевку к своему лучшему другу, чтобы успеть проститься, как он тогда выразился. Женщина была недовольна тем, что ее родной сын, который должен был помогать ей со сбором вещей, пытается куда-то улизнуть, думая, что тот так избегает труда, но болтливому мальчишке все же удалось получить согласие и он, собрав рюкзак, пулей выбежал из дома, на ходу звоня Хану и говоря, что уже идет к нему, из-за чего чуть не врезался в бетонный столб на пути.       Поначалу все идет как обычно: парни заваливаются в комнату младшего, и, обложившись закусками, смотрят какой-то ужастик, выбранный Джисоном, потому что в этот раз была его очередь выбирать фильм. Хенджину страшно. Он мнется, неловко смеясь из-за выкрикиваний Хана в сторону глупого главного героя, и обеспокоенно бегает глазами по комнате. Друг это, конечно, замечает. — Эй, хен, – зовет младший и стукает легонько по плечу, — что случилось? Ты сам не свой.       Хван, застанный врасплох, громко сглатывает. Волнение усиливается, слова опять застревают в горле, и парень уже не знает, что делать, позорно начиная плакать. Ошарашенный Джисон, что видел слезы друга в последний раз, казалось, лет семь назад, когда тот сильно упал с велосипеда, разодрав колени, испуганно замирает. Он понятия не имеет, что делать, но легонько обнимает парня, позволяя мокрыми щеками уткнуться ему в плечо, и успокаивающе поглаживает друга по спине, пока тот жмется все ближе, крепко сжимая хрупкое тело перед собой.       Никто из них не считал, сколько они так сидели, но, кажется, прошла уже где-то половина фильма. Старший все еще слегка подрагивал и шмыгал носом, хватаясь за Хана, как за спасательный круг, а тот так и не убрал свою ладонь с чужой спины. — Джинни, – младший робок, будто боится вновь заставить того плакать, — так что случилось?       Хван устало вздыхает, отлипая от Джисона и трет заплаканные красные глаза, а после выдает, устав тянуть: — Я уезжаю в Сеул, Хани. Навсегда.       Младший думает, что ослышился. В голове его все начинает медленно смешиваться, превращаясь в кашу, и ему становится сложно собраться с мыслями. — Когда? – на выдохе спрашивает он, уставившись глазами, полными горечи от предательства близкого человека, и напоминает Хенджину напуганного потерявшегося котенка, что отбился от мамы и оказался загнан в угол хищником. — Завтра в обед, – вот только хищником является сам Хенджин, и прямо сейчас, кажется, попадает прямо в цель.       Глаза напротив наполняются влагой, а скуле Хвана приходит резкий удар, после которого кожу начинает неимоверно печь, но он ничего не говорит — заслужил. По лицу Джисона скатываются первые слезы, и старший осознает, какой он мудак.       Хенджин медленно тянет руку к лицу друга, ожидая очередного удара, но тот неподвижен. Парень аккуратно, одной лишь подушечкой большого пальца стирает с чужой щеки горячую каплю, что оставляет за собой соленую дорожку, и смотрит прямо в глаза Хану. Тот смотрит в ответ.       «К черту» — думает старший, решив, что за три года влюбленности может хотя бы попытаться.       Когда Хенджин сокращает расстояние между их губами, Джисон все так же не двигается. Одни губы накрывают другие, и Хван буквально может ощутить, как напряжен перед ним друг. Поэтому, когда чужие губы легонько приоткрываются, он искренне удивляется: уже готовился принимать второй удар.       Хенджин аккуратно берет лицо Хана в ладони, стирая слезы с влажных щек, и сам снова начинает плакать, сминая губы своего любимого в их первом и одновременно последнем поцелуе. Губы Джисона на вкус соленые из-за пролитых слез, а еще изо рта у него несет чипсами, что он так усердно уминал в самом начале фильма, но Хвану на это совершенно все равно: он слишком долго этого ждал, чтобы иметь какие-то претензии.       Младший резко отстраняется, глубоко вдыхая, а Хенджин шепчет бесконечное «прости», пока выцеловывает каждый сантиметр лица напротив. Он ощущает себя полным дураком, но с Ханом другим быть и не хочется.       Спать они в эту ночь и не собираются, желая последние сутки провести рядом друг с другом, а потому лежат, обнимаясь, и шепотом, очень тихо, окунаются в совместные воспоминания, буквально проживая жизнь заново.       Лишь когда за старшим утром закрывается входная дверь, Джисон позволяет себе снова разрыдаться, сползая спиной по лакированному дереву на пол, и в тишину пустого дома дрожащим голосом сказать: «Ты же обещал, хен».