Манекен

Комната три на три, стены серые. Стальной стол с кольцом по центру, два стальных стула. Вместо стены справа – зеркало. Лампы под потолком светят ярко, ярче, чем солнце. Температура ровная, но локти всё равно покрыты мурашками. Стул напротив пуст. Пока. Сердце колотится сильно, поднимается к горлу. В зеркале отражается только пустая комната, только она сама: поджавшая под стул ноги, с прямой, как стрела, спиной, уронившая голову на руки. Некрасивые резкие углы, торчащие сквозь джинсы коленки, поломанные ногти. Кожей чувствует взгляды. Пуста только эта комната. На той стороне все наверняка в сборе. Во рту кислый привкус. Герти сглатывает, потом снова, вкус не уходит. Воды на столе нет. Она приподнимает голову, ведёт взглядом вдоль потолка, проводит языком по сухим губам. Просить, пожалуй, не стоит. Не сейчас. Не сейчас, а… после. Герти ждёт этого каждую секунду, начиная с того момента, как переступила порог, и всё равно вздрагивает, когда ручка двери резко падает вниз. На стул напротив двое грубо сажают человека. Герти выпрямляется, садится ровно, старается не смотреть в лицо. Видит, как быстро вздымается и опускается грудная клетка в грязной серой футболке. Видит пятна крови на воротнике. Видит, как неестественно висит левая рука. Слышит, как скрипят ножки стула, когда человек напротив инстинктивно пытается отстраниться от тех, кто его привёл. Бесполезно. Это невозможно. Герти знает. Звон металла о металл: его приковывают наручниками к кольцу в центре стола. Сломанную тоже. Человек шипит от боли, дёргается. Герти невольно сжимает свои собственные пальцы, прячет их под стол, прижимает к животу. Шаги. Дверь закрывается снова. Сердце колотится сильнее, больнее. Вот сейчас. Вот сейчас. Вот сей… Короткое шипение, из-под потолка раздаётся холодный повелительный голос: — Начинай. Пальцы стискиваются до боли. Неровный острый край ногтя царапает ладонь. Это несложно. Она делала это сотни раз. Этот ничем не отличается. Просто сделать – и можно идти. Герти поднимает взгляд. Перед ней сидит мужчина, старше её раза в три. Лицо узкое, бледное, с выступающими надбровными дугами. Левый глаз заплыл, на подбородке следы засохшей крови. Иногда Герти кажется, что все люди за пределами этого здания, те, кого она не видит каждый день, все такие. Не целые. На неё смотрят затравленным взглядом сломленного человека. Тоже привычно: других к ней не приводят. Пока нет. Во взгляде нет страха нет. Оно понятно. После тех допросов, которые этот человек прошёл, она наверняка выглядит безопасным островком, безобидным ребёнком. Светлые волосы в двух косичках, серые глаза, россыпь бледных веснушек. Большой чёрный свитер с чужого плеча. Страха нет, но есть опасение перед неизвестностью. Ведь зачем-то всё-таки сюда притащили. Дыхание торопится, выходит шумным, прерывистым. Ладони мокрые и холодные. Страшно. Но нельзя медлить. Наблюдают. Ждут. Герти ловит взгляд, цепляется за него, не позволяет отвести, одновременно с этим обеими руками берётся за его ладонь. Правую. Это единственное, что она может для него сделать. Чувствует, как ток зарождается где-то за сердцем, бежит по нервам в руки, чувствует, как человек в последний раз пытается отстраниться. Вспышки. Мешанина образов и звуков, люди, люди, люди, старый дом, зелёная лужайка синий мяч большой лохматый пёс бежит хвостом виляет, смех смехсме… Герти вырывается с криком, отдёргивает руки, будто от огня, сжимается, прячет лицо в ладонях, глотает слёзы и загоняет их обратно в глаза. Нельзя. Не время. Не сейчас. — Ну? — раздаётся в динамиках. Звучит нетерпеливо. — Имя: А-адам Такер, — выдавливает она, уже зная, что услышит в ответ. — Мало. Ещё. Пожалуйста, не надо. Не надо. Нет. Цепи наручников натягиваются. Человек откидывается, насколько может, вскрикивает от боли в плече, мечется взглядом по сторонам. — Нет-нет-нет, — бормочет испуганно, — я же всё сказал, я же сказал, зачем… Именно поэтому. Герти снова ловит его руку, игнорирует отчаянно мечущуюся в отрицании голову, концентрируется только на глазах. На глазах – и мелком токе своих сил. Старый деревенский дом, гравийная дорожка, зеленоватый пруд, подёрнутый ряской… падение холод воздух ледяной спазм на горле тина обернувшаяся вокруг пальцев, паника паника пани… — Возраст: тридцать четыре. Провёл д-детство в маленьком городе, округ Сакраменто… Говорить трудно, язык ворочается тяжело, перед глазами звёздочки. — Ещё. Люди, здания, машины, улицы, женщина с мягкой тёплой улыбкой кружится в пышном платье смеётся говорит «да»… …От перенапряжения её рвёт прямо на пол в допросной, голова словно в тугом раскалённом обруче. От слабости ноги подкашиваются, она не может даже встать. За закрытыми веками проносятся чужие воспоминания, надежды, мечты, чужая жизнь. Адам Такер без сознания. Сидит, обмякнув на своём стуле, глаза закатились, рот приоткрыт. Адама Такера, по сути, больше нет. Герти знает, что она убийца. Она не прервала ни одного пульса, не остановила ни одного кровотока, но делала – и делает – что-то много худшее. Потому что не умеет контролировать свои силы. Потому что ток, что открывает для неё памяти, мысли и чувства, выжигает за собой всё. Тренеры говорят, это временно. Тренеры говорят, однажды она пригодится. Только вот им, кажется, надоело возиться. Откат тоже есть всегда, бьёт по голове, застилает глаза, иногда льётся кровью из носа, но этого никогда не бывает достаточно. Герти захлёбывается в слезах и надеется, что однажды её силы обернутся назад. Сожгут её мозг до того, как случится… Её поднимают за плечи, ведут, умывают холодной водой. Она пьёт прямо из-под крана, стуча зубами, бьётся лбом. Становится немного легче. Немного.

***

Приходить в себя всегда тяжело, в этот раз тоже. Горло сухое, вдох как сквозь наждачку, влажный свитер липнет к шее. Холодно. Больно – в основание черепа будто стальной шуруп вкрутили. И проворачивают, проворачивают… Герти с хрипом садится, держась за голову, глаза открывать не решается. Знает, что перед ними всё будет плыть. Слышатся торопливые шаги. Её лба касаются холодной рукой, хмыкают, пихают коленом ноги, чтобы подвинула, протискиваются мимо. — На. Герти наощупь находит кружку, вцепляется в неровные, помятые алюминиевые бока, жадно глотает воду. На вкус как предыдущая, с привкусом хлорки. Вкусная. Слышно, как где-то напротив скрипят пружины. Она решается наконец разлепить ресницы, трёт глаза. С кожи осыпается остаточная соль засохших слёз. Стены и пол бетонные, серые, как в допросной. Потолок бетонный, серый, как в допросной. Площадь… не как в допросной, немного больше. Вмещаются шкаф, стол и три кровати. Между койками такое расстояние, что, если два человека сядут друг напротив друга, неизбежно соприкоснутся коленками. Ангус сидит чуть наискосок, смотрит хмуро. — Как? — Как обычно, — отзывается Герти. Сжимать кружку немного больно – неприятно отзываются поломанные ногти и ободранные заусенцы. Она сжимает пальцы сильнее. — Хреново, — подытоживает Ангус и даже не представляет, насколько сильно прав. Им надоело выносить после неё бессознательные тела. Им нужно, чтобы она наконец научилась себя контролировать. Вытаскивать все нужные данные из чужих голов она уже умеет, следующий этап – сделать так, чтобы головы эти потом ещё были на что-то годны. Ей сказали, что скоро она перейдёт на друзей. Сказали, это будет стимулом сдерживаться. Невезение Ангуса чуть меньше: у него нет никаких сил с приставкой «сверх-», только талант к химии и всяким умным учёным штукам. Ангус темноволосый, немного кудрявый, длинный и нескладный. Уши торчком. Нахальная улыбка, которая вот прямо сейчас к ней обращена. Ангус будет первым. Герти не знает, как это предотвратить. Про Ангуса она знает всё. То же, что они и ещё больше, наверное. Ещё что-то правдоподобное может придумать. Но этого не хватит. Морщить лоб тоже оказывается неприятно. На лбу нащупывается ссадина, засохшие капли крови крошками остаются на пальцах. Об кран сильно приложилась, значит. Герти поджимает губы. В комнате только они двое. Это значит, что Лиз или в гостях в другой комнате или… Об «или» Герти старается не думать. Лиз просто в гостях. Это нормально, она с трудом переносит вид Герти, когда её отпускают с тренировок. Лиз появится позже и будет делать вид, что всё отлично, слишком звонким голосом разбивая тишину. Лиз будет второй. Герти жалеет, что проснулась.

***

Всё не так плохо. То есть, всё не всегда плохо. Лагерь потерян в редком лесу, похоронен за бетонным забором и постами охраны, до ближайшего города миль двадцать. Природа вокруг красивая. Из окна столовой видно, как цветёт во дворе боярышник, рядом с ним – лохматый ствол гикори. В столовой тоже стальные столы, привинченные к полу, длинные стальные скамейки. Герти сидит на краю одной из них, смотрит, как в окне от ветра покачиваются ветви. Тело всё ещё слабое, Лиз сказала сесть и ждать. Герти ждёт. Во время ужина становится шумно. Их не очень много, всего десятка два, но ужин – то самое время, когда можно выдохнуть, собраться кучкой и сделать вид, будто за ними не присматривают круглые сутки люди с оружием и хмурыми равнодушными лицами. Будто любой из них в любой момент может отложить тарелку, встать и выйти. Впрочем, любой и правда может. Вопрос только в том, как долго оставшиеся будут оттирать его мозги от пола. Опыт есть. Ни один из них повторить его больше не хочет. Стол постепенно наполняется. Ангус и Лиз приходят почти последними, ставят перед Герти её поднос, падают на скамейку рядом. Герти не участвует в болтовне, ковыряясь в своей фасоли зубчиками пластиковой вилки, но чувствует, как чужие взгляды то и дело скользят по её лицу. Вопросов никто не задаёт, всё кристально ясно. — Если бы я попала в твою голову, — спрашивает Герти тихо, глядя в глаза Ангусу, тот прекращает жевать, убирает руку под стол. Отодвигается, — то что бы я увидела? Ангус с ответом не торопится. Сначала тщательно дожёвывает, глотает, выпускает длинный выдох носом. — Мрак, — отвечает, хмыкнув. — А что? Герти мотает головой и занимает рот более полезным делом. Действительно – что?

***

То. Снова допросная, только сейчас от нервов почти невозможно вздохнуть. Пальцы дёргаются, колотят по собственному колену, по столу, скребут металл. Она сглатывает тошноту, пытается успокоить дыхание. Нервничать нельзя, бояться тоже. Но не получается. Каждый человек, который когда-либо оказывался напротив неё в этой комнате, становился крайне знакомым и близким за считанные секунды, хватает одного прикосновения и взгляда, чтобы узнать историю, увидеть весь жизненный путь, поймать мечты. Но сейчас другое. Сейчас перед ней сидит человек, воспоминания которого она не просто может увидеть, она отчасти их создавала. — Начинай. От равнодушного бестелесного голоса они вздрагивают, резко выдыхают. Их не переубедить. Герти знает, Герти пыталась. Слёзы, мольбы, обещания, уговоры – на память о попытках остались пара синяков и звон в ушах. Глаза напротив тёмные, радужки из-за зрачка почти не видно. На ресницах капли слёз. Герти уверена, что на её тоже. — Сейчас.

***

Она вырывается с криком, заходящимся пульсом и горячими дорожками на щеках. Часы на тумбочке показывают 03:24. Герти сидит, прижав руку к левой стороне груди, пока сердце не перестаёт колотиться, как после прыжка с парашютом, смахивает слёзы. Мягкий рассеянный свет с прикроватной тумбочки разгоняет темноту, очерчивает предметы. Зелёные обои, приоткрытый шкаф, на дверце которого небрежно накинута юбка, полка на противоположной стене, на полке шкатулка и фото человека с эспаньолкой. Она сгребает одеяло в кулак. Золотой и красный, никакого равнодушного белого. На полу ковёр, гладит ступни, почти шуршит при шаге. Квартира пустая, тихая, своя до последней детали. Герти плещет себе в лицо холодной водой в ванной, смотрит в зеркало. Выросла. Больше не десятилетняя, больше никаких косичек, больше никакого голоса из-под потолка. Никаких соседей в комнате. Но моргать всё равно немного страшно. Спать тоже. На кухне Герти заваривает кофе покрепче, льёт в свою любимую красно-золотую кружку, садится на стул, подобрав под себя ноги, делает первый терпко-горький глоток. По плечам с опозданием катится дрожь. Тишина и сумрак кухни притягивают воспоминания, которые запах кофе отогнать не в силах. Герти снова видит перед собой глаза Лиз – её почему-то выбрали первой. Лиз… выжила. Но Герти теперь вряд ли узнает. Кажется, она работает техником где-то в Германии, почти избавилась от нервного тика. Их было чуть больше двадцати, кто-то такой же, с битыми генами, но куда больше было просто талантливых. Гидре нужны квалифицированные кадры. Гидра решила эти кадры растить. Герти тянет себя за убранные в хвост волосы, прикрывает веки. Мало кто из них помнил что-то о доме. Единственное, что было вокруг – тренеры, высокий забор, изредка цепляемые взглядом цветы орешника, серые стены, тренировки тренировки тренировки… Герти не повезло больше других. Она помнила свой дом. Помнила семейные ужины, походы за мороженым, просмотры кино. Отец варил по утрам кофе, мать читала рабочие отчёты, Герти бултыхала ложкой в миске с хлопьями. А потом… пу-уф – и больше ничего. Потому что матери зачем-то потребовалось проверить кровь Герти. Потому что она нашла какой-то ген Х. Потому что, как полагается, она доложила кому надо. Хотя отец, кажется, был против. Герти может смутно припомнить, как подслушивала, сидя в темноте под дверями гостиной, их негромкие яростные споры. Он предлагал бросить всё, забрать её, скрыться. Знал, что будет, но настаивал. Впрочем, это не так важно: в итоге же всё равно струсил. Стоял, как она, смотрел, как её уводят. Ни слова не сказал. Она трясёт головой, глотает ещё кофе. С какой лёгкостью она может отогнать любой кошмар Зимнего Солдата, но вот свои собственные… Герти знает только одного телепата, который может влезть к ней в голову, но встретиться с ней согласна только через пулю. Или автоматную очередь. Часы показывают 03:57. Будильник позвонит чуть больше, чем через два часа. Ещё через час она доберётся до базы. А на базе встретит его. На губы ложится улыбка, тяжесть ночи становится меньше. А когда она увидит голубые ясные глаза, она исчезнет совсем.