Кто смотрит в чужие глаза?

Почти никто из подростков не любит бывать за городом, и их можно понять: ровесников мало, движухи никакой, интернет фиговый. Я была не совсем обычным подростком и потому дачу обожала: тишина, красота, свежий воздух, никто не потревожил, нет бесконечной круговерти мельтешащих незнакомых лиц — все мирное, свое, родное. Я любила встречать рассвет и бегать по холодной и мокрой от росы траве, когда еще даже птицы спят, любила в знойный день сходить на речку, а в зимний — в лес на лыжах. И что, что никого нету? Да мне никого и не надо, спасибо, и так хорошо. Телефон мне не нужен, сверстники тоже. Книжка при мне? При мне. Работа, то есть учеба, при мне? При мне, всегда при мне. Так что еще от жизни надо, скажите? Лично мне — ничего, и так хорошо. И пофиг, что интернет не грузит, так даже проще. Были в даче, разумеется, и для меня минусы, но такие незначительные, что и говорить стыдно. Да, грядки полоть лень, но это вполне естественно, папа приезжает редко, это правда неприятно, но нельзя же делать все и сразу? Не, к сожалению, нельзя, поэтому я была вполне довольна и тем, что у меня было, не сильно заботясь о…да ни о чем конкретном. Был в даче только один жирный минус: там негде было скрыться. В это утро, начавшееся неприлично поздно по моим меркам, я поняла, что день кончится плохо. Папы дома не было, а сестра за завтраком была непривычно дерганной и не слишком довольной. Я невольно сжалась в комочек и тихонько молилась, забыв о том, что я атеист: лишь бы пронесло, лишь бы пронесло, лишь бы… Но Вселенная не услышала мои мольбы. Не пронесло. Сразу после завтрака я рванула в свою комнату и засела за уроки — моя обычная тактика: чувствую опасность — бегу и не оглядываюсь, скрываюсь, не провоцирую. Эх, если бы она всегда работала… —Ты что делаешь?—начала сестра, зайдя ко мне в комнату. Я подобралась: если она ко мне заходит с таким лицом — жди беды. Из комнаты мне было бежать уже некуда. —Учусь,—ответ как можно короче, чтобы нельзя было придраться. Очень хочется уткнуться в тетрадь и не высовываться, но я преодолеваю себя и разворачиваюсь на стуле, хотя взглянуть ей в глаза и не решаюсь — всю жизнь была трусихой. —Я тебя когда просила комнату убрать?—раздается строгое. Честно говоря, эти было довольно давно, и я, кажется, тогда даже убралась, но эффект уже не заметен. Удручающе. Нет, в комнате у меня не грязно, но и идеально чистой ее назвать язык не поворачивается. На вопрос я не отвечаю — сейчас это уже не имеет смысла. —Я же просила тебя мне помогать, если мы купим собаку! И не только с собакой, но и с домом! А ты?! Да-да, конечно, сестренка!— передразнивает она меня. Да, было такое дело. За собакой, трехлетним еще щенком Костей, я честно ухаживала сама, а вот по дому помогать не сильно рвалась. Тем более дел у меня было навалом: учеба, волейбольная секция, занятия в художественной школе. В общем, много всего. Так что если время у меня оставалось, я предпочитала почитать или порисовать, а не убираться, за что регулярно и платилась. —Скажи что, я все сделаю. —Ты сама должна знать, что делать! Не мне тебе рассказывать! Тебе уже 14, сколько можно с тобой, как с маленькой, возиться?! Я вжала голову в плечи. С трудом сглотнула, чувствуя, как к горлу подступают слезы — моя обычная реакция на крик. —Я сейчас закончу и все сделаю. Выйди только…—стараюсь я сохранить жалкие остатки душевного спокойствия. —Не указывай мне, что делать! Не смей! — удар. По голове. С размаха. Больно,—Не смей! —Я сейчас все сделаю!— не смогла, перешла на крик. Все, мне конец. —Не смей на меня повышать голос! —удар—Не смей! Это я имею право повышать голос, ты — нет! И не вздумай поворачиваться ко мне спиной! — окончательно звереет она, когда я отвернулась, чтобы она не видела слез. Они ее тоже раздражали. За это мне прилетает пинок в бедро. Не больно, но до боли обидно. Что же ты, сестра?! Презирает англичан из книжек, которые в истерике пинают мебель, а сама пинаешь людей. Мебель мелко, да? —Не смей! А не будешь слушаться — продам собаку! — пригрозила она и, хлопнув дверью, вылетела из комнаты. Слава богу, она не услышала, как в попытке меня защитить рычит Костя. Я потихоньку сползла по стенке. Ноги резко ослабели. Нет, не от боли, от обиды. Ну вот что я такого сделала? Ну не хватает меня на все, не могу я быть лучшей в параллели и одновременно следить за домом! Ну нет у меня сил! Не могу! Не могу больше! В щеку тычется маленькая мордочка, потом я чувствую, как меня исступленно лижет крохотный мягкий язычок. Это Костя пытается меня утешить. Мой маленький защитник. Какое-то время я позволила себе посидеть у стены, тихонько плача, но потом встала, опираясь рукой о ту же многострадальную стену: скоро придет сестра, но отнюдь не извиняться — она никогда не извиняется. Но она еще выговорится. Мне страшно. Нет, сильно она меня никогда не била, не считала нужным. Ведь удар —это не столько наказание, сколько обозначение, что я сделала что-то неправильно. Тот же метод, что и у собак — я изучала эту методику, когда мне только купили Костю. Но я его никогда и пальцем не трогала. А сестра меня била. Жили мы без матери, с отцом, сестра рано взялась за хозяйство и меня заодно припрягла. Потом она удачно вышла замуж, но мы с папой остались жить с ней. Она мне не заменила мать, как папа на это ни надеялся, но я не стала ему об этом говорить. Не надо ему об этом знать. Я заставила себя встать: если я не соберусь, сестра и впрямь продаст Костю, она может. Я потрепала мягкие уши спаниеля, покусала губы. Тщетно. Слезы все так же лились рекой. Тогда я стала до боли, до остающихся синяков кусать себя за предплечье — странно, дико, но прекрасно помогает успокоиться, а следы никто и не заметит… Снова слезы, да что ж такое? У меня есть Костя, у меня есть папа, я за них ответственна! Нельзя раскисать, нельзя сломаться! Нельзя дать себя сломать! Я выдержу. Вынесу. Я должна. Не ради себя, ради них. Но смогу ли? Должна. Но с каждым разом все труднее. Наверно, однажды я все же сломаюсь. Буду так же улыбаться, но сломаюсь. И только глаза это выдадут. Но, люди, кто из вас смотрит в чужие глаза?!