Закрой глаза, открой рот

Конечно. Клубничка ведь красивая. Ушко грустно вздыхает. Клубничка уверенная в себе, напористая, яркая — такая, какой Ушко никогда не станет. Фигура у неё просто загляденье: поди не заметь, когда её так туго обтягивает тесный медицинский халатик. И волосы у неё всегда окрашены в розовый блеск и лежат именно так, как надо, и светло-зелёные глаза всегда ловко подведены. И когда она хищно улыбается Масакрику, видно, какие у неё ровные, дивные зубы. Красивые, белые, один к одному… У Ушка всё совсем не такое. Ходит она только в том, что дал ей когда-то Масакрик — вечно в одном и том же. Мешковатый свитер в полоску, собачий ошейник, штопаные чулки. Глаза у Ушка розовые, как у кролика-альбиноса, а зубки мелкие, с тонкой эмалью: хозяин кормит её только мягкой пищей с какими-то добавками — ну, когда вспоминает об этом. Который год уже он держит её взаперти, вдали от свежего воздуха и солнечного света. Из-за этого Ушко слабенькая, бледная и худая, ножки у неё ходят плохо, выцветшие голубые волосы ломкие и сухие, а фигуры так и вовсе никакой нет. Ушко вздыхает снова. Сегодня Масакрик всё-таки заперся с Клубничкой в операционной — настырная медсестричка наконец-то своего добилась. Заискивала, восхищалась, умоляла, неделями заглядывала снизу глаза в глаза и в конце концов напросилась лично ассистировать ему в работе. Ушку туда нельзя. Даже постоять под дверью. Совсем, категорически, никак нельзя, вот прямо ни за что на свете — это его территория, его храм, его царство. Здесь всё будет только так, как он сказал. Ей здесь могут доставаться время от времени разве что самые простые и унизительные задачи: рассортировать бумажки, составить список расходников, вынести мусор. Клубничка изучала медицину там же, где и он. Клубничка знает, что такое распатор и серкляж, чем отличается обвивной шов от кисетного и где находится блуждающий нерв, а Ушко ничего этого не знает. Глупая. Неуклюжая. Бесполезная. Слеза горячей обиды скатывается вниз по щеке. Ушко, шмыгнув, вытирает её рукавом безразмерного свитера. Из операционной доносятся приглушённые голоса, звяканье хирургического металла. Клубничка что-то воркует, Масакрик нежно смеётся. Слышатся чьи-то шаги, потом одёжный шорох, то ли возня, то ли борьба. Клубничка звонко взвизгивает. С лязгом проезжается по полу кушетка. Смущение жаром обдаёт за рёбрами и по скулам. Ушко жмурится, натягивает шапочку как можно ниже и отползает на коленках в свой угол, где с головой накрывается одеялом, брошенным на лежанку. Она не хочет этого слышать. Не хочет. Не хочет знать, чем они там занимаются друг с другом… Это скоро закончится, и Клубничка уйдёт. Получит своё, уйдёт и оставит их в покое. Это закончится. И всё. Ушко дышит в своём коконе часто-часто, борясь с застревающим в горле комком и жгучей полосой у ресниц. С ней Масакрик никогда ничего такого не делал. Да и разве может она дать ему то, что может Клубничка?.. Нелепая поделка, битая кукла, домашний зверёк. «Брысь отсюда, Ушко». «Ушко, не мешай». Вдали с грохотом отъезжает на колёсиках манипуляционный столик, металл россыпью падает на кафель. Клубничка сдавленно стонет, точно кто-то зажимает ей рот. Ушко кутается плотнее. Нет, нет, нет, нет… Это всё скоро закончится, надо только подождать. Уйти. Просто спрятаться. Не мешать… Она принимается напевно мычать колыбельную себе под нос, чтобы резонансом в пазухах заглушить непристойные, животные звуки за две стены. Это не помогает, и тогда ей приходится, хныкнув, постыдно взять в рот большой палец, покачиваясь и посасывая его, словно ребёнок.

***

— Ушко? Она просыпается рывком, едва заслышав своё имя. В квартире уже по-вечернему уютно и тихо, мерно гудит мойка для инструментов, хлопает дверца холодильника, постукивает посуда в гостиной. — Время ужинать! Ушко трёт заспанные глаза, неловко поднимается с лежанки и идёт на хозяйский голос. Масакрик сидит на диване в рубашке с закатанными по локоть рукавами вместо привычного халата и что-то нарезает над разделочной доской. На столе перед ним заварочный чайник, чашки на блюдцах и миска с какими-то влажными шариками, белыми, словно комки хирургической ваты. Рядом лежат опустевшие полусферы красных кожурок и крупные блестящие косточки, похожие на жирных, каштаново-чёрных жуков. — Что это? — спрашивает Ушко осторожно. — Личи, — сообщает Масакрик с каким-то нездоровым воодушевлением, продемонстрировав ей один очищенный плод на уровне глаз. — Тебе нужно есть фрукты. В них много витаминов. Личи. Слово такое липкое, мучнистое, будто личинка… Ушко сглатывает водянистую слюну. Она бы не отказалась от чего-нибудь более сытного и питательного, но стоит быть благодарной уже за то, что есть. Затёкшие после сна ноги её еле держат, и она по одной опускается перед диваном на колени. Вытирая салфеткой нож, Масакрик искоса бросает на неё взгляд, потом останавливается, наклоняет голову, пытливо заглядывая ей в лицо, и вдруг осведомляется довольно резко: — Ты плакала? От его голоса веет холодом, как из открытой камеры в морге. Ушко боится сказать ему правду, втягивает голову в плечи. Масакрику не нравится, когда она плачет без его ведома. Поэтому она только виновато молчит. Он ведь не оставит её без еды за это?.. Масакрик длинно выдыхает через ноздри, поглаживая нож. — Закрой глаза. Цепенея от страха, Ушко покорно опускает веки. Вот. Теперь ведь почти не видно, что она плакала, да? Теперь хорошо? — Открой рот. Ушко подчиняется. Нож с лёгким стуком ложится на стол, и через несколько секунд влажное касается её губ. Ушко с облегчением раскрывает рот чуть шире, и яйцеобразный плод с лёгкостью проскальзывает внутрь, идеально ложась между языком и нёбом. Мякоть у него на вкус кисловато-сладковатая и мокрая, похожая на бесцветную клубнику. Ушко неуверенно пытается её раскусить, и округлость поддаётся под зубами, тут же бескостно разъезжаясь надвое — немножко волокнистая, резиновая, плотная. Не очень вкусно, но в целом съедобно. Ушко разжёвывает фрукт и обречённо глотает. Разбуженный голод недовольно ворочается в желудке. Хочется ещё. — Почему ты плакала? — спрашивает Масакрик, поднося к её лицу ещё один личи. Ушко не знает, что ответить, поэтому просто принимает плод из кормящей руки, чтобы занять рот чем-то ещё, кроме ответа. Но Масакрику он на самом деле не нужен. Он всё и так знает. Это просто ритуал, часть игры. — Ты плакала из-за неё? Ушко прерывисто вздыхает. Глупо это отрицать. Масакрик в ответ легонько гладит её по голове, там, где съехавшая во сне шапочка обнажила растрёпанные волосы. Когда ладонь без предупреждения касается её, Ушко слепо вздрагивает. — Ты ведь знаешь, что ты моё самое совершенное творение, правда? Это должно успокаивать её, звучать как поддержка, признание, комплимент, но почему-то вызывает лишь необъяснимую тревогу. Словно в этом есть какой-то подвох… Ушко, тем не менее, согласно кивает. — Да-а, все считают её красивой… — отмахивается он театрально-небрежно. — Но знаешь, красота ведь заключена в глазах… смотрящего. Вслед за предыдущим за стеночку её нижних зубов закатывается новый округлый плод. Но на этот раз вкус у него какой-то странный. Как будто слегка… солоноватый? И текстура немного другая… Может, попался испорченный? Ушко приостанавливается, нерешительно ощупывая скользкую поверхность языком. — Что-то не так? — елейным голосом спрашивает Масакрик. Ушко не видит, но чувствует на себе взгляд хозяина — неподвижный, со зрачками-точками. Только попробуй сказать, что тебе что-то не нравится, Ушко. Только попробуй. Она отрицательно качает головой и спешно пытается раскусить плод жевательными зубами. Та же шарообразная форма, почти та же упругая гладкость, но нет, с ним явно что-то не так… Стоит ей надавить чуть сильнее, как оболочка, хрупнув, лопается, и на язык вытекает студень, похожий на раздавленную медузу. Из вершины желудка тут же подпирает тошнота. Ушко чуть сгибается в судороге от солнечного сплетения. — Глотай его, — подстёгивает Масакрик. И тут же категорично, уже намного жёстче требует: — Глотай. Ушко через силу глотает слоистую, рваную массу, скользнувшую по корню языка — не может ослушаться. Масакрик тут же удовлетворённо смягчается, и очередной личи отправляется вплотную к её губам. Прежде чем взять его ртом, Ушко осторожно проверяет его на вкус. Такой же, как и первые. Очищенный. Блёкло-виноградный. Обычный. Может, ей просто показалось?.. — Ты же не думала, что она может всерьёз соперничать с тобой? — спрашивает он, усмехнувшись, пока она жуёт. — Разве ты забыла, что я тебя создал? — В негромком голосе Масакрика слышится маниакальное придыхание, как и всегда, когда он восхищается ей. На самом деле вовсе не ею самой — воплощённым в ней собственным гением. — Сшил тебя вот этими руками. В тебе есть кое-что, чего нет в Клубничке, Ушко… Ты у меня соткана только из достоинств… Когда следующий плод оказывается внутри, Масакрик заботливым закрывающим движением приподнимает ей подбородок, словно отправляя орешек в рот игрушке-щелкунчику. Но едва шарик касается языка, Ушко окатывает ужас. Снова такой же. Ей не показалось. Она знала, что будет второй. Знала, что будет второй. От страшной мысли хочется кричать. Слишком белковый, плотно-молочный мармелад с тонким привкусом крови. Тише, Ушко, брезговать нельзя… Нельзя пренебрегать данной хозяином едой. Но и разжевать это она физически не сможет. — Ты идеальна, — влюблённо мурлычет Масакрик, наблюдая за ней. Нет, ей нельзя разочаровывать его. Нельзя подводить, когда он такое говорит… Ушко давится, задыхаясь, когда чересчур крупный для её глотки мячик туго встаёт поперёк горла. На ком он проводил операцию? Под языком скапливается лужица жидкой, чуть кисловатой слюны. В доме ведь сегодня не было никакого пациента… Хочется чая, воды, чего угодно, чтобы запить, быстрее смыть это, забыть, как страшный сон, но она боится попросить Масакрика об этом, лишь тщетно пытается передышать отвращение носом. Глотай же. Просто глотай, Ушко. Ты соткана из достоинств. Глотай. Натужно борясь с обратными спазмами, она всё же понемногу проталкивает улиточно-скользкий, распирающий глоток вниз по перистальтике пищевода, жадно хватая воздух ноздрями. Чувствует каждый сантиметр, который он преодолевает по тесным мышцам, пока за грудиной не упирается в желудок, желая тоже стать её частью. Рефлекторные слёзы катятся из уголков её крепко зажмуренных глаз. Нельзя, чтобы её вырвало перед ним. Нельзя. Нельзя. в тебе есть кое-что, чего в ней (уже) нет красота где? красота в глазах Масакрик тем временем словно не замечает её мучений, продолжая беспечно болтать. — Единственное, что у неё безупречно, это, конечно, улыбка… — Выбрав из миски, он задумчиво скармливает ей ещё один личи. Обычный. Обычный. Ушко до безмолвной истерики ему благодарна — фруктовая влага помогает хотя бы немного смазать омерзительный, металлически-солёный, желеобразный след. — По правде говоря, я уже давно присматривался к ней… Всё-таки здоровые зубки — лучшее женское украшение, ты не находишь? Масакрик вдруг мягко касается её приоткрытого рта, сминая большим пальцем нижнюю губу. — Скажи, ты бы хотела, чтобы у тебя были такие зубки? — Он проводит подушечкой слева направо по кромке её резцов, словно оценивая фронт работы. — Я могу это устроить. Ушко трясёт. Она уже представила, как жёсткий роторасширитель раздирает ей челюсть, а в нервы жадно вгрызаются клещи и визжащие свёрла, выкорчёвывая ей все зубы под корень, оставляя беззащитные дёсна истекать кровью вперемешку с травящей кислотой… Вместо этого Масакрик, усмехнувшись, берёт её узенькое запястье, и что-то еле слышно щёлкает над ним. Ушко вздрагивает — точно наручник. Но следом нет ни опоясывающей тяжести, ни холода. Наоборот, что-то лёгкое, будто… — Можешь открыть глаза. Масакрик улыбается тепло, ласково. В предвкушении. Едва дыша, Ушко медленно опускает взгляд на свою руку. Там, на тонкой цепочке браслета, красуются плотно нанизанные жемчужные камешки с неровными, чуть заметно розоватыми краями. Красивые. Белые. Один к одному.

***