Мой выигранный кошмар

— И нашими финалистами становятся…—разносится по залу звучный голос диктора. И… Да! Я иду шестой в списке! Есть! Победа! Неимоверно гордая собой, я кое-как выбираюсь из плена ног и стульев и иду. Где у вас тут медали выдают? Ага, на сцене. Хорошо, это ко мне. И только когда мне вручают диплом под торжественную музыку, и начинает щелкать фотоаппарат, я вспоминаю о Главном Призе, и не важно, что многие только о нем и говорили. И вот тут-то мне и становится страшно. Мама, роди меня обратно! Я же выиграла путевку в лагерь! Нет, понятно, что многим мой первобытный ужас покажется странным, но тем не менее. Главным в конкурсе для меня была возможность развить и продвинуть бизнес-проект, а также получить спонсоров. И последнее, о чем я думала, так это о призе. Я вообще рассчитывала, что меня зарежут на первом же туре из-за больших инвестиций. Ан-нет, не зарезали. Ни на первом, ни на втором, ни на третьем, и теперь лагерь, бывший в моем воображении лишь абстрактным нечто, вдруг стал весьма и весьма реален. И тут уж сколько глаза не выкатывай, а ехать надо. Проблема была в том, что девочкой я была домашней до мозга костей, и лишь в этом году родители меня решились отпустить в большой мир. Я же, посмотрев на этот большой мир, — необъятное, стараниями Сабянина, московское метро — не испугалась, но все же поскорее вернулась под родительское крылышко, про себя решив, что хватит с меня этой самостоятельности. И тут такая подстава! Да я в жизни и дня без родаков не прожила, а тут меня на полмесяца отправляют в другой город, и ни одного знакомого лица. Помогите! Пока ехала домой, невольно прокручивала в голове жизненно важные для моего изменившегося положения вопросы. Первым, и самым актуальным, был отнюдь не типичный женский «что надеть?», а более насущный «какие книжки взять?». Я обожала чтение, но электронные версии почти не признавала и всегда таскала с собой от трех до пяти талмудов. Вторым, правда, было «что надеть?», потому что старую мою любимую пижаму с Йоркшир-терьерами, с годами эволюционировавшими до такс, мне было стыдно носить даже дома. Даже ночью. Просто не хотелось травмировать психику родителей. Стоило мне явиться домой, как я с порога задала волнующий вопрос: —Мам, ты же ездила в лагерь? И как там? Опыт мамы ограничивался одним-единственным пионерским лагерем, но это лучше, чем ничего. —Ну, ездила. Никак, скучно,— никакой ностальгии я в ее глазах не заметила. —А если поподробнее?— не унималась я. —Побудка в восемь, зарядка,— на лице родительницы отразилось глубокое отвращение. Дальше завтрак, занятия. Во второй половине дня — ничего. Кружки да скукота. Я, помню, рисовала и бегала в овраг белые грибы собирать. —И все? — не поверила я. — Не, еще дискотеки были. Мы сидели у стеночки под музыку. Мальчики приглашали девочек, меня не приглашали. Девочки распускали волосы, я тоже, а мне не шло. Словом, скучно,— подытожила мама. Я пригорюнилась. Мальчики меня не приглашали никогда от слова совсем, наверно, из-за острого языка. Хотя это меня сейчас совсем не беспокоила. Резюме маминого рассказа — скучно. Мне с моим неуемным характером тем паче будет скучно. —А что? — наконец спросила мама. —Мам, я тебя огорчу: я выиграла путевку. Следующие полтора месяца прошли в постоянной нервотрепке. Я уже была и не рада, что выиграла — лучше бы проиграла, но дома сидела. Мама пыталась в скором темпе подобрать мне приличную одежду, а заодно заставить похудеть хоть еще чуть-чуть, что шло вразрез с моими планами — отъесться напоследок. Папа ежедневно читал нотации о том, как надо, но все больше, как не надо себя вести. Я, кажется, эти два понятия то и дело путала. Родители хватались за голову. Я хваталась за книги. Родители причитали, что не дадут мне помереть молодой. Я с ними соглашалась и подсовывала в пухлый чемодан еще пару книг, ибо смерти от скуки боялась больше плохой еды с тараканами в столовке. Потом мама пыталась отловить меня, чтобы отобрать мою пижаму с Йорками, я почему-то бегала с ней в обнимку, внезапно поняв, что она для меня самая дорогая, близкая и родная вещь на свете. В общем, как в какой-то момент истины выдал папа, дурдом на выезде. И вот день Х — финальные сборы— настал. Вернее, не день, а ночь Х, потому что какие люди настолько нормальны, что собираются не в ночной глуши, а при свете дня? Моветон! Поэтому легла я с соседями, которые засыпают, когда простые смертные на работу встают. И снилось мне, что-то дурацкое и жуткое — не то, что я пижаму с «таксами» забыла, не то то, что я ее наоборот взяла… Короче, утро наступило. По ощущениям, соседям на ухо, потому что разбудили меня жуткие звуки распевки. А тут день ХХ на очереди… Солнечное июльское утро никак не предвещало нашу разворачивающуюся трагедию — мою разлуку с отчим домом аж на 12 страшных дней. Я сидела на диване в обнимку с нашей полосатой толстой кошкой Фромильдой, в простонаречьи — Фроськой, и, покачиваясь, нервно ее тискала, бормоча ей в лохматое ухо: —Ох, Фроська-Фросенька, душа моя! Пропаду я без тебя! Форська мне жалобно подвывала. За эти месяцы она научилась хвостом чуять мои приступы нежности и заранее растворяться в воздухе, но сегодня я была до неприличия настойчива и любвеобильна и насильно выволокла ее из-под дивана. Для душевного равновесия. —Выпусти кошку, она не виновата. И не причитай, дева на выданье,— в комнату вошел папа, уже загрузивший в машину мой багаж, и, не проникшись моими несчастными глазами, скомандовал: —Швырь в машину. Тебя ждут великие дела! Хоть бы лагерь устоял! На это я ничего не ответила. Школа ведь устояла. Но она еще мою маму пережила, так что она крепкая, закаленная нашей фамилией. А лагерь… Я в него верю. Почти. Неделю спустя. Три часа ночи. Звонок домой —Да, мам, жива. Да, кормят. Да, я даже ем. По утрам корячимся. Нет, зарядку не делаем. У нас тут йога. Нет, слияния со вселенной и внутренней гармонии не чувствую, зато у меня тут соседка на внешней гармони играет, ну и на моих нервах заодно. Что? Нет. Друзей нет, конечно, тут все нормальные. И нет, мне не одиноко, с чего бы? Я аж 12 книг с собой взяла! И нет, я эту жуткую пижаму с Йоркширами не ношу, она дома осталась. Где? Я тебе не скажу, а то выбросишь, знаю я тебя. Нет, мам, не бойся и не надейся — лагерь меня не изменил.