Дураки блуда

Чёрная ночь живой Москвы, уж слишком яркие и одновременные холодные огни, кружка чая, может залита два или в три пакетика, попахивает химией, вроде бы клубникой, стоит фигура, тонкая, гибкая. Волосы, постриженные парикмахером (не так как она хотела) аккуратно прелагали к плечам.       — Не чай, а химоза. — Выплюнула Наташа, хорошая и стройная. Ну как хорошая, буйная, смелая, сильная духом, тонкие пальцы выглядели кукольными держа грубое и толстое ушко кружки. Эти пальцы на многое способны. Эти модельные локти, тонкие ляжки, почти нет форм, но это прекрасно. Такая миниатюра. Девушка метр пятьдесят, хоть всем торочит, что «шестьдесят». Ткнет пальцем в нос и не выкрутишься, смотрит своей голубизной горячей прямо в душу и как не влюбится? Вся горячая как лава. Вся малая, вся требовательная внимания, никогда не причинит вред и себя защитит. Наташа.       — Хуред, — отзывается Наташа, выливая свой чай в пластиковый тубус, где лежат кисточки. Художница, уже успела перерисовать с десять страниц, там и его лицо найдется. — Хочешь спать?       — А ты? — Подходит Нугзар, ластится как кот, Наташа вздыхает, не может не почесать башку кудрявого.       — А я… — Скрипит Ната, ставя кружку на стол, она поворачивает свою голову и смотрит в окно, смотрит в даль, отель не из лучших, но она и не жалуется, вид то вон какой. — А я нет. Вздыхает девушка, обнимая Херейда.       — С чего бы это?! — возмущено запротестовал Нугзар, он на всякий случай взялся по крепче за Наташу. — А ну, спать! Поднимать не смеет, а то ещё укусит, и так сильно — Что мало не покажется, тащит за талию пока та измучено тянет бесконечное: Н-е-е-е-е-ет Она не противится, просто поддается, или всерьёз настроена на вечер избаловывания Нугзара, она редко с ним не спорила. Это была их фишка: спорить; спорить; спорить. Вот, он уж не сильно большой силой, затаскивает под одеяло Натаху, сам под него лезет. А та высовывается и просто на одеяле лежит, смотрит в потолок. Могла бы и одеяло отдать. Нугзар зависает, её профиль такой прекрасный, острый нос, тонкие губы, но мягкие и сочные, как спелые ягоды.       — За что ты мне? — Вздыхает Нугзар, уже в открытую пялясь на немного сонную девушку.       — За все грехи конечно же, за все-е грехи, — Наташа снимает свои очки, кладёт на тумбочку, складывает в замок руки на животе, все также не удостоила Херейда взглядом.       — Я люблю тебя, — пододвигается ближе Херейд, — Люблю больше всего. Наташа вдруг вспыхивает:       — Знаешь как моя мама говорила на это? — Девушка поднимается на локтях, наконец посмотрев на Херейда. Он даже испугался, а та не дождавшись и жалкого писка протарабанила: — Умрёшь — разлюбишь. Херейд фыркнул, а Наташа обернулась и смотрела уже в тёмную стену.       — Любовь — бессмертна.       — Она такая у взрослых.       — А мы кто? — Да, ему то восемнадцать, а Наташе семнадцать, и что? Ну не младенцы в подгузниках, ну и не старперы, как вот Эд.       — Мы дураки. Херейд промолчал, просто притянул её к себе. Наташи тело — это нечто божественное, это что-то аномальное, оно худое, но такое красивое, оно как грецкого божества. В то же время она — Сатана. Как грешный плод, около неё воздух тяжелел, грудь стискивало от глупой любви. Она такая редкая, её волосы всегда пахнут лавандой, да, душной, но это разве мешало не зарыться в волосы носом? Это мешало ему её целовать? Нугзар кладёт свои длиннопалые ладони на чужой маленький живот. Наташа кладёт свою миниатюрную руку ему поверх ладони и вздыхает. Она молчит но он все ещё слышит эхо её слов: Мы дураки.

— Я люблю тебя —

Думает Наташа, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони.