мамина любовница

      Юля на кухне — и должна готовить ужин: сегодня Дима наконец-то приведёт свою невесту, о которой щебетал не меньше месяца и на которую Игорь косился с подозрением. А вот Юля только истории разные и слышала, повидаться они ещё не успели, поэтому было вдвойне интересно, кто ж прав: Дима, боготворящий свою благоверную, или Игорь, огрызающийся на одно её имя. Ей хотелось составить своё мнение. Наверное, журналистские начала берут верх.       Хлопнувшая дверь оповещает о приходе Игоря, а Юля, которая ещё минуту назад была полна решимости, просто выпускает из рук тарелку — и та бесславно разбивается: она как раз хотела выложить порциями картошку, когда обнаружила, что та сгорела даже больше, чем наполовину, и нервы — что предсказуемо — не выдержали. Игорь спешит через весь коридор; судя по звукам, он и за оружие хватается.       Юля встречает его уже с опухшими красными глазами, а Игорь, не обнаруживший опасности, прячет ствол, чтобы затем мягко затащить Юлю в свои медвежьи лапы, из которых уже и выбираться не хочется. От Игоря пахнет двенадцатью часами работы и — совсем немного — помоями, значит, опять лез в какое-то безумное дело, и Юля жмется крепче: это был до того знакомый аромат, что ей было страшно расстаться с ним, но в то же время они оба с самого начала все понимали. Они понимали, что делают, когда шли расписываться в ЗАГСе, они понимали, что делают, когда начали носить обручальные кольца, они понимали, что делают, когда устроили небольшую, а всё же свадьбу, созвав только самых близких.       Но теперь Юля ничего не понимает.       — Ну, Юльч, ну ты чего, родная, — Игорь шепчет это в макушку, а сам гладит по спине. Нежно, но слишком по-дружески. Они ведь за три года брака не целовались даже. — Закажем из рестика. Всё хорошо.       — Ты ведь семью хотел. Нормальную. А в итоге что?       Слова выходят обрывистыми, жалкими.       — Семья — это не только про кровь или романтику. Семья — это ещё и друзья, поэтому вы с Димой точно такая же моя родня, как Прокопеныч.       Вжаться носом в шею — так легко и привычно. Как-то так выходит, что Игорь — самый неумелый в плане социального взаимодействия и любого вида контактов, включая речевой, — всегда находит нужные слова, способные успокоить в любой ситуации, и Юля чуть расслабляется, все ещё шмыгает, конечно, но уже и не так откровенно ревёт попусту. Точно. Они ведь в первую очередь друзья — не партнёры, супруги или любовники, а просто друзья, которые расписались из выгоды. Подавая заявление через дурацкие госуслуги, Юля тогда честно думала, что с годами они притрутся друг к другу, смогут полюбить чуть больше, чем просто платонически, но вот совсем недавно Фёдор Иванович поздравил их с кожаной свадьбой, не подозревая, что за столько лет их отношения едва ли вышли за рамки дружбы.       Дело даже не в самих отношениях; Юля боится разочаровать — всех: начиная от собственных родителей, которые так нежно радовались тому, что их недоступная и холодная к мужчинам дочь растаяла, дав шанс Игорю, заканчивая Фёдором и Еленой, поздравлявших их каждый год стабильно со слезами на глазах. Только Дима и был в курсе, но молчал: не осуждал, не одобрял, просто был рад тому, что они нашли выход из — казалось бы — безвыходной ситуации.       — Хорошо-хорошо, я успокаиваюсь, ты прав, — бормочет Юля, в последний раз крепко стискивая руки, на что Игорь аж ойкает.       — Не задуши только. Или это твой план по становлению вдовой?       Юля несильно бьёт его по плечу и влажно улыбается. Щёки все вымокшие, а глаза вот-вот опухнут, и надо срочно что-то с этим делать, а то Дима, Мария, ужин…       — Закажешь сам? Мне надо… привести себя в порядок.       — Конечно, Юльчик, — Игорь ласково чмокает её в макушку.       Юля вздыхает.       Ну и кто сказал, что дружеская любовь хуже романтической?

***

      Юля заканчивает лёгкий полупраздничный — ну всё-таки дело и правда серьёзное — макияж, когда раздаётся звонок в дверь и Игорь шаркает тапками в коридор, чтобы принять гостей. Она делает вдох, лишь после этого решаясь выйти.       Зря, наверное.       — Юля! — наивно улыбается Дима. — А это Машенька.       Машенька.       Юле стыдно: Димка ведь её лучший друг, самый близкий, наравне с Игорем, а она залипает в светлые глаза Марии и пытается понять, что ж жизнь за сука такая, раз впервые за столько лет Юле хоть кто-то понравилась и это оказалась невеста её лучшего друга.       — Привет, — Юля тоже улыбается.       Она — журналистка; подделать эмоции проще простого, это ж как быть актрисой, но не в театре или кино, а в реальной жизни, поэтому румянец даже не подступается к щекам, когда Мария тянет ладонь к ней с такой же лёгкой улыбкой. Пальто у неё красивое такое, чёрное, подчёркивает яркость глаз, и даже немного жалко, что она его так быстро стягивает. Игорь рядом перебрасывается шутками с Димой, демонстративно игнорируя Марию, так что убрать одежду помогает Юля. Их руки при этом соприкасаются, и сердце ёкает, но лицо так и остаётся спокойным, вежливым, но не влюблённым.       Остаётся надеяться только, что Игорь прав и Мария эта — полная стерва, так хоть чувства точно пройдут, но с асоциальностью Игоря никогда невозможно угадать, насколько объективно он оценивает человека.       — Мне много о тебе рассказывали, — делится Мария, когда её приглашают к столу.       Игорь всё так же болтает только с Димой и изредка поглядывает на Юлю, у которой завязался непринуждённый диалог. Гадает, наверное, дело ли в том, что Мария искренне ей симпатизирует, или это издержки профессии и актёрский талант.       — Надеюсь, хорошего? — спрашивает Юля, а у самой всё внутри чуть сворачивается, переворачивается и тянет.       — Само собой, — будто не поняв шутки, отвечает Мария и принимает протянутый через стол бокал с кисло-сладким, — Дима даже твои видео показывал, очень хорошие, нам не хватает честных журналисток в России.       Держать себя в руках, да. Надо.       Кажется, Игорь всё-таки неправ.       — Спасибо! Служу народу, — отсмеивается Юля.       — Я лиру посвятил народу своему, — цитирует Мария, чуть поднимая бокал, пока Игорь косится с подозрением, явно не узнав строчку Некрасова.       Поделом ему, он не сдавал литературу, в отличие от Юли, которая два года мучилась, чтобы поступить на бюджет журфака.       — Русская классика никогда не перестанет быть актуальной, — скромно делится мнением Юля.       Её подкупает Мария: сначала только внешне — холодная и статная, невероятно красивая в своей серьёзности, а теперь и умом. Юля ведь любит литературу, ужасно любит, а Дима — это больше про живопись, уж об Игоре лучше молчать: он умный, но немного иначе, он стратег, а не интеллигент, но с лихвой окупает это чувством юмора.       Они неплохо проводят вечер: Мария выпивает только пару бокалов, а затем принимается за заказанные салаты, расхваливая Юлино чувство вкуса; сразу угадывает, что это не домашние блюда, но и не думает возмущаться, наоборот, говорит, что у самой времени так мало из-за работы, что чаще готовит Дима, пока Дима счастливо краснеет. Он и правда хорошо готовит, он и весь такой — хороший-хороший, оттого вдвойне стыдно, что Юля забывается и начинает улыбаться Марии чуть откровенней, чем просто знакомой, но, кажется, никто этого не замечает, даже сама Мария.       Ближе к ночи, когда Дима уже прощается, Юля вдруг выпаливает, совершенно не подумав:       — Может, останетесь? Темень на дворе, а тратиться на такси, когда можно у нас переночевать, идея такая себе.       Игорь задумывается так, будто спрашивают у него, и это понятно, учитывая его скептическое отношение к Марии, но затем кивает, рассудив, видимо, что Дима, какую бы даму сердца ни выбрал, всё ещё его лучший друг, а лучших друзей не выставляют за дверь.       — Неловко как-то…       — Да всё норм, — машет рукой Игорь, — оставайтесь, не шататься же по городу в такое время.       — Ты как, Маш? — спрашивает Дима у Марии, глядя с такой любовью в глазах, что сердце опять болезненно тянет от вины.       — Если я вас не постесняю…       — Ничего подобного, — подхватывает Юля, пока Игорь не успел сказать чего лишнего.       — Тогда с радостью. Спасибо большое.       Юля улыбается ей, чтобы увидеть улыбку в ответ.       От этого не по себе.

***

      Они начинают дружить, Игорь предсказуемо дуется, но помалкивает, впрочем, чем и выдаёт свою обиду, которую и сам, наверное, не осознаёт, в этом весь он. Юля мечется между Машей — теперь уже не Марией — и Игорем, а ещё рядом всегда напоминалкой горят глаза-сердечки Димы, так что этот запутанный многоугольник немного сводит с ума. Юля с головой уходит в работу: рыщется по Питеру, берет интервью, находит одно дело за другим, а в конце дня отвечает на сообщения от Маши коротким «сорьки, что не отвечала, работааааа ((», на что Маша непременно высылает «отдыхай» — обязательно с большой буквы, обязательно с точкой.       Это кажется неплохим выходом из ситуации: она, вроде, поддерживает связь с Машей, при этом общаясь не так уж часто, и Игорю глаза меньше мозолит своей кислой миной, — вот только всё меняется в тот момент, когда Юля очередным вечером рассказывает, где будет завтра снимать переходы для нового видео. Уже на месте её поджидает Маша — всё в том же пальто.       — Извини, что я так неожиданно, — сразу начинает она, — но Игорь делился с Димой переживаниями о тебе, а Дима мне рассказал. Я предложила съездить, поговорить, потому что их ты напрочь игнорируешь.       Юля отводит взгляд.       — Просто устаю на работе, — отнекивается она и неловко поправляет камеру, висящую на шее.       — Судя по всему, раньше такого не было. Не хочешь прогуляться до кофейни поблизости? Там варят чудесный раф, я заплачу.       «Похоже на свидание», — чуть с дуру не ляпает Юля и от внезапной — чудовищной! — мысли аж кивает, хотя на языке уже вертится отказ.       Маша улыбается: легонько и почти незаметно, будто с поддержкой, и Юля позволяет увести её в сторону той самой кофейни; они идут минут десять в полной тишине, потому что начать диалог кажется подготовкой к казни, но тут Маша сама заводит беседу.       — Расскажешь, о чем новый выпуск будет? — тема отвлечённая, далёкая от того, о чем она говорила минутами ранее, и замотавшаяся Юля позволяет пустить себе пыль в глаза.       — Да у нас тут появился Робин Гуд на максималках, — Маша галантно придерживает для неё дверь, — в СМИ не хотят эту тему поднимать, потому что она очень неоднозначная, но я не зря получила звание самой скандальной журналистки года.       — Да, точно, мне его дело попадалось, — тут же хватается за соломинку Маша, — убийства нельзя оправдать никакими благими намерениями, мы обе это понимаем.       Юля, уставшая от работы, от своих чувств, от Игоря, от Димы, от Маши, краснеет и опускает взгляд в стол, пока Маша делает заказ; сейчас совсем не до этого. Сейчас хочется исчезнуть, а ещё больше хочется обнять Машу изо всех сил, чтобы хотя бы разок почувствовать, каково это, но Юля знает наверняка, что не сдержит себя, попросту не сможет потом оторваться, и от этого мысли путаются только сильнее.       Малиновый раф действительно безумно вкусный. А глаза Маши действительно безумно красивые.       — Никакое дело никогда не будет стоить твоего здоровья, — чётко проговаривает Маша, её холодные ладони накрывают руки Юли, нервно треплющие салфетку на столе, — мы не так близко знакомы, но я вижу, что ты с помощью работы пытаешься чего-то избежать. Ты вовсе не обязана делиться со мной, но хотя бы с Игорем, он твой муж, Юленька, он волнуется очень, Дима тоже переживает не меньше.       Пальцы нежно гладят по коже, и Юля следит за тем, как Маша пытается угомонить её мягкими касаниями. Выходит… хорошо. Даже слишком.       — Могу я рассказать кое-что? — шепчет Юля с комом в горле.       На Машу не смотрит.       — Конечно.       — Мы с Игорем… Не встречаемся. Расписаться пришлось, когда по участкам пошли слухи о том, что меня могут под суд пустить за расследования, хотели организацию несанкционированных митингов повесить на меня, да и вообще… Все мои счета и так были арестованы, это уже звоночек, я ведь столько раз обжаловать пыталась, а они ни в какую. Короче, брак с Игорем — это отличная возможность, во-первых, ему не давать показания против меня, во-вторых, навещать, если что, куда проще, а-третьих, с бюджетом тоже легче стало, ну и прописка в его квартире, чего уж там. Три года в браке, и я все эти три года переживаю… Я ведь открытая оппозиционерка, полицию недолюбливаю, не считая вот… Игоря, Диму и Фёдора Ивановича. Может, ещё есть честные ребята, но ты и сама понимаешь, что большинство — оруэлловские цепные псы. Моя адвокатка неоднократно говорила, что за такие высказывания я рано или поздно окажусь в реестре иноагентов, я вот всё жду и жду… Я-то ладно, но ведь тогда и Игорь под репрессии попадёт, а он не заслужил совсем.       Слова льются беспрерывным сумбурным потоком, Юля скачет от одной мысли к другой, потому что молчала так долго, а теперь, когда появилась возможность высказаться, она вдруг осознала, что это сложно — сформировать всё стройным рядом даже с её багажом знаний и огромным словарным запасом. Вот тебе и… Самая скандальная журналистка года. Злые слёзы стягивают кожу на щеках, но Юля не спешит их вытирать, потому что тогда придётся вытянуть руки из ладоней Маши, а этого решительно не хочется.       — Юленька, — голос Маши, обычно такой спокойный и ровный, чуть дрожит на втором слоге, — я помогу тебе с этим. Обещаю.       — Я рассказала не для того, чтобы ты…       — Знаю, — грубо перебивает Маша, хотя это не в её стиле, — но я хочу тебе помочь. Мы ведь… подруги, верно?       Юля поднимает-таки взгляд.       — Да. Да, Маш, спасибо большое. Не знаю, что бы я без тебя делала.       — Продолжала бы быть такой же свободолюбивой и честной. Это я в тебе уважаю. Допивай, пойдём потом прогуляемся, тебе отдохнуть надо.

***

      После этого разговора становится спокойнее и проще: Юля в тот день откладывает съёмки и, проводив Машу до работы, сразу едет домой, где её встречает — нет, не Игорь, а жаль — забытая по утру грязная посуда, потому что Игорь, как оказалось, бытовой инвалид с крайней степенью тяжести, и приходится потратить ещё не меньше тридцати минут на попытку отскрести от сковородки подгоревшую картошку. Какая беда у них обоих с этой картошкой.       Намывая следом тарелки, Юля перебирает в голове и то, как собирается признаться Игорю — во всём: и в том, как сильно на неё давят эти политические преследования, и в том, сколько вины она в себе тащит, и в том, что Маша вызывает чувства отнюдь не дружеские, — потому что Игорь-то уж точно поймёт и не осудит, скорее всего, даже поможет, но это как пойдёт. Помочь в такой ситуации… тяжеловато.       И всё-таки, несмотря на дамокловым мечом висящие чувства, Юля благодарна судьбе (или богу, или кто там руководит их жизнями) за то, что она свела её с Машей, потому что без этой влюблённости вряд ли она бы решилась хоть когда-то поделиться с Игорем переживаниями, пока это не дошло бы до абсурда: дурацкие у них с Игорем привычки в этом смысле, потому что он тоже тот ещё упрямый баран. А так хоть нервы сбережёт. И помощь ещё…       Вытирая посуду, Юля понимает, что вляпалась только сильнее. Слёзы снова наворачиваются на глаза, но вместе с ними не сползает лёгкая улыбка, вызванная одними мыслями о Маше.       А затем Юля снова вспоминает, кто её будущий муж.       И становится так плохо.

***

      — Юльчик… — широкие Игоревские ладони держат её руки. Это похоже на дневные касания Маши, только от Игоря сердце не замирает, не начинает биться чаще и даже не дрожит. — Я и не думал… Прости, я дурак. Очевидно же, что тебе тяжело, а мне казалось, раз мы расписались, всё стихло.       Юля вжимается и шмыгает носом.       Ну вот, опять ревёт. Который раз за день? Наверное, столько лет держала в себе, чтобы сегодня нормально выплеснуть.       — Маша с этим разбирается, — познаётся Юля, — я тебе ещё кое-что не рассказала… Игорь… Мне нравится Маша.       — Да я уже понял, вы же теперь это… «Мы с Тамарой ходим парой».       — Нет, ты не понял. Она мне нравится.       Игорь издаёт звук, будто начинает что-то говорить, но тут же замолкает, и Юля пытается разгадать, что за мыслительные процессы происходят в его голове, но это ни у кого не получалось, даже у Димы и Прокопеныча, так что она просто обнимает крепче — ну, на случай, если сейчас Игорь отвернется от неё навсегда.       — Во дела, — тянет он с удивлением, но не отвращением или осуждением, — я догадывался, что ты, ну, и по девочкам тоже…       — Бисексуалка, Игорь, это называется бисексуальность.       — Ой, да все эти новомодные названия. Какая разница, как оно там звучит, суть-то в другом, да и ярлыки эти — бред полный. Короче, я так и думал, что ты по де… бисексуалка, — он так забавно произносит это слово, что Юля даже тихонько прыскает сквозь заложенный нос, — но чтоб всё настолько серьёзно… Ну и чё вы в этой Архиповой нашли такого вместе с Димкой? Мне не понять, ей богу.       — Может, тебе тогда и над своей ориентацией задуматься стоит? — чуть дразнится Юля.       — Я по молодости крутил романы с пацанами.       Юля отрывается резко и на эмоциях. Смотрит с выпученными глазами.       — Я ж говорю: ярлыки все эти — хуйня сплошная.       — Удивительный ты человек, Игорь Гром, — качает головой Юля, а самой так легко на душе становится, — абсолютно непредсказуемый.       — Слушай, это всё хорошо, конечно, мы друг друга получше узнали, но… правда? Вот прям влюбилась?       Уголки губ снова опускаются — как и взгляд.       — Да.       — Во дела-а, — повторяется Игорь, — мы с тобой столько лет вместе во всех смыслах, ну, кроме… сама понимаешь, а с этой знакомы два месяца, а ты уже влюбилась. Прям как Дима. Начинаю подозревать, что она ведьма.       — Не ведьма она, болван. Помни, что ты говоришь о невесте своего лучшего друга.       Игорь задумывается: явно очень сильно погружается в себя, потому что даже глаза начинают выглядеть отстранённо, и Юля внимательно следит за каждым его вдохом-выдохом, отсчитывает пульс, который чувствует пальцами на руке, потому что снова взялась за его широкие шершавые ладони, и пытается понять, о чем же он может думать в такой ситуации. Выбирает, что ли, шаверму? Это было бы в его стиле.       — Странно это всё, — выдаёт Игорь в конце концов, — свадьба их, в смысле. Ты вот делаешь акцент на том, что она уже невеста Димки, а я пытаюсь вспомнить, видел ли их целующимися… Да хоть обнимающимися. Ни разу, представляешь? За все эти полгода, что Мария активно сотрудничает с полицией, и ещё пять месяцев после, когда она уже начала шуры-муры крутить с Димой, они и за ручки не держались.       — Ты же его знаешь, — качает головой Юля, — он… для него не это важно. Кажется, для Маши тоже. Ты видел, какими глазами Дима смотрит на неё? Ты вот точно такими же обычно смотришь на шаверму. Или Прокопеныча.       — Эй, — Игорь ласково и шутливо бодает её в плечо, — не оскверняй доброе имя Прокопеныча.       Игорь ещё что-то бубнит, временами шутит, по-мрачному так, ещё и с серьёзным голосом этим своим, успокаивающим, и Юля сама не замечает, как веки опускаются.       Она засыпает у него на руках, а снится… Снится выходной: как они с Игорем и Димой забираются на крышу, будто подростки, как Игорь делит сигарету с Юлей, пока Дима машет ладонью, чтобы дым разогнать, а затем к ним присоединяется Маша — красивая вся, потому что не в привычном брючном костюме-двойке, а в джинсах и свитере под горло, почти домашняя, тогда-то Дима неумело подмигивает и тянет Игоря вниз, оставляя их с Машей наедине.       И они целуются — долго, смазанно, приятно.       Юле давно не было так спокойно; жалко, что это только во сне.

***

      Проходит неделя — и Юля получает странное сообщение от Димы.       «Могу я поговорить с тобой?»       «Без Игоря».       «Пожалуйста».       Юля, сжимая в зубах щётку, отвечает «конечно», а сама на рефлексах кивает головой, мол, что ещё за вопросы такие, для тебя всегда найдётся время и возможность выпроводить Игоря за стены его же квартиры. Но это неважно. Дима оказывается на месте меньше, чем через час.       Вид растрёпанный и странный, но не шальной, хотя такие горящие глаза и смятые волосы могли бы на всякое намекать.       — Что случилось?       — Как ты понимаешь, что влюбилась? Как вообще отличить платоническую симпатию от романтической? Я ничего не понимаю, я так запутался, Юля, это…       Голос у Димы дрожит, впрочем, как и руки, да и сам он всем телом потряхивает, поэтому Юля помогает стянуть верхнюю одежду и под локоть ведёт прямиком на кухню, где сразу наливает стакан воды, параллельно заваривает ромашковый чай. Димке сейчас бы, конечно, чего посерьёзней: таблеточки — и не дрянную валерьянку, а транквилизаторы по рецепту, но у них даже несчастного атаракса в аптечке не найдётся с тех самых пор, как Юля решила потихоньку слезать с химии, чтобы не убивать желудок ещё больше. В итоге убила нервы, но это детали.       — С Машей что-то случилось? — бьёт в лоб Юля.       А смысл тянуть.       Дима снимает очки и устало трёт переносицу; теперь становится лучше заметно, что у него и морщинок чуть прибавилось, хотя он раньше выглядел куда моложе своих лет, практически подростком, и синяки под глазами пролегли такие, что можно тоналкой замазывать, и взгляд потяжелел. Стал ближе к Игореву.       — Я не знаю, — шепчет Дима, — у меня никогда такого не было. С Игорем мы знаешь, как долго сближались? Благодаря нему я и с тобой познакомился. До вас я и не дружил ни с кем толком, так, был одноклассником, сокурсником или знакомым, но чтобы дружить? Ни за что. А с Машей мы сразу как-то общий язык нашли, вот я и подумал, что… надо попробовать. Ну, поухаживать. Мне казалось, это симпатия. Мама всегда говорила, чтобы я добивался женщины, которая мне нравится, так что я начал добиваться, по-своему, конечно, но, кажется, Маше это даже нравилось, потому что в итоге мы сходили на одно свидание, второе, третье, а там уже и совместная жизнь, и предложение, потому что мне не хотелось тянуть. Это тоже от мамы всё пошло. Она всё детство жаловалась на отца, потому что он долго ей предложение не делал, а она с самого начала практически ждала, говорила, чтобы я не тянул, что любая девушка только рада будет. За всем этим я не заметил, что мы с Машей даже не целовались. Мы спим в одной кровати, иногда обнимаемся, но не более, по утрам тоже, бывает, проснусь — и сразу её обниму, а ведь я точно так же делаю, когда остаюсь на ночь у вас с Игорем. Наверное, я просто тактильный. И-и… И… Я бы так и не думал обо всём этом. Мы бы сыграли свадьбу и жили бы до конца в непорочном браке, да только…       Монолог Димы оказывается прерван свистом чайника, и Юля, внимательно слушавшая каждое слово и одобряюще держащая Диму за руки, поднимается, чтобы заварить тот самый ромашковый набор, который должен мигом снимать стресс. Сложно было в процессе рассказа не прервать Диму, чтобы начать задавать множество уточняющих вопросов, но Юля просто раз за разом напоминала себе, что это не интервью и что она просто слушает своего лучшего друга, что не стоит вклиниваться с неудобными наводящими замечаниями. Так, наверное, ощущают себя психологи или психотерапевты, выслушивая родных.       — Хольт приехал сегодня. Машу же отправили проводить реформы, потому что в полиции планировалось тесное сотрудничество со службами Амстердама, вот и сам Хольт показался, чтобы посмотреть, что да как. И мы пересеклись.       Дима выдыхает, а его щёки стремительно краснеют — и Юля заранее знает, какое продолжение у истории; Дима ни за что не стал бы изменять, не такой он человек, но кто вообще может проконтролировать собственные чувства?       — Он очень наглый, — после минутного перерыва продолжает Дима, — пытается казаться холодным, но слишком эмоционален, я уже не говорю о вспыльчивости. И вообще похож на суперзлодея. Это я так себя пытаюсь убедить, что нам не по пути, но ведь он искренне верит в изменения в лучшую сторону, что полиции обеих стран будет выгодно сотрудничать. Нам технологий не хватает, им — людей, вот и вся математика, а мне, кажется, не хватает мозгов, потому что как только он увёл меня в сторону, чтобы расспросить, где же можно погулять по северной столице, я… Я чуть сам не рванул с ним. Места показывать. И рассказывать. С ним так интересно. Ты не подумай! С Машей тоже, но её мне никогда не хотелось целовать в губы, а у Августа они, знаешь бледные, но влажные, он постоянно гигиеничку использует, и это… Юля, я готов поверить в бога и уйти в монастырь. Так ведь ещё можно? Буду монахом. Как думаешь, у них там бывших полицейских уважают?       — Какой монастырь, Димка, — Юля слабо улыбается и садится ему под бок, чтобы обнять за плечи, утыкаясь носом куда-то повыше уха, и Дима поддаётся в тесные объятия, — поговори об этом с Машей. Спроси, почему она сама никогда не просила о чём-то большем, почему тогда согласилась замуж. Мама тебя, небось, ещё и учила, что если предложение сделал, то всё, береги до конца жизни, а?       — Это так очевидно? — устало спрашивает Дима и тоже начинает улыбаться. Хороший знак.       — Это люди старой закалки. У меня почти такие же. Но другие, конечно. В общем… В чём-то она права, не стоит сразу отпускать, если у вас любовь, но кто говорит о романтической любви? Я вот Игоря люблю-люблю, мы даже обручены!       — Это другое, — он закатывает глаза, нежно фыркая.       — Ну и ладно. Всё равно я его люблю, как и тебя, и вас обоих ни за что бы не отпустила, потому что дружеские чувства такие же сильные. Это нормально. А вот если ты много внимания обращаешь на чьи-то губы… Не думаю, что это просто по дружбе.       — А я только размечтался, что ты хочешь всё вывести к тому, что у нас с Августом просто такая крепкая мужская дружба сложится.       — Лучше сказать правду сейчас, пока вы с Машей не поженились, чем мучиться потом.       — В школе меня к такому не готовили.       — А мне на журфаке не рассказывали о политических преследованиях и честных ментах, но вот мы здесь. Ты чай-то пей, правда помогает.       — Спасибо, Юль, — осторожно касаясь кружки, бормочет Дима.       А Юля думает: это что за многоугольник такой вышел?

***

      Палец зависает над номером бывшей психиаторки, назначившей когда-то давно антидепрессанты и снотворное, Юля всерьёз задумывается, насколько ей это необходимо снова, когда приходит сообщение от Маши, чем-то подозрительно напоминающее присланное с месяц назад сообщение Димы, когда у них состоялся тот разговор. Юля не решается написать что-то в ответ, зато смелости хватает на то, чтобы нажать кнопку входящего вызова и слушать длинные ровные гудки в странном нетерпении.       — Да? — голос у Маши не печальный, не зарёванный или отчаявшийся. Уже хорошо.       — Ты хотела поговорить, — мягко напоминает Юля, будто Маша сама не прислала ей сообщение минуту назад, — что-то серьёзное?       — Не думала, что ты так быстро ответишь, — признается Маша, — это не совсем телефонный разговор, но… Слушай, а ты была в курсе насчет Димы и Августа?       Юля закусывает губу и долго молчит.       — Ясно, — вздох всё ещё не грустный и даже не злой, а как будто и расслабленный, — я не смогу сорваться и приехать, поэтому… чего уж. Поговорим по телефону?       — Я могу приехать, — предлагает Юля, на эмоциях подскакивая со стула, на котором так удобно сидеть перед ноутом и монтировать новые видео, — ты сегодня в главном отделе?       — Ага, тут все свои, — отшучивается Маша, — я думала, будет неловко наблюдать за Димой и Хольтом, но это даже мило. Они как два слепых котёнка. А Игорь не понимает, почему его напарника пытается украсть какой-то иностранец.       Юля прыскает в кулак, представляя эту картину: несмотря на всю внешнюю отстранённость от общества, Игорь ведь очень внимательный, особенно когда дело касается его близких, так что он должен был ещё очень давно понять, что у Димы что-то там происходит с этим Хольтом, а уж теперь, когда он совершенно точно объяснился перед Машей, он мог не стеснять себя. Зато мог стеснять Игоря — тоже неплохой вариант.       Вспоминаются его слова о похождениях по молодости, и Юля снова чуть выпадает. Игорь Гром — аномалия, которая изучена всего на пять процентов.       Надо будет ему рассказать о Диме тоже, но это уже позже.       — Ну так что? Приехать? Я возьму вам всем на обед что-то получше кофе из автоматов, — Юля и сама осознаёт, что это больше похоже на попытку соблазнить или уломать, чем на простой вопрос, но на войне все средства хороши, а прямо сейчас она на поле боя, поэтому…       — Уверена, Дима и Игорь будут рады.       — А ты? — затаив дыхание, спрашивает Юля.       — И я, — раздаётся быстро и коротко, но так тепло.

***

      На Юлю накинуто пальто Маши.       Они вышли покурить — по ощущениям — не меньше сотни лет назад, поэтому Юля, которая даже не успела захватить кожанку, продрогла, а чересчур внимательная Маша молча укутала её, игнорируя возмущения.       Чем-то похоже на лучшие подростковые годы. Наверное, чувствами.       — Полтора года прошло, а кажется, что всего пару месяцев, — делится мыслями Маша, пока Юля щёлкает колёсиком зажигалки, — значит, мы с тобой полгода знакомы точно.       — А мне вот кажется, что всю жизнь, — хмыкает Юля, уставшая скрывать внутри эти чувства, — и в то же время… да. Как будто два месяца. Или вообще дня. Странно очень. Почему ты встречалась с Димой? И согласилась пойти за него? Ты не выглядишь особенно грустной, хотя твой вчерашний жених флиртует с другим мужиком. Ещё и краснеет так… Любовь, да уж.       — Я уже старая, — будто не в тему замечает Маша, а Юле хочется поспорить, — мне за тридцать, в этом возрасте все считают нужным спросить «а где муж» и «а когда дети», а я не хочу ни мужа, ни детей, но Дима был мягким и настойчивым. Такой он. Я не ожидала совсем, решила дать шанс, а он никогда не настаивал ни на чём, при этом отдаваясь в эмоциональном плане на сто процентов, ну и я привязалась. Как к другу, конечно, но какая разница? Мне так казалось. Потом я с тобой познакомилась.       — Чем-то у нас истории похожи, — подмечает вслух Юля, — я тоже до знакомства с тобой мир видела немного по-другому.       — Накинь, мой ангел, мой макинтош…       — Ещё и Бориса Рыжего знаешь?       — Классика ведь, — Маша подходит и встаёт плечом к плечу, — могу я тебя поцеловать? Полгода спустя.       Юля прикрывает глаза, не веря в собственное счастье; её пугает то, что может произойти, когда она поднимет веки, потому что не раз, не два и даже не три снилось, как они с Машей целуются, и с пробуждением Юля чувствовала себя разбитой — даже больше, чем просто разбитой. Сердце тосковало по тому, чего не было, и это оказалось гораздо хуже.       Но сегодня всё иначе.       Во сне не существует тревог, во сне, если идёт дождь, то он обязательно тёплый, во сне сигареты не пахнут горечью, наоборот, только ароматным фильтром, в конце концов, во сне нет сосущей тревоги — вот такой, какую испытывает Юля прямо сейчас, поэтому она решается открыть глаза. Маша, стоящая рядом, ждёт ответа.       — Ну, раз полгода спустя… — чуть дразняще шепчет Юля прямо в чуть обветренные губы Маши, легко обведённые розовой помадой.       Сигарета тлеет какое-то время, а затем и вовсе оказывается позабыта, потому что Юля бросает её на асфальт, хватаясь ладонями за бледные щёки Маши, чтобы только продолжать целовать. Сердце бьётся так бешено, что даже страшно, но это ничто в сравнении с теми самыми бабочками в животе: они режутся чуток, это больно, да, но ещё и приятно — Юля понятия не имеет, как объяснить.       А надо ли вообще объяснять любовь?       Она отстраняется и снова смотрит, боясь, что сейчас проснётся.       Не просыпается — так и стоит среди прохлады питерского двора и видит отпечатавшуюся алую помаду на нежном оттенке Маши.       Маша кивает.       — Тебе идёт такая улыбка, — говорит она полушёпотом.       — Какая — такая?       — Не знаю. Влюблённая? Никогда бы не подумала, что целоваться может быть так приятно.       — Теперь будешь думать об этом каждый день, — обещает Юля.       И впервые за долгое время ей… не так тревожно.