Sententia

Рима приготовилась работать в лагере в июле. Её приглашали и на август, но последний месяц лета ей всё же хотелось провести хоть частично не на работе: она уже взяла отпуск, длиной в две заслуженные недели от пятнадцатого числа по двадцать седьмое, чтобы вернуться прямо-прямо к началу учебного года, но успеть погулять по городу. Фактически говоря, она взяла отпуск целиком, а не распихала по одному-двум выходным в течение всего учебного года, как она это делала обычно, потому что ей чудеснейшим образом повезло. Рита, которая мечтала этим летом наконец вывести их общение на «новый уровень доверия» (что переводилось на русский как появление секса), была вынуждена ехать вместе с родителями к родственникам в Ставрополь, дабы не потерять наследства и, конечно, чтобы побыть с бабушками и прабабушками — или прадедушками? — предсмертные их дни. И по просьбе мамы она искала кого-то последить за животными в деревенском доме: там жили два пушистейших пса и один облезлый и капризный кот. Вне дома носились куры, пара или тройка гусей, старая индюшка облюбовала место недалеко от покосившегося забора, а молодая козочка, всё время норовившая пробраться в сени, иногда уходила гулять по козлам. Рима, когда выслушала это (особенно последнее!), просто расцвела и вызвалась прожить там полностью отпускные две недели и ещё два дня выходных сверху, чтобы и Рита, и её родители могли ехать обратно не спеша. — Ну и что, что так их много? Вон у нас с тобой разве меньше учеников? — говорила она Рите, всплескивая руками. — Им нужно немного ласки, а дальше они сами станут добрее к тебе. Животные — они же лучше людей! Это тем… подавай что-то, сама же знаешь. — Но мой халиф, заниматься таким, для тебя… — Рита была огорошена. — Я рассказал се усладить твой слух смешными, даже глупыми заботами простолюдинов! Как же ты там одна будешь, Сима? Ведь и забора толком нет! И тебя никто не знает, — она заторопилась, — нападать на стариков не хотят, может, из вежливости, а что на тебя? Молодая, красивая, одна совсем-, — но Рима не дала ей закончить. — Забор попробую починить. А пристать ко мне могут и в городе. И будет опаснее городской преступник, знающий о своей незаметности в толпе, закрытости узких улочек и людской безразличности к незнакомцам. В деревне — я уверена, я чувствую — не так. Я поеду. На том разговор и кончился. И пусть Рита всё равно пыталась изобразить огорчённость следующие пару часов, решение на самом деле уже было принято. Хотя бы потому, что негде было искать другого человека, согласившегося бы безвозмездно прозябать столько дней вдали от удобств и благ цивилизации. План был готов на раз-два-три: Рима едет в лагерь вместе с другими преподавателями на поезде тридцатого июня, уезжает оттуда тоже тридцатого числа, но июля месяца, затем помогает Рите собраться, получает подробнейшую инструкцию проезда в деревню, и сама уже отправляется туда, следить за хозяйством и ожидать возвращения владельцев. Но, как это всегда бывает: широта нарисованной на карте дороги ничего не говорит о скорости передвижений по ней и том, что встретишь на пути. А конкретно кого и в поезде. Рима, как и остальные, ехала в плацкарте. На полке сверху храпел учитель бега, а четыре соседние — напротив и справа — занимали незнакомые ей преподавательницы не то из других институтов, не то откуда ещё. Она сначала попыталась присоединиться к разговору: только две из них были знакомы, так что ей показалось, что им будет легко и приятно найти общий язык. И всё шло гладко какое-то время, пока беседа не перешла к теме женитьбы. Рима хотела было просто переждать бурю: как молнии, летели обвинения в сторону мужчин, и вдруг резко сменялись шумом ветра восхищений… всё туда же, к кавалерам. Особенно нынешним. Но за первым валом пришёл второй: долженствование женщины. Затем третий и четвертый нахлынули одновременно: мода и дети. Вникать стало уже невообразимо сложно, и Рима приняла решение пройтись. Пробираясь через плацкарт по направлению к купе Риме вспомнилась история Нади. После исчезновения жениха та долго не могла оправиться и не хотела идти в ЗАГС разводиться. В итоге, правда, выяснилось, что муженёк успел первым. Однако, год спустя, она всё же в браке оказалась: счастливо и сердечно приглашала на свадьбу. Тоже, кстати, с лётчиком, но сильно старше первого. Рима дошла до коридора купе и задумалась: зачем так быстро, едва-едва пережив одно из тяжелейших унижений для человека вообще и для женщины в частности, бросаться вновь в то же море, просто с другой скалы? Встретившись со своим третьим — «настоящим!» — мужчиной, но уже побывав в постели у двоих, она всё так же, как и первые два раза, увлекалась ими без оглядки, будто опыта прошлого попросту не существовало. И если количество друзей у Римы и некая нелюдимость, присущая ей, не давали раньше в полной мере задуматься над этим вопросом (она предполагала, что Надя такая одна), оценить частоту такого рода поведений, то услышанный разговор вверг её, пусть не в уныние, но в недоумение исключительной силы уж точно. За окном мелькали деревья и поля. Рима положила на оконную перекладину сначала только ладони, но потом подумала, что если она будет мешать кому-то пройти, то её всегда смогут попросить отодвинуться, а смотреть на пейзаж замосковья — где конкретно они ехали, она не знала — хотелось в более удобной позе. Вот проезжай они сейчас лес, возможно, и ей захотелось бы вытянуться вверх, выше своего роста, подняться на пальцах, прямо как на соревнованиях, чтобы чуть ближе стать к верхушкам острых елей и раскидистых сосен. Но ковыль, пырей, попадающиеся в заболоченных местностях тростники, молодые берёзки, редкие вспышки длинных люпинов и даже огромные борщевики — все травы, растения и цветы, названия которых Рима знала и не знала, клонились к земле, приминаемые порывами их страстного любовника — ветра. И может быть последнего у Римы не было, но она с удовольствием прогнулась сама, опершись предплечьями о высокий полированный поручень, и тихо хрустнула несколькими позвонками. Вот так можно было и о женской непредусмотрительной влюбчивости подумать. — Почему же непредусмотрительной? Любовь, влюблённость — чувства естественные, они результат работы нашего тела: выделившихся гормонов и психической активности, например. Рима могнула. Судя по всему, часть своих мыслей она произнесла вслух. Однако ответ был интригующим, и Рима повернула лицо к высокому мужчине, возрастом от тридцати лет. — Это, конечно, так, но разве опыт не учит нас понимать, осознавать новое? Разве он не входит в психическую активность, если я верно поняла, что вы под этим имеете в виду? — Отнюдь, — мужчина слегка улыбнулся. — К сожалению или к счастью, но человек, получив опыт — то есть восприняв органами чувств некую информацию — перерабатывает её исключительно индивидуальным образом. То, что принято называть обучением, не приносит фактических результатов, если мозг индивида не преобразует узнанное и прожитое в очень определённый ряд идей, тот самый единственный, который для него является подходящим в процессе познания. — Вы хотите мне сказать, — Рима на секунду нахмурила брови, — что всякий… индивид, то есть человек… не способен достичь тех же пониманий и умений, что и какой-то другой? Если это ваше мнение, то я с вами решительно не согласна. Ведь тогда не то что школы и институты не работали бы, тогда ни один ребёнок бы не заговорил! — Нет, но знаете, даже хорошо, что вы меня не поняли, — мужчина чуть облокотился о ту же перекладину, что и Рима, и теперь пальцы его левой руки — Рима с удивлением отметила необычное сочетания солидного размера и словно бы бережного изящества, но не присущего, а исходящего из кисти — были совсем близко к её локтю. — Сейчас я объясню, но, не сочтите за дерзость, могли бы мы представиться друг другу? Рима улыбнулась широко, но не открывая рта, и подвинула правую руку чуть дальше её нынешнего положения. Мужчина тут же раскрыл ладонь, ту самую, которую она рассматривала, и их руки соединились. — Серафима Металина, по отцу Юрьевна. — Гирин Иван Родионович, счастлив иметь знакомство. Серафима, мне будет лучше ваше имя сократить или обращаться полным? Могу предложить Сима, Рима, Фима, библейско-английское Сераф или оженствлённые варианты: Сера, Серафа. Рима прыснула, прикрыв рот. Её новый знакомый отличался неожиданными выборами реплик, и в этот раз — лишь немного, но смешной, и при этом крайне вежливой. — Вы — первый, кто дал столько сокращений подряд, и я не насмехаюсь, честно! — сказала она и хихикнула последний раз, теперь уже не закрываясь ни рукой, ни губами. Гирин Иван Родионович вызывал доверие. — И единственный, кто додумался до «Рима». Мой фаворит. — Я или имя? — Гирин поиграл бровями, наслаждаясь вновь слышимым смехом Римы. Эта девушка пленила его с первого взгляда, и заставлять её смеяться, открывать чувственные даже без помады губы, показывать жемчужины ровных зубок и тёмноту глубокого рта было сплошным удовольствием. Но вот её лицо изменилось: глаза сощурились, брови игриво сошлись к переносице, а губки поджались — и вся картина намекала, что главная героиня ждёт продолжения рассуждений, пусть и не поднимает своей прекрасной головки со скрещенных рук и не бросается ближе к собеседнику, обменяв спокойствие тела на возможность прямо сейчас требовать желанный ответ. — Итак, мы с вами оба знаем с малых лет, что кому-то нравятся персики, а кто-то предпочитает им черешню. — Рима кивнула. — Однако мы не раз встречаемся с тем, что кто-то, к примеру, родитель, утверждает, что с возрастом мнение насчёт, допустим, морковки у маленького ребёнка поменяется, и он её обязательно полюбит. — Рима снова кивнула, и Гирин увидел в её глазах зарождающееся понимание. — Этот простейший пример открывает нам сразу несколько информационных блоков. Во-первых, что одинаковости среди людей не существует, а во-вторых, что один человек считает абсолютной истиной некоторые утверждения, связанные как раз-таки с разницей, в нашем конкретном случае, с предпочтениями человека в еде. Заметьте, что не быть осведомлённым о том, что не всем нравятся персики, данный родитель не может. Соответственно, такой опыт должен был бы научить его, что его ребёнку морковь может не понравиться никогда. Но этого, как мы видим, не происходит. Рима приоткрыла рот, как она обычно это делала во время глубокой, но безмысленной задумчивости. Гирин разглядывал её лицо. — Так удивительно, — сказала Рима через какое-то время. — То есть… Нет, вовсе понятно, что люди могут ошибаться в своих суждениях, и, что лицемерие есть, я тоже знаю верно. Но даже в столь крошечном действии, в незначительной с виду фразе может скрываться огромное… Что же? — К сожалению, у науки ответа пока нет. Природа многих, а в некотором смысле и всех поступков человека доподлинно неизвестна. Кто-то назовёт это двуличием, кто-то — глупостью, а кто-то скажет, что перед нами просто проявление обычной забывчивости. Однако фактом остаётся то, что информация, получаемая нами в первозданном виде событийности жизни, может быть усвоена как на поверхностном уровне повторения и памяти, так и на более сложном, аналитически-осознанном уровне. Рима отвернулась в окно. Как-то она не задумывалась об этом и, если быть с собой честной, не была уверена, смогла ли бы объяснить то же самое, если бы её невзначай спросил прохожий. Делало ли её это саму глупой или нет, она подумать не успела, так как совсем близко прозвучал голос контрольной диспетчерши: — А ну-ка пройти дайте, девушка, выставились тут всем на обозрение. И не стыдно вести себя так вызывающе на людях? Не одна стоите ж! Вы из какого вагона вообще? Доставайте билеты! Рима, которая, может, и привыкла сталкиваться с подобным, но не могла потерпеть настолько хамской попытки оскорбить её в присутствии интеллигентного человека, вспыхнула, приподнялась и уже собиралась вступить с контролёршей в спор, вдруг почувствовала аккуратное, но твёрдое прикосновение к талии, потянувшее её влево и назад так, что если бы она не удержала равновесия, то крепко прижалась спиной бы к Гирину. — Сколько, однако, вы успели рассмотреть, пока шли к нам, уважаемая, — Гирин звучал контрастно жёстко с тем, что Рима успела услышать за их недолгий разговор. — Удивительно, что вас, при вашем стремлении утвердить среди женщин поведения христианского канона, так привлекла моя собеседница, что вы не просто заметили её, но и рассмотрели в деталях позу и одежду. Вы сами женщина, если не ошибаюсь, так что ведите себя соответствующе используемым вами понятиям приличия, скромности и кротости. — В голосе просквозила на секунду насмешка, но её появление лишь сделало его негромкую, но звучную непримиримую твёрдость несокрушимой. Контролёрша как громом поражённая стояла, не шевелясь. — Я скажу вам, а вы меня послушаете: если то, на что падает ваш взор, кажется вам непозволительным или возмущает, то это в вашем моральном облике находится брешь, полная развращённости, но никак не в том, кто или что предстал перед вами. И скрыть эту брешь не получится, сколько не старайтесь. Вот сейчас она раскрылась, и мерзкое чувство зависти, отсутствие культуры и желание причинить живому существу вред вылились наружу неприкрытой зловонной массой. Но у вас не вышло совершить задуманное, и я не советую вам продолжать существование на той же ступени. Нужно иметь достоинство, чтобы носить звание человека. А теперь к делу, — покрылась льдом невозмутимая тёрдость, — я в n-цатом купе, и билет у меня там же. Тут проверите или вернётесь позже? Диспетчерша отмерла, засуетилась, зачем-то полезла в сумку, снова на мгновение застыла и уже более собранно (но всё так же как пыльным мешком по голове стукнутая, заметила Рима) произнесла: — Да, пройдёмте… А вы, девушка? В этом «девушка» как будто присутствовали ещё отзвуки злобы, но желание отомстить было задавлено почти подчистую чем-то в разы более тяжеловесным, и поэтому Рима решила, что время она лучше потратит на то, чтобы поделиться с Иваном Родионовичем своими мыслями по поводу помешавшей им гражданки. — Вот, держите, — сказала Рима, протягивая билет. Тот всё это время лежал в одном из потайных кармашков платья, которые она вшила по причине взаимной нелюбви к сумкам. Те били её по бокам и норовили всё выронить, а она не умела носить их громоздкое величество и пачкала, ну, просто каждый день. Пока мысли Римы витали то за окном, то за её спиной, на лице диспетчерши появилось выражение победоносного злорадства. Однако стоило голове подняться, оно тут же исчезло, оставив за собой уже совершенно оглупевшую пустоту: Гирин смотрел ей в глаза прямо и спокойно. Его лицо не выражало ни ярости, ни высокомерия, ни превосходства силы. Не был это и предупреждающий взгляд, дающий понять, какие последствия повлекут неверные решения оппонента. Но глазное яблоко, подчинённое воле хозяина, глядело ровной суровостью человека, чья сердечность сочтена с жестокостью в пропорции наиболее разумной и естественной: равновесной. Гирин поднял руку с талии Римы и протянул вперёд. Диспетчерша, мигом вложив билет в раскрытую ладонь, скрылась за их спинами. — Спасибо, — проговорила Рима, когда Гирин протянул ей билет, и спрятала его обратно. — И не смотрите на меня так пристально, иначе я смущусь. — Разве это чувство вам неприятно? — Гирин посмотрел на неё с мягким удивлением. — Или… всё дело в уместности и человеке, я прав? — Ну, что вы! — Рима зарделась и засмеялась одновременно. — Снова вы шутите, господин первый учёный. Вам ли не знать, как себя ощущает смущённая женщина. Если не в науке, то в книгах вы точно читали об этом! — Виноват, прошу простить покорно! — и Гирин опустил голову, возведя руки в жесте мольбы. — Но, такова уж человеческая природа, и я не исключение: возжелав, мы стремимся удовлетворить нашу прихоть всеми способами. Когда же к нашей животной части примешивается страсть более высокого порядка: любви, восхищения, наслаждения красотой, то мы просто теряем голову, только бы соприкоснуться с неземным великолепием того, что мы жаждем. Закончив, он хитрым глазом посмотрел на Риму, заливавшуюся хохотом и пытающуюся хоть немного прикрыть пылающее лицо. — Всё, хватит, окончательно меня смутили! Дайте секунду передохнуть, а потом, так и быть, не буду давить ваши надежды. — Благодарю! — прозвучало торжественно в воздухе. Успокоившись через несколько минут, Рима попросила Гирина подождать её, пока она принесёт себе воды, но логику ответного предложения сходить именно ему и до своего, более близкого, купе отрицать было нельзя, и она согласилась. Он обернулся за минуту (купе находилось в соседнем вагоне) и принёс бутылку с лимонадом и большущий термос, литра на три. Рима взяла термос. — Вы в настроении продолжить нашу беседу? — спросил Гирин, рассматривая присевшую на корточки Риму: она поставила предмет на пол, и платье нежно прикрыло её ноги, словно бы она сидела в цветке. — Конечно! — воскликнула она, наливая в кружку воды. — И у меня есть что ещё вам сказать, только сначала закончим начатое. Мне приятно вас слушать. И Гирин вернулся мыслями в недалёкое прошлое. — Аналитически-осознанный уровень понимая, как я его между нами сейчас общо назвал, однако, не может быть достигнут одним и тем же способом, подходящим для всех представителей отдельно взятого вида. Вопрос «почему» уместен мало, ведь тогда тут же нужно задаться вопросом «почему у всех цвет глаз отличается», а дальше углубиться в генетику, чтобы наконец дойти через многие-многие ступени к тому, что, опять, снова и немного печально, но не на всё у человечества готов полноценный ответ. Впрочем, мы можем с уверенностью заявить, что индивидуальность работы головного мозга рождать будет и индивидуализированное восприятие, что в свою очередь означает, что один и тот же кусок бытия может привести человека к разным выводам. Наблюдаем мы это столь же часто, сколь встречаемся с людьми, но не обращаем внимания. Например, проходя мимо Медного Всадника, многие туристы восхищаются статуей, называют её статной, грациозной, на лице у Петра видят величественность и уверенность, в то время как другие отвечают, что памятник, несомненно имеющий ценность из-за своей сложной конструкции, истории и композиции, всё же не выражает своим «лицом» ничего. — То есть… — Рима прикрутила крышку термоса обратно, — две женщины, пережив, допустим, несчастный брак — отличный один от другого, конечно — могут прийти как к схожим или одинаковым, так и кардинально противоположным выводам что о мужчинах, что о себе самих. — Её лицо вдруг просияло. — Именно поэтому сложно иногда объяснить кому-то то, с чем этот человек столкнулся, или почему он не виноват… или наоборот! И оттуда-то и пословица про чужую душу. — Готов согласиться с каждым вашим словом, кроме, разве что, вины. Но позже, пойдёмте последовательно, — сказал Гирин задорно и поднял с пола термос и бутыль. — И, кстати, раз уж наш разговор не из коротких, согласитесь пройти ко мне? Рима нахмурилась и поджала губы. Ей не хотелось разговаривать при чужих людях, но она понимала, что человек, не занимающийся спортом на постоянной основе, может устать стоять. Подумав с минуту, она шаркнула носком балетки и, прикусив на секунду для храбрости внутреннюю часть губы, ответила: — Если нашему разговору это не помешает, то я ничего не имею против. — Это, имею мнение, менее возможно там, чем здесь. — Он протянул ей локоть. — События сложились отчаянно удачно для меня в разрезе наличия свободного места: я должен был ехать с двумя научными сотрудниками, немолодой парой, главным образом работающих на… не помню честно, какой кафедре СПбГУ, но не далее как вчера они оба слегли с простудой. Личность покупателя места на четвёртой койке мне неизвестна, поскольку если он был, то к отправлению не пришёл, — закончил Гирин, весело прищурившись. Обо всём, кроме отсутствия лишних людей в его купе, он соврал. — Быть может, четвёртый или теперь уже второй человек зайдёт на более далёкой станции, ведь мы же делаем остановки, — сказала Рима, присев перед столиком. Свои ножки она увела чуть под сиденье и вбок так, что вся её поза, уже полная уверенной грациозности благодаря статной осанке, приобрела неуловимой лёгкости, какую редко бывает встретить даже на картине мастера искусства. Словно невидимая сила поддерживала её чуть выше поверхности койки, делая её тело неприкасаемым для гравитации, сидела Рима, устремив себя всю вверх, как делают некоторые танцорши и фигуристки, те немногие из них, кто научился давать подсознанию вести себя, а не попирать его, насаждая границы вызубренных правил. Гирин едва не забылся, глядя на неё, и в последний момент только остановил себя от того, чтобы приблизиться непозволительно близко и дотронуться до её рук, ног, лица, шеи — всего, что не прикрывала ткань жёлтого платья. Однако её слова он всё же пропустил мимо ушей. — Простите, Рима, но я так отвлёкся на свои мысли, что не разобрал, что вы мне сказали, — виновато поднял брови Гирин и развёл руками. — Ничего страшного, это неважное, — улыбнулась она и посмотрела на него тем кокетливым взглядом, который даёт понять мужчине, что женщине приятно уже вовсе любое его внимание. Однако тут же Рима смутилась. — Давайте продолжим наш разговор. Вы закончили на том, что человеческий мозг всё перерабатывает по-разному. — Всё верно. И именно потому, что так устроена наша нервная система, частью которой и является мозг, мы с вами не сразу поняли друг друга. Я не сумел подобрать точных слов, чтобы моя мысль, понятная мне самому как её созидателю, стала понятна вам, минуя, пусть не все, но некоторые стадии разности восприятий. — Гирин заметил, как часто Рима заморгала и в её тёмно-серых при свете купе глаза загорелись пытливые искорки. — Люди, ранее ограниченные теми видами информации, которые предоставила природа для всех живых существ: цветом, светом, формой, звуком и материалом, смогли придумать, как передавать её без самого предмета или явления: появился язык. Сложно до конца понять процесс его зарождения: начали ли люди сначала думать, а потом пытаться передать мысль, или наоборот, это произошло случайно, можно сказать, инстинктивно, как результат повторения одной особи за другой. Было ли тогда уже у людей сознание, или «тогда» — слово неуместное, потому что оно было есть и будет у всех, кто имеет достаточное количество, особенно если дифференцированных, нейронов? Однако, так или иначе человеческий рот начал произносить звуки, приобретшие значение. С этого момента человечеству осталось одно: отработать прицельную чёткость, и- — Иван Родионович, простите, но могу я сказать за вас? — Рима чуть не подпрыгивала на месте. Гирин кивнул. — Язык дал возможность любому человеку, с усердием и внимательностью относящемуся к тому, что он говорит, передать практически неперекроенную мысль. Вывод, к которому он пришёл на основе своего опыта, теперь мог напрямую достичь другого, и это решало проблему восприятия, я же права? — Рима светилась, и Гирин снова загляделся на неё. — То есть, конечно, я понимаю, что всё равно голова у каждого своя и кто-то просто снова повторит — как же сказать — не используя весь свой потенциал, но при должном упорстве с обеих сторон понимания стало достичь легче! — Всё верно, так и есть. А вспомните теперь, что вы сказали про объяснение человеку его вины или невиновности. — Гирин дождался, пока Рима кивнёт. — Современная психология — одна из наук, занимающаяся исследованием сознания человека — в той или иной степени пришла к выводу, что любая мысль, достаточно крепко укоренившаяся в голове, будет воспринята человеком как нормальная, пока не будет доказано обратное. То есть, если родитель считает, что его ребёнок должен получать пятёрки либо тумаки, психолог или психиатр, конечно, рассмотрит его поведение как девиантное — то есть выходящее за рамки усреднённой или принятой нормы — но в то же время, если этот родитель согласится контактировать и обсуждать свои поведения и идеи, будет говорить с ним как с человеком, не осознающим, в чём заключается неверность его действий. И тут мы в каком-то смысле заходим на круг: я уже говорил, что истинная природа поступков, совершаемых людьми, неизвестна. Однако вариант объяснения за авторством психологии я рассказал. — Я поняла вас. По-простому получается так, что наш мозг что-то себе всё время решает, начиная с малых лет, убеждается в своей правоте или неправости, а чтобы потом разрушить эти идеи, приходится привести его к новому выводу, пока он сопротивляется изо всех сил. — Рима приложила палец к губам и подняла глаза к потолку. — Может, например, возвращаться назад в прошлое, вспоминать и заново разбирать случившееся, как перепроживать уже имеющийся опыт, на части делить старый вывод и искать в нём несостыковки, или их же, но во вне, в сравнении с другими мыслями этого же человека. — Рима пристально посмотрела на Гирина, и он ответил ей таким же внимательным взглядом. — Но я вижу, что вам это не нравится. Вы так не считаете. Иначе вы бы согласились тогда со мной. Гирин улыбнулся. — Мой статус учёного не позволяет мне считать собственное мнение абсолютно верным, поскольку доказательств у меня нет, но, признаюсь честно, я пришёл к выводу, что все всё понимают. Рима подняла брови, моргнула, но ничего не произнесла. — Конечно, ошибиться реально. Как в математической задачке, где в какой-то момент совершается неверное действие. Или цифра случайно теряется в ходе письма. Причём ошибиться можно настолько сильно, что верная информация скроется в самых тёмных уголках сознания и подсознания, но она там всё равно есть. Так может быть с человеком, как раз видящим себя виновным в том, допустим, что друг или возлюбленный бросил его. В его голове будут бродить мысли, запомненные случайно или насильственно или возникшие в ходе анализа событий, но глубоко внутри, мне кажется, будет тлеть огонёк знания, что ответственности за произошедшее он не несёт. — Гирин дотянулся до маленькой ладошки Римы и обнял её своими двумя. — Но есть и другая грань. Вы помните, что в недолгом разговоре с диспетчершей я упомянул, что у неё не вышло совершить задуманное: причинить вам вред? Так вот мне думается, что всякое зло осознанно. Разумеется, я не отрицаю случайности, гипноза или другого особого состояния психики и даже считаю, что со мной следует поспорить на этой почве, особенно если речь идёт о детях в возрасте до двух лет. Как минимум потому, что в спорах иногда удаётся вскрыть то, что прятало под собой ещё один слой знания. И я, несомненно, понимаю, что могу оказаться так далёк от истины, как никто никогда не был до меня, однако не пойман — не вор, а вести на суд ума ни мне, ни кому-либо пока нечего. Рима смотрела на руки Гирина, на свои — уже обе — ладони, заключённые между ними, и не могла найти в себе и капли протеста. Ей было свойственно искать в людях качества положительные, но услышанное только что… было близко её сердцу. В детстве её разум метался в недоумении и отчаянии, когда она видела других детей, «играющих» с животными камнями и палками. Она не понимала, как может хотеться пнуть существо, не принёсшее никакой боли и скорби. Защититься от обидчика любой ценой — это желание не вызывало вопросов, но стать по ту сторону самому… Однако если всё известно и понятно человеку, то такое решение не казалось более странным. Причиной тогда могло быть, к примеру, желание получить удовольствие от страданий униженного. А причину причины никто не знал наверняка. Рима подняла глаза. Перед ней темнели два старых, поросших мхом колодца, из древесного кольца которых смотрела полная тайн чернота. Она приоткрыла губы: мысль хотела выкатиться на язык, но не успела. Гирин плавно притянул к себе Риму. Маленькая, совсем миниатюрная в его руках, она ахнула и выставила ладошки, с неуверенной силой упершись ему в плечи. Он целовал её мерно и осторожно: неторопливо увлёк её язык за своим, бережно обхватил ртом губы. Рима подрагивала, но постепенно напряжение из ладоней и стана убегало, и вот уже пальцы смяли рубашку, а тело придвинулось ближе, повинуясь толчку мышц. Крошечная белая балетка, которую Гирин рассматривал то и дело на протяжении разговора, представляя изгибы стопы, скрытой под узорчатой кожей, уткнулась в носок сандалии и в испуге, как-то бывает со случайно слишком близко подлетевшими птицами, попыталась отпрянуть, но не смогла. Гирин подхватил эту ножку под коленом, где платье ещё касалось кожи, и неспешно, но уверенно потянул ближе. Рима задрожала. Голова кружилась, и она не могла понять уже где находится: там же на койке или теперь уже на коленях мужчины. Мысль никак не складывалась, и у неё не получалось ни вспомнить его имени, ни разобрать, почему ей приятно и тревожно одновременно. Горячие руки сгребли её к себе целиком, гладили спину, опускаясь слишком низко, и ноги, поднимаясь слишком высоко. Она вся сжалась, когда пальцы прошлись по кромке трусов. Она сшила их совсем недавно, из ткани старого ситцевого платья: белое, с выцветшими синими узорами, оно валялось целую зиму в шкафчике у кровати, пока у Римы не получилось накопить на починку швейной машинки. Она тут же сделала себе самый простенький бюстгальтер, наволочку и смешно отделала летнюю шляпку. И теперь вот так?.. Пальцы сжали ягодицу под тонкой тканью, и платье вдруг стало свободнее: пуговицы одна за другой выскакивали из петель. Рима вздрогнула и зажмурилась, дёрнулась с силой в сторону, пытаясь вырваться: рот её оказался свободен и оставалось — оттолкнуть и отпрыгнуть! С приглушённым от неожиданности вскриком она упала на спину. Удара не было: Гирин положил её быстро, но аккуратно — и всё равно Риме требовалась секунда перевести дух. Гирин навис над ней, и ноги не было возможно свести — только обнять его бёдрами. Слёзы набрались в глазах Римы от обиды. Ей не хотелось этого знакомства, если платой за общение был секс. — Пустите, — проговорила она так стойко, как могла, и попыталась натянуть платье, но Гирин остановил её кисть. — Ни за что, — признался он честно, чуть мотнув головой. — Вы сбежите, и я вас больше не найду. — Как будто вы хотите! — Рима всхлипнула, но всё же сдержалась. Такой откровенной лжи она не ожидала услышать совсем. — Безмерно. И Гирин прильнул к ней, задирая платье выше, развязывая широкую ленту-поясок, целуя шею и ключицы. Рима под ним билась, упиралась, её тонкие пальцы вцепились ему в волосы, царапнув, а голые пяточки ударяли то по одной, то по другой ноге, но любое прикосновение приносило блаженство. В один момент все петли опустели, и, поднявшись, он увидел, что ткань, закрывавшая Риму от него, осталась лишь на бёдрах: смятый жёлтый пушисто поднимался над нервно вздымающимся животиком и двумя ножками, разведёнными и дрожащими в тщетной попытке сомкнуться — и только одна светло-голубая узорчатая полоска, за которую Рима держалась крепко, прикрывала нежную грудь. Рванув пуговицы на горле, Гирин скинул рубашку с майкой — от него не укрылось, с каким шоком Рима проследила за его движением, и мысль пронеслась в голове, что подобное или, наоборот, отличное уже происходило с ней. Он снова приблизился, почти касаясь её лица своим, и посмотрел серьёзно, но ласково погладил её скрещенные на груди предплечья. Губы у неё вздрагивали. — Рима, скажите, — он поцеловал её в щёку, и она отвернулась, открыв округлое ушко, — вы уже были с мужчиной? Или женщиной? — Какое вам, — начала Рима, и вдруг её осенило. Он спрашивал, потому что хотел её девственную. Что-то заставило его усомниться в её нетронутости, и… вовремя как никогда. Она сглотнула и обернулась к нему, устремив свой бойкий и резкий взор вперёд почти без страха. Она постыдится и поплачет потом, когда окажется вне досягаемости этих рук и взгляда. — Была. И не единожды. Я прожила с мужем год, прежде чем мы развелись. Она почти не соврала: через девять месяцев после регистрации она ушла жить в общежитие института, где её ученицы соединили две кровати, чтобы она поместилась к ним третьей. Муж сначала умолял вернуться, плакался прямо на улице, вставал на колени, а через две недели стал угрожать. Оскорблять. Она и сейчас не могла забыть, как он прижал её к дому на людной улице и кричал, что она проститутка, и вышла за него из-за квартиры, и сбежала теперь к новому хахалю. Люди шли мимо, а она всё слушала, что как только тот узнает о её «дефективности», сразу бросит её, а он — «законный муж» — обратно не примет. Она убежала в тот раз, потому что он имел неосторожность чуть отойти, и расстояния от зеленоватой стены до его торса стало достаточно, чтобы проскользнуть. Ещё через неделю старая преподавательница русского рассказала ей во время маленького чаепития в деканате, что развод без раздела имущества можно произвести в одиночку, и два дня спустя Римин паспорт пополнился штампом. Бывший муж пропадал и так же внезапно возвращался то с обвинениями, то с просьбами, то с новой подругой в течение всех трёх последующих лет и только в этом, четвёртом, году не встретился. Ожидание затягивалось, и, вздёрнув подбородок, Рима повторила с большей решимостью: — Я занималась любовь с мужем. Вы не будете первым у меня. — Завидую ему, что он встретил вас первым, — ответил Гирин, мягко прижав ладонь к талии Римы. — И сожалею, что вам пришлось пережить это. Рима обмерла. Её план посыпался прахом, но гораздо больше её ошарашили слова Гирина. — Что вы… — она запнулась, — Что вы имеете в виду? Гирин воспользовался её удивлением и поцеловал в приоткрытый рот. Рима застонала: разгорячённая, она поддавалась ласке, и пусть немалая часть её сознания была против, другая желала продолжения, тянулась к Гирину, готовая поступиться и принципами, и последующей болью разлуки, и обидой, и честью, и страхом, лишь бы оказаться стиснутой в объятиях. Рима боролась сама с собой, и вновь, как в начале, когда они только ещё соприкоснулись губами, порыв отдаться был так силён, что с ним не получалось совладать, и ощущение жаркого тела стало потребностью. Пальцы раздвинули половые губы. Рима всхлипнула громко. Задышала надсадно. Она не слышала, но знала, что палец выходит с хлюпами смазки. Так всегда было, когда она трогала себя. Гирин потянул её руку от груди — Рима впилась пальцами в свои плечи крепче: уже бессмысленное действие, но она не могла не бороться. Чтобы хоть что-то, хоть малую каплю достоинства оставить себе, чтобы просто не чувствовать себя дурой, влюбившейся в незнакомца, давшей воспользоваться собой, забывшейся и забывшей, что она сама говорила другим. Пусть всё остальное она проиграла, но лучше она останется изнасилованной, чем сдавшейся. Слёзы покатились из глаз при этой мысли, и Рима тихо заскулила Гирину в рот. Он был в ней во всех уже смыслах, и везде, где он прикасался, тело жгла острая нега: непохожая ни на ту тихую, что она испытывала в одиночестве своей кровати, ни на стыдливо-липкую, словно чужую, наложенную извне, оставленную в постели мужа. От этого жара невозможно было скрыться в глубине собственного сознания. Он вплетался в мышцы, пронизывал насквозь и там, где ему нравилось — в горле, груди, сосках, внизу живота — распускался молниями экстаза. Рима горела, и не могла это остановить, и не могла хотеть ни того, ни другого. Гирин протолкнул сразу три пальца — Рима изогнулась, распахнув рот — раздвинул их широко — послышался сиплый вдох, и руки взлетели к его плечам, вцепились бесконтрольно — он припал к её соскам, всё равно видным сквозь ткань, укусил их и потянул хлопок вверх. Рима двигалась ему навстречу. Она стонала, жалась к нему и притискивала его бесподобно безотчётно. Бёдра сотрясались, и Гирин вдавливал пальцы по ладонь и вынимал быстро почти до конца, а затем снова повторял то же действие, и стенки влагалища сжимались вокруг него исступлённо и как будто распущенно, пока Рима не перешла на крик. Тогда он закрыл ей рот и продолжил трахать её, пока наконец его руку не стиснуло с такой силой, что стало трудно даже двинуть ею. Медленно он вынул её и погладил губки и клитор — Рима тут же вздрогнула, завыв в его ладонь. Гирин усмехнулся: такая отзывчивость скрывалась в нежном теле, что его выдержки еле хватало на то, чтобы не взять её, полураздетую, усталую и невольно страстную, без передышки прямо сейчас. Но ему слишком сильно хотелось, чтобы Рима знала. В её аккуратной головке, за высоким красивым лбом прятались тревожные мысли, и Гирин не был уверен в их точной формулировке, но предполагал, что не промахнётся, если скажет, что в большинстве своём они вьются вокруг будущего развития событий и того прошлого, что коснулось Римы ближе, чем она того бы хотела. Он последний раз облизал её сосок и поднялся, рассматривая своих рук дело. Расхристанная, с припухшими губами, Рима лежала, прикрыв серебро своих глаз тонкими веками. На лице виднелась одна высохшая дорожка слёз, придавая её образу какой-то детской невинности. Тёмные волосы (какого же они все-таки цвета? Гирин отчётливо помнил, что в коридоре они казались ему светло-русыми) разлетелись вокруг её головки и почти доставали до плеч — не успела подстричь? Тут Рима пошевелилась. Она подняла руку к груди, но остановилась раньше, чем коснулась её, и, когда пальцы легли на рёбра, стало сильнее видно, какие у Римы чётко очерченные, ровные кости. — Почему вы прекратили? — спросила она негромко и посмотрела на Гирина из-под приоткрытых век. — Мне хотелось посмотреть на вас, — ответил он и погладил её по бедру. Она выдохнула. — И всё? Гирин хохотнул: — Каюсь, не всё. — Он навис над ней снова и погладил по скуле к уху. — Мне также хотелось кое-что вам сказать. — Говорите быстрее и заканчивайте. — Ну, что вы, Рима, — Гирин склонился к её шее и поцеловал под уголком челюсти. — Разве вы действительно стремитесь уйти? — и он улыбнулся чуть шире. Рима вспыхнула. — Не ваше дело! Если произошедшего вам достаточно, то выпустите меня немедленно, — и она попыталась вывернуться, но Гирин тут же опустился ниже, почти ложась, и прижался пахом между её ног, надавливая. Она вскрикнула, серые глаза чуть закатились, и Гирин почувствовал, как судорога прошла по её телу. Он толкнулся. Рима застонала. — Рима, вам, наверное, кажется, что мне вы — как трофей для атлета, приложившего все усилия, чтобы добиться желанной победы. — Гирин продолжал тереться и просунул одну руку между ними, чтобы расстегнуть ремень. — Что я наиграюсь с вами в этом поезде, и исчезну, едва мы ступим на землю Крыма — я же прав, что вы туда едете? — Рима промолчала. — И я не буду рисовать свой портрет лучше, чем он есть: будь на вашем месте другая, я бы без зазрения совести ушёл от неё. — И говоря такое, вы предлагаете мне вам верить? — всхлипнула Рима от злости не столько на него, сколько на себя. Она ощущала, как член прижимался к ней, кожа к коже, и отчаянно думала, что ещё минуту промедления, и она потеряется окончательно и будет умолять её взять. Невыносимое, нестерпимое, неистовое возбуждение как будто резало её изнутри, не имея выхода. Оно было больше, яростнее, чем то первое, до оргазма. Неумолимо экстатическое, оно истязало её тело жаждой, и Рима почти мечтала. Почувствовать вновь сочетание боли и удовольствия. Достичь эйфории. — Верите вы моим словам или нет, — горячо прошептал Гирин ей в ухо, — это не важно. Клятвы и обещания в наше время ничто. Я могу найти вам самую старую ритуальную летопись во всём союзе или за его пределами и провести любой обряд, но мне не нужно вынуждать себя быть с вами, а привязать меня на поводок можно и проще: достаточно обернуть вашу ленту. Хотя если вам нравится, я готов расписаться хоть кровью, что не покину вас, потому что это — факт. Константа моей жизни. Я достаточно прожил, чтобы знать себя наизусть и не тратить время на мальчишеские рассуждения о фальшивой и истинной любви. Гирин впился в её шею, быстро приподнялся, меняя чуть позу, и, когда головка уткнулась в вагину, он нагнулся к самому лицу Римы. — Я люблю вас, и эти слова больше любого обещания. Член входил нелегко. Рима обнимала Гирина, плача в плечо, которое он подставил для укусов, и старалась расслабиться, как когда-то говорила ей ученица, согласившаяся стать подружкой невесты на скромной, но всё-таки росписи. Тогда это не пригодилось. А сейчас Рима не могла вспомнить всей техники дыхания, и получалось плохо: низ живота сжимался, боль тянулась ломаными линиями, но Гирин с каждым толчком был всё глубже, продавливая себя внутрь мерно, но настойчиво, пока наконец не остановился. Риме показалось, что все её органы будто подняли вверх. Затем Гирин медленно вышел, и следующее движение было быстрее. Рима вовремя прихватила кожу зубами: новым толчком Гирин вырвал из неё крик. А после этого её сознание растворилось в разрывающем тело блаженстве.

***

До Крыма они доехали вместе. Рима сначала хотела отстоять своё пребывание в плацкарте, чтобы те места из купе мог занять кто-то другой с одной из пройденных ими станций, но, когда Гирин достал из портфеля четыре билета, доводы у неё кончились. Практически все дни Гирин провёл между её ног. В лагере, однако, им пришлось разлучиться: он находился далеко от Севастополя, куда Гирин приехал по своим делам и на небольшую, но международную физиологическую конференцию на три дня. Конечно, он остался, но проживать с Римой в лагере всё равно не вышло: преподавателей разместили в несколько общих комнат (в одной они даже соседствовали с вожатыми), и договариваться деньгами было попросту не о чем, потому что остальные помещения оказались забиты подчистую, а расписание — занятия шли с перерывами, но начинались в десять утра и заканчивались около четырёх пополудни — не позволяло жить в другом месте. Тем не менее Гирин снял машину — а затем мотоцикл, потому что на том было проще проехать по некоторым совсем ухабистым и узким тропинкам — и поселился у одной старушки в посёлке Лапси. Посёлок находился в часе быстрой ходьбы — прогулочным шагом по побережью они как-то раз преодолели это расстояние за два часа — и с понедельника по четверг приходил к окончанию. После этого они обычно гуляли. Как-то раз они дошли до самой Балаклавы и так умаялись, что обратно поехали на машине, поймав какого-то водилу недалеко от крепости Чембало. Гирин всучил ему деньги быстрее, чем тот успел назвать цену, и, судя по круглым, как пять рублей, глазам, изначальный торг таксист собирался начинать с цифры, сильно меньше полученной. В другой день, наоборот, они просидели на уединённом пляже всё время до вечера. Ну, то есть, как просидели. Рима изо всех сил зажимала ладоням себе рот, пока Гирин всасывал губы и прикусывал клитор, держа её бёдра разведёнными, пока она не кончила, наверное, сотню раз. А потом перевернул её, приподнял, и, разведя ягодицы, залез языком ей в задницу. Дальше Рима помнила плохо, но, когда она пришла в себя, было недолго до заката. Они собрались быстро, и Рима была в лагере даже раньше отбоя. Совсем недалеко от здания она не выдержала и спросила Гирина, почему он воспользовался только ртом. Тот засмеялся, и сказал, что песок в вагине — враг любой женщины, а галька под ребром, когда сверху лежит мужчина — тоже другом не будет. Рима смутилась, но подумала, что она обязательно наберётся смелости и совершит рокировку. Так действительно случилось, но уже через месяц, когда пришла пора ехать приглядывать за животными Ритиной родни. А пока они были в Крыму, и каждую пятницу в полдень — в этот день занятия заканчивались раньше — Гирин подъезжал к лагерю и они ехали с Римой куда-нибудь далеко. За четыре маленьких похода они объездили, казалось, весь полуостров: заночевали в палатке у озера Сасык-Сиваш и горы Ак-Кая, посмотрели на набережную Севастополя, облазали множество скал и гор и на целый день застряли в Долине Привидений. Что-то очень особенное было в этом месте, и они шли медленно и осторожно, как будто камни, находившиеся здесь, спали тысячи лет и вовсе не желали проснуться. На одной развилке они выбрали узкую тропу влево, а затем и вовсе сошли с неё, найдя укромное место между скал и деревьев, где стали ждать наступления тумана. Тот всё не шёл. Рима и сейчас не смогла бы сказать, что тогда её побудило задать вопрос. Они сидели на большом валуне, и сквозь деревья открывался вид на равнину. — Ваня, — она посмотрела на Гирина тем пронзительным взглядом, какой был всегда, когда какая-то сложная и немного пугающая её мысль появлялась в её головке. — Ты тогда, в первый раз, — она покраснела, — спросил меня, был ли у меня мужчина. Почему? Гирин хмыкнул. А он и забыл, что ещё в поезде хотел ей об этом рассказать. Но её гибкое тело столь ладно гнулось в его руках от каждого прикосновения, а желание обладать ею целиком, вечно и без остановки дурманило сознание сильнее, чем алкоголь, и он ни о чём не смог думать, кроме её красоты, и ничего не мог делать, только целовать её кожу, пить её дыхание и прижимать её плоть к плоти своей. Солнце пробивалось иногда между листьев и золотило Риме волосы: она подстриглась, и теперь они объёмно обрамляли её такое одновременно взрослое и детское личико, привлекая внимание контрастом острых подбородка и скул с округлостью причёски. Рима глядела на него, ожидая. — В жизни мужчины, Рима, есть два счастья, — начал Гирин. — Говоря точнее, счастье у любого человека всегда одно — это другой человек, которого он любит. Хотя, конечно, у этого мнения найдётся много противников, но опустим их. Любовь так или иначе ведёт человека в постель, ведь всё-таки мы не бестелесны, — Гирин улыбнулся, глядя на то как Рима смущённо отводит на секунду глаза, чтобы потом смешно фыркнуть на себя и посмотреть обратно. — И там есть тот, кто берёт лидерство, активную позицию, и тот, кто принимает более, пусть и не абсолютно, но ведомую. И хотя роли могут меняться от раза к разу, есть в них некоторая стабильность. Так, например, мужчина и женщина будут нередко делить между собой действия, чтобы вёл именно первый. Луч удачно попал Гирину в глаз, и он зажмурился, пытаясь закрыться ладонью. Туман пока не шёл, но эта шалость солнца была одной из последних: облака постепенно закрывали голубое небо своей тенистой объёмной белизной. — И поскольку мы чаще всего избираем себе какую-то одну роль ещё до того, как оказываемся один на один с партнёром в постели, — продолжил он, — а выбираем мы её, основываясь на телесных данных — я говорю о мастурбации и других сексуальных себеисследованиях — и прожитом опыте — тут нас мозг может увести не в то русло, как раз из-за вбитых обществом идей или неверных выводов, но что поделать. Так вот чаще всего человек, с детства определённый в «мужчин», будет придерживаться лидерской позиции. Я здесь не исключение. И тут я совершу непозволительное и для кандидата, и тем более для доктора наук, и даже для простого студента: я обзову всех, выбравших роль активную, мужчинами, а ведомую — женщинами. Рима засмеялась заливисто: — Мне кажется, что некоторые из тех, кто родился в группе «девочки», будут совсем не против. Я таких знаю. А кому-то вообще будет наплевать, в какую группу его определили. — Хоть горшком назови, только в печку не ставь — очень верна фраза на самом-то деле, — ответил ей Гирин, тоже смеясь. Он обожал её улыбку. — Так вот теперь-то я вернулся к своей первой формулировке. Я считаю, что у мужчины есть и должно быть два счастья в жизни. Не пугайся, когда услышишь первое, — предупредил на всякий случай он, и Рима кивнула, пообещав попробовать. — Так вот первое — это привести свою женщину в мир плотской любви. Положить её на свою постель, раздеть и забрать у неё целомудрие, о котором все мы знаем из книг. Быть первым, кто прикоснулся к ней, и действительно совершить то, что потом уже не получится: растянуть либо порвать девственную плеву — или, как мне больше нравится, гимен. Облака совсем затянули голубизну и теперь понемногу серели. Рима выглядела задумчивой, но не испуганной, как будто чувствовала, что дальше будет что-то неожиданное. — Второе счастье, к сожалению, малоизвестно, — вздохнул Гирин и опёрся плечом на изогнутый ствол какого-то дерева. — И оно заключается в том, чтобы взять свою женщину вторым. Или десятым. Или сто двадцать пятым и каким угодно ещё. Может, не последним, если она вернётся. Христианство и другие религии, да и не они тоже, пытаются преподнести женщину, уже бывшую с мужчиной, как что-то ужасное и использованное. Вот только это закоренелая жуткая ложь. Подарок судьбы — стать тем, кто сможет показать женщине секс из любви, когда она уже испытала его по принуждению судьбы, семьи или человека. Показать ей красоту её тела. Показать ей, что она может ощущать, когда с физической частью процесса сливается чувство. Тучи над головой окрасились в цвет стали, и сам воздух словно потемнел. — И эту женщину, в её первый или сто двадцать пятый раз, нужно любить. Она — божество, сошедшее на землю, и быть её мужчиной — самая великая честь. Рима вскинула руку, показывая туда, где ещё недавно они видели долину. — Ваня, там туман! Мы дождались! Гирин накинулся на неё.

***

В Бахчисарай они поехали в своё четвертое маленькое путешествие, чтобы оттуда сразу прибыть к отправлению поезда. И город не произвёл бы на них большого впечатления, если бы они не попали в него во время фестиваля. Прямо у Ханского дворца играла музыка, декламировали стихи Пушкина и танцевали туристы и местные. Не сразу у них удалось выяснить, что происходящее — самодеятельность приехавших из Петербурга студентов РГИСИ. Хотя после этого Гирин смотрел на них с подозрением: откуда у простых и к тому же недоучившихся актёров деньги и на приезд, и на проживание, и на инструменты? Но Рима была в восторге и повела его танцевать, несмотря на отговорки. Ноги он ей не оттоптал чудом. А потом они пошли в сторону Чуфут-Кале, набрав по дороге святой воды из монастыря, и, отдохнув на вершине — Гирин долго целовал Риму в теньке от какого-то деревца — откуда открывался вид на ущелье с одной стороны и юрких ящериц, бегающих между стен старой крепости, они решили вернуться круговой дорогой. И не пожалели: уже почти внизу, под аркой, за которой друг подле друга вырастали из земли старинные тюркские могильники, сидел и жалобно мяукал кот. Гирин попытался было его поднять, но тот зашипел с такой силой, что сам чуть не охрип, и начал драться. И Римы дело пошло спорее: в руки товарищ не дался, но гладился и, когда они отправились дальше, смешной походкой аристократа потопал за ними. В монастыре они его потеряли из виду и заметили снова, уже когда приблизились снова ко дворцу. Говоря честнее, он запрыгнул с визгом на спину Гирина и повис, уцепившись когтями за рубашку. Пока они отцепляли господина хорошего, а тот визжал и строил из себя жертву насилия, кто-то крикнул: — Гильгамеш, отстань от человека! Тебя три дня искали, поганец ворсистый! — Кот резко успокоился и, спрятав когти, почти свалился на свою пушистую задницу. Оказалось, он был тех самых студентов. Они потом ехали в одном поезде до Москвы, и Гильгамеш то и дело наведывался в их с Римой купе, а если его не пускали, устраивал концерт под дверью. — Кошки — инопланетяне, — сказал однажды Гирин, — иначе он бы не мог так точно определять время, когда мы не трахаемся и при этом всё равно здесь. — Или он нас просто чует, — предположила Рима, гладя Гильгамеша по голове. Насколько Гильгамеш отличался истеричностью и тактичностью, настолько же кот Риты был тих и невидим, но стоило Гирину и Риме просто поцеловаться, тут же появлялся из ниоткуда и светил жёлтыми глазами, внимательно наблюдая весь процесс. Из Москвы Рима уехала в конце сентября, когда отработала две недели после подачи заявления на увольнение. Всю дорогу в Санкт-Петербург Гирин трахал её в купе.