Прости меня, Гермиона!

      Ах, как хорошо сегодня в замке! Настоящий праздник ведь — все экзамены сданы, впереди — долгая, счастливая жизнь, полная настоящих чудес, а сегодня — выпускной бал. Все обитатели Хогвартса, от учеников и преподавателей до призраков, домашних эльфов и даже живых картин радостно суетятся — до вечера надо успеть все.       В Большом зале Хагрид, с помощью заклинаний Флитвика, Слизнорта и профессора Макгонагалл украшал стены. Он развешивал гирлянды руками, тайком помогая себе любимым розовым зонтом, а преподаватели магией развешивали над каждым столом гирлянды, соцветия и ленты в цветах герба Хогвартса. Небо уже постепенно темнело, но все ещё было голубым, просто к нему будто бы слегка подмешался чернильный оттенок.       На кухнях кипела работа — домовые эльфы сновали туда-сюда, успевая одновременно помешивать, пробовать, подсаливать, подслащивать и переворачивать многочисленные блюда и напитки. Особенно старался Добби — он недавно изобрел свой рецепт сливочного пудинга и сейчас как раз украшал его кремом, балансируя на своих тонких ножках в разных носках.       Даже Пивз, и тот не остался в стороне. Полтергейст с гиканьем носился под потолком, там и сям привешивая немного дурацкие шуршащие цветные гирлянды, явно нагло украденные из Хогсмеда. Он был так рад, что даже не делал никаких гадостей по своему обыкновению, чему удивлялись все. А призраки в такой день даже как-то поплотнели и светились чуть ярче.       А ближе к вечеру в женских комнатах уже стоял прямо-таки дым коромыслом — от заклинаний, улучшающих кожу, дымящихся зелий для яркости глаз и блеска волос и простых маггловских штучек, привезенных из дома — духов, блесков, шампуней, пудры, и ещё массы всего. Даже Гермиона прихорашивалась, вспомнив, что не только ум её красит. Джинни как раз помогала подруге привести в порядок непослушную копну каштановых волос — самая младшая Уизли отлично разбиралась в косметических зельях и также немного в любовных — Фреду с Джорджем за это спасибо, научили сестру, за что получали периодические нагоняи от матери. Правда, это было до того, пока Джинни не сделала маме отличное омолаживающее и бодрящее снадобье.       — Сейчас тебе копну твою уложим, потом переоденешься! Не бойся, я в этом зелье уверена — прическу только заклинанием снять можно! Это специально, чтобы во время бала ничего не помялось! — хлопотала Джинни, собирая тяжелые пряди в легкий хвостик на затылке, при этом оставив свободной часть волос, которые она затем завила в красивые, аккуратные локоны. Грейнджер посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась:       — Джинни, ты просто золото! Отлично вышло, лучше даже, чем когда я на четвертом курсе «Просто блеском» намазалась!       — Вот и отлично. Теперь надо бы тебя приодеть, выходная мантия имеется?       — Ага, — Гермиона извлекла из чемодана аккуратно сложенный и перевязанный крепкой бечевкой сверток, затем разрезала колдовством узел, прошептав: «Диффиндо!». Быстро сняв бумагу, она достала и развернула великолепную выходную мантию красного бархата, явно лучшую, что была тогда на Святочном балу. Джинни завистливо застонала. У неё тоже была неплохая мантия — втайне от родителей, Гарри, вспомнив дурацкий Ронов наряд и скромную мантию Джинни на Святочном балу три года назад, купил другу и возлюбленной отличные мантии, Рону — черную, а Джинни — золотую, в одежде похожего цвета она была на свадьбе Билла и Флер. Но все же, мантия Гермионы выглядела действительно по-королевски.       — Ого! Надевай скорее! Она шикарна!       Гермиона натянула на себя мантию, затем обулась, встала и придирчиво оглядела себя в зеркало.       — Слишком ярко, надо было черную брать!       — Не бредь, Гермиона, ты бы в чёрной была чистой воды монашкой, а сейчас ты прям вот королева! Рон и так от тебя без ума, а тут последние извилины растеряет, это я тебе говорю, как его сестра!       — Ладно. Как думаешь, наши уже собрались? Ну, я про мальчишек!       — Думаю, что да, и мы успеем вовремя прийти, если Парвати не будет в пятый раз переделывать себе прическу! — не удержалась от колкости Джинни. Парвати услышала и хотела запустить в Джинни туфлей, но передумала — пожалела обувь.       Наконец, сборы были окончены. Девушки-выпускницы, одна краше другой прямо-таки вплыли в Гриффиндорскую гостиную, где уже около получаса толпились немного скучающие парни. Те, увидев дам, обрадовались, даже как-то взбодрились. Гарри подошел к Джинни, улыбнулся и взял её под руку. Сам он был одет в зеленую мантию — в цвет глаз, конечно.       — Джинни, я не прогадал с выбором! Тебе очень подходит золотой!       — С-спасибо! — Джинни чуть запнулась по старой привычке, но тут же ответил улыбнулась и взглянула в глаза Гарри. И тут же захихикала и тыкнула его локтем:        — Посмотри на физиономию Рона!       И верно, Рон, увидев, как выглядит сейчас Гермиона, просто застыл с открытым ртом. Та подошла к нему и обворожительно улыбнулась.       — А ты… красивая девчонка…— выдавил Рон единственный комплимент, на который был способен.       — Спасибо, что заметил, — изобразила холод Гермиона, но увидев, как грустнеют у Рона глаза, мгновенно сбросила маску:        — Рональд, не стой, как дурак, пошли уже, пора!       Пестрая процессия школьников потянулась из гостиной по лестницам. На балу было позволено присутствовать всем, начиная с четвертого курса, но несмотря на отсутствие первых трех курсов, народу было очень много. Но даже в такой толпе Гермиона чувствовала на себе взгляд — не Рона, тот на неё всегда смотрел неотрывно, она уж привыкла. Нет, этот взгляд был чужой, но вот чей? Грейнджер оглядывается, вдруг, взгляд её резко падает на слизеринцев, поднимающихся из своих подвалов. И тут же поняла, кто на нее смотрит. Это не укрылось от тут же идущей Джинни, она увидела это и презрительно фыркнула:       — Ты глянь, Гермиона! Вот об этом я тебе и говорила, ты не то, что Рона, ты этого зацепила.       «Этот» и вправду во все свои холодные глаза смотрел на Гермиону, вовсю пользуясь, что вездесущая прилипала Пэнси споткнулась о подол собственной мантии и хотя бы на время отстала, а также тем, что неизменно идущим рядом Крэббу и Гойлу вообще плевать на все происходящее, если, конечно, ничто не грозит Драко.       И Драко смотрел. Смотрел и внутренне грыз себя, умоляя воспоминания не приходить, умоляя, чтобы это все оказалось бредом, Империусом, галлюцинацией…       Но нет, все реально. Реально то, что он ещё на втором курсе обругал её последними словами за то, что она вполне справедливо поставила на месте. Реален яд в каждом слове Драко, обращенным к ней и её друзьям. Реальны гадкие подколки и злые слова. Реальна вся та злость на неё, на её друзей — но в первую очередь Малфой злится на себя, ведь чувствует, что настоящий «грязнокровка» тут он. Кровь-то — всего-то красная жижа в венах, любимая еда вампиров, она многое решает, но в сущности ничего не значит. Он и она — живые тому примеры. Драко чистокровный, из «Священных Двадцати Восьми», но учился средне, интересуясь разве что зельеварением, обладая разве что непомерной гордыней, покупая себе места везде за деньги, а не за то, кто он есть, а маглорожденная Гермиона уделывала по знаниям не только его, но подчас и некоторых преподавателей, к тому же, она много трудилась и создала себя сама. Больно ведь это, больнее Круциатуса — чувствовать вину и осознавать то, что ошибался, когда сроду этого не делал, когда привык, что за деньги все смотрят в рот и считают правым. А Гермиона даже пощечину ему залепила на третьем кусте — и в этом тоже была абсолютно права.       Драко не заметил, как оказался за столиком, потягивая очередной бокал сливочного пива. С одного бока охраняли Крэбб и Гойл, с другого льнула, почти целовала Пэнси, дошедшая-таки до зала. Но Малфой будто бы не замечал её, опрокидывая бокал за бокалом в горло, а взгляд его не отрывался от той части большого зала, где вовсю танцевали пары, а в центре внимания, конечно же, Гарри и Джинни. И Гермиона, не с ним, с Роном, смеялась, трясла неожиданно аккуратно завитыми волосами, легко, безупречно двигалась — вот уж точно, отличница во всём, и в танцах также. А Рон чуть подальше отвел её и, Драко чуть не подавился напитком, точно поцеловал и что-то сказал. И Гермиона что-то даже ответила и кивнула.       Терять больше нечего. Драко, уже порядочно подвыпивший, встал, резким жестом стряхнул с себя до одури надоевшую Пэнси и решительно протопал по направлению к Гермионе. Подойдя к ней, Малфой, не смотря на неё, пьяно выпалил.       — Грейнджер. Я тебя. Люблю. С первого. Курса. Я…я был последними куском дерьма. И если я ещё раз назову тебя грязнокровкой — можешь кинуть в меня Авадой.       И добавил совсем уж тихо: — Прости меня, Гермиона.       Конечно, и Гермиона, и Гарри, и Джинни, и ещё несколько ребят рядом застыли — это чтобы Малфой-то, да попросил прощения? И у кого? У Грейнджер, которая для него, казалось бы, была ничтожеством!       У Гермионы карие глаза стали по галеону каждый. Конечно, жаловалась она маме-маггле на зловредного однокурсника и та ей отвечала, что да, Герми, влюбился он в тебя, но Грейнджер думала, что этот высокомерный хорек не любит никого, кроме отражения в зеркале! Так ещё и назвал по имени. Впервые за семь лет.       А у Рона на уровне инстинкта сжались кулаки, он-то сам вам помнит, каким гадом был когда-то по отношению к ней, как долго извинялся, как учился её любить. И не подпустит Рон к ней того, кто делал ей намного больнее, чем он сам:       — Пошел прочь. Считай, что тебя простили, — выплевывает он сквозь зубы почти страшным голосом.       Драко уползает позорно, поджав хвост — он даже не борется за неё, знает, что эта потрясающая девушка кого угодно, но только не его. И спустя пять, десять, двадцать, тридцать лет Драко будет сидеть в Малфой-мэноре, заливать в себя тысячный в жизни бокал хмельного и ронять из ставших от алкоголя и слез пустыми и бесцветными глаз слезу на маленькую фотографию вечно юной на на ней Гермионы из выпуска «Пророка» за какой-то там месяц и год. И вновь, и вновь шептать бессильно и жалко: — Прости меня, Гермиона.