Я слышу тебя

Хуа Чэн без страха умереть самому перебил сотни тысяч демонов в окрестностях горы Тунлу, чтобы обрести силу и защищать Его Высочество. Он делал это, будучи нацеленным на роль демона и надеясь, что, когда он сумеет вновь разыскать Се Ляня, тот позволит находиться рядом с собой. Большего Хуа Чэн желать не смел. Каково же было удивление Хуа Чэна, когда он услышал грохот, звон и стихший вмиг шум разговоров вокруг себя, а, открыв глаза, увидел светлые краски, прекрасные, отделанные золотом дворцы и множество людей в лучших одеждах. Разумеется, Хуа Чэн понял, что это было вознесение. Чертово вознесение и чертовы Небеса, на которых обитали существа, посмевшие неоднократно причинять боль Его Высочеству. Они не стоили ни капли потраченного на Тунлу времени и сил, ушедших на убийства демонов, поэтому Хуа Чэн попросту спрыгнул с Небес на землю, не удостоив небожителей и капли внимания, которого эти надменные гордецы своими поступками ничуть не заслужили. Хуа Чэн сознательно выбрал путь Непревзойденного демона, предпочел его пути божества. Все же он не был похож на Его Высочество и не сумел бы терпеть рядом с собой подобных лицемеров на протяжение веков, кроме того, не мог тратить время на них. Ему нужно было как можно скорее найти Его Высочество. Хуа Чэн нашел земли, на которых никого не было, и построил на них здание с просторным главным залом, где напротив входа стоял невысокий стол, над которым висел нарисованный его же рукой портрет. Изображение художнику не нравилось, но Хуа Чэн не мог доверить кому-то другому рисовать Его Высочество, поэтому лишь несмело надеялся, что его божество не сочтет за оскорбление, что он молится такому уродливому портрету. Для успокоения собственной совести Хуа Чэн рисовал каждый день, совершенствуя свои способности, чтобы однажды повесить над столом нечто более достойное и подходящее Его Высочеству. Пока что же, за неимением лучшего варианта, Хуа Чэн опускался на колени перед криво исполненным рисунком, чтобы зажечь палочку благовоний и провести молчаливую молитву, желая удачи и благополучия единственному богу, в которого он верил. Хуа Чэн привычно опустился на колени перед портретом и закрыл глаза, пробуждая внутри себя священный трепет перед великим божеством, когда внезапно в его голове раздался голос, который Хуа Чэн просто не мог спутать ни с одним другим. «Мне больно. Я сам хотел, чтобы кто-то наконец отомстил мне за все, но как давно меня пронзали мечом! — боль. Хуа Чэн едва слышно зарычал, не осознавая этого. Он ненавидел боль и тем более ему претила мысль о том, что кто-то может причинить ее Его Высочеству. — Ничего, это ничего. Нужно всего лишь немного потерпеть. Это только боль, она пройдет, а я получу должное наказание за совершенные преступления. Я точно заслуживаю этого…» — мертвое сердце Хуа Чэна сжалось, когда он услышал это. Он как будто чувствовал чужую боль и смирение, они смешивались с его болью и яростью, кипели, заставляя демоническую ци раздирать его самого изнутри. Хуа Чэну не было дела до физической боли, но ему была отвратительна сама мысль, что его божество вновь страдает. Услышав голос наследного принца Сяньлэ единожды, Хуа Чэн запомнил его навсегда, и именно этот голос звучал в его голове, исполненный теперь не лучистым светом, а печалью и чувством вины. Вины, которой не было и не могло быть. Последний раз, когда наследного принца пронзали мечом, был еще до того, как Хуа Чэн стал демоном, и у него не было сил, чтобы противостоять толпе, желающей вылечиться от поветрия ликов. Все, что мог Хуа Чэн, это жаться к своему божеству неприкаянным призрачным огоньком, ненавидеть всех тех бездушных, бесчувственных людей и себя, за то, что не может помочь. Сейчас Хуа Чэн желал убить тварь, которая посмела вот так коснуться Его Высочества, и заставить зарасти раны на теле и душе наследного принца Сяньлэ. Злость встала перед глазом кровавой пеленой, и Хуа Чэн вскочил на ноги, чтобы одним гневным вскриком разнести все небольшое здание и надолго отнять у почвы в округе плодородие. Поднялся целый ураган, в воздухе, закручиваясь, летали обломки мебели, стен, крыши, ветки деревьев, листья и громадные куски земли с корнями растений! Небо потемнело, набежали тучи, хлынул ливень. Сверкнула молния и раздался гром, все оказалось залито водой и кровью, летящей каплями на землю вперемешку с обычным дождем. В голове Хуа Чэна, распаляя его ярость, звучали с перерывами отчаянные слова просьб о помощи и жалоб на боль, которые проносились в голове его божества и которым не было дозволено сорваться с губ. Единственное, что уцелело в те дни, это кусок стены с портретом, стол для подношений и палочек благовоний да часть земли, на которой и находился этот импровизированный алтарь. Хуа Чэн не мог и надеяться на подобное чудо, ни разу он не предполагал его, хотя когда-то читал, что нечто в этом роде может случиться с верующим, если он преодолеет некое испытание, суть которого в древнем тексте была описана слишком сложными для Хуа Чэна того времени словами. Помимо бессильной злости и горькой тоски его охватили щемящая нежность и счастье. Он оказался достоин. Хуа Чэн слышал голос своего божества, обвиняющий самого себя в ужасной трагедии, чьим виновником на самом был вовсе не он, и молился о том, чтобы его принц хотя бы мельком подумал о названии места, где находится. Тогда Хуа Чэн мог бы с легкостью оказаться там и спасти Его Высочество ото всех несчастий, перенести в свою резиденцию и укрыть от страданий. Но Се Лянь молчал, не давая ни малейшего намека на свое географическое положение. Когда догорела палочка благовоний, его голос и вовсе смолк, оставив Хуа Чэна, одного на пустыре сидящим напротив неумело нарисованного портрета. Ничто не могло вызвать в Хуа Чэне больше восторга и тоски, чем осознание новообретенной связи с Его Высочеством, ничто не могло прибавить ему столько же сил и так же заставить взвыть от невозможности использовать их, как должно. Тишина, разруха, запустение и алтарь — вот все, что осталось от выстроенного дома и окружавшего его пространства. Бесполезная сила, боль, неверие, отчаянный гнев — вот все, что представлял из себя Непревзойденный демон Хуа Чэн сейчас. С того дня Хуа Чэн начал заново учиться самоконтролю. Это было важнее, чем прежде, и сложнее, потому что невероятное количество демонической ци неудержимо носилось по меридианам его мертвого тела, при любой сильной эмоции пытаясь вырваться наружу. Существовал даже риск, что энергия поглотит своего носителя, так много ее было. Поэтому Хуа Чэн начал практиковать очищение разума. Радовало, что, в отличие от этого, следить за выражением лица было совсем нетрудно, уже через несколько дней это стало безупречно получаться само собой, а дыхания у него не было, что автоматически сбрасывало одну из проблем — когда твое лицо остается безэмоциональным, легче контролировать и разум. С умением управлять собой Хуа Чэн увеличивал и свой уровень владения клинком, потому что ведение боя при помощи холодного оружия продолжало оставаться недурной перспективой на экстренный случай. Никогда не знаешь, в какой момент столкнешься с черной сталью, на которую ци попросту не имеет никакого влияния ни изнутри, ни снаружи. Противоестественная черная сталь существует, в этом Хуа Чэну довелось убедиться, ведь у одного из демонов был такой щит. Пришлось потратить немало времени, чтобы суметь наконец разрушить защитную пластину и рассеять спрятанный в ней прах так, чтобы сила перешла к Хуа Чэну, а не развеялась вместе с обладателем. Тренировать же самоконтроль и боевые навыки разом — определенно хорошая идея. Хуа Чэн отстраивал разрушенное здание, на этот раз подкрепляя его своей ци. Конечно, разрушить это подобие дома все еще было легко для него, но так, по крайней мере, устранить новые повреждения будет легче. На мощный выброс ци начали стекаться демоны. Это не было проблемой, тех, кто проявлял повышенный интерес, Хуа Чэн запрягал работой, остальных отправлял куда подальше, зато строительство пошло быстрее и активнее, чем прежде. Уже скоро на пустыре появилось небольшое поселение, пропитанное демонической энергией и населенное призраками, обретшими материальные тела. Демоны большей частью были слабыми для взгляда с высоты уровня Непревзойденного, и они предпочитали подпитывать свои тела едой, поэтому появились заведения, где одни мертвецы продавали еду своего приготовления другим, и, соответственно, организовались отряды, которые занимались поставкой продуктов. Постепенно маленькое поселение выросло до размеров крохотного, но вполне полноценного города, который демоны в разговорах друг с другом обозначали как Призрачный город. Хуа Чэна долгое время не особенно волновало происходящее вокруг него. Он усердно тренировался в изображении наследного принца Сяньлэ, старательно совершенствуясь в живописи и действительно достигая некоторых успехов. Он из раза в раз упрямо делал новые взмахи ятаганом, улучшая контакт с оружием и понемногу вливая в клинок свою ци, объединяясь с ним. А еще он продолжал молиться. Укрытый за прочными стенами от глаз посторонних, Хуа Чэн садился перед алтарем и разжигал благовония. Маленький уголок восстановленной резиденции, в котором между двух мраморных колонн стоял стол для подношений и висел обновленный, улучшенный портрет, был единственным местом во всем городе, где отсутствовала темная духовная энергия. Хуа Чэн всегда работал с этим местом лично, не допуская к нему других, и делал все своими руками, сумев даже высечь из мрамора эти колонны и возвести арку, пока что деревянную — лучших материалов не хватало, а оскорблять свое божество крышей из простого известняка Хуа Чэн был не намерен, считая дерево более благородным. В этой комнате всегда царил полумрак, свет там имели право источать лишь свечи. В воздухе клубился легкий белый туман, сформировавшийся сам собой, — Хуа Чэн под мороком перерыл несколько библиотек, но упоминания об этом явлении не нашел. В очередной раз придя к священному портрету, Хуа Чэн не встал на колени, потому что Его Высочество наследный принц еще при жизни возражал против подобного. Хуа Чэн сел и сложил руки в молитвенном жесте, а в его голове вновь раздался голос его божества: «Я задыхаюсь здесь, в этом гробу. Снова и снова я задыхаюсь, мне больно от этого, но смерть не приходит. Она не придет, нет смысла надеяться, хотя мое сердце… не может… прекра… тить», — кто-то опять посмел причинять боль Его Высочеству. Более того, Его Высочество находился в гробу, задыхаясь! Хуа Чэн не мог не ощутить печаль и гнев, не мог он и не почувствовать фантомную руку на горле, сжимающую его шею крепкой хваткой стальных пальцев. Хуа Чэн не понаслышке знал, что задыхаться больно и страшно, отнюдь не слухи помогли ему навсегда запомнить, как ужасно понимать, что ты не можешь вдохнуть, даже если хочешь, что доступ к кислороду попросту перекрыт. Когда перед глазами появляются черные точки, они пляшут, и ты начинаешь отчетливо слышать, как быстро бьется твое сердце, со временем замедляясь. Ты слышишь, потому что каждый удар отдается в висках, кровь, текущая по жилам, уже ощутима, а окружающий мир медленно уплывает куда-то вдаль, оставляя тебя в темноте и тишине. Это чувство накрыло его с головой. Хуа Чэн не был готов к тому, что почти забытая боль вернулась в двойном размере, но разве мог он сдаться? Голова раскалывалась. Хуа Чэн упрямо сидел перед алтарем и слушал, не собираясь малодушно сбегать от этого. Ему на самом деле вреда не причиняли, хотя Хуа Чэн с радостью бы поменялся местами с Его Высочеством, если бы это могло помочь избавить его божество от боли. Если бы он только мог сделать это, о, он бы не медлил! Но Хуа Чэн не знал, где держат наследного принца, и потому не в его силах было прийти на помощь. Это вытягивало все накопленное спокойствие. Собственная беспомощность отравляла ему жизнь, как много лет назад, и он заставил себя слабо улыбнуться этой иронии, проклиная свою слабость. Хуа Чэн знал обо всем. Он слышал, как Его Высочество думал о боли, чувствовал, как принца Сяньлэ охватывает всепоглощающее отчаяние. Хуа Чэн знал, что по щекам Се Ляня текли слезы, что он задыхался и тонул в чувстве вины и отсутствии любви к себе, как из последних сил говорил себе, что люди достойны уважения, внимания и доброты, чтобы не позволить себе испытать ненависть снова. Вот только коварная тьма ненависти захватывала наследного принца все равно, медленно, незаметно шептала ему, какой он жалкий, слабый, никчемный, вынуждая обратить ее на самого себя. Хуа Чэн знал, и сам разрывался от переполняющих его ярости и боли, когда Се Лянь плотнее сжимал губы, чтобы смолчать. Спустя долгую сотню лет Се Лянь оказался на улице во всех смыслах этого выражения. Бледный, истощенный, он ходил по заснеженному городу, название которого было ему неизвестно и к тому же абсолютно безразлично, мечтал найти кров и еду, в идеале, конечно, нормальную. Только находил принц лишь снег, лед, который растапливал продрогшими руками и пил, как воду, да жалкие объедки, выкинутые какими-то людьми. Поначалу он с трудом заставлял себя есть это, отводил взгляд, закрывал глаза, чтобы не видеть, но со временем дикий голод встал выше гордости. Голод говорил ему есть, и он ел, чтобы не падать от изнеможения. Через какую-то пару лет Се Лянь привык настолько, что было уже совершенно все равно, что есть, лишь бы было достаточно мягкое, чтобы разжевать зубами и пропихнуть в горло. Усталость наваливалась на принца мощным водопадом, заставляя опускаться прямо на сырую землю, на холодный снег в поисках отдыха. Се Лянь уже не считал необходимым даже искать крышу над головой, чтобы спать, потому что… кому он сдался такой? На него не нападут, а если вдруг что случится, всегда есть верная Жое под рукавом. А к постоянному холоду, как оказалось, можно привыкнуть. Се Лянь уже почти не дрожал, вышагивая под снегопадом в своих остатках осеннего ханьфу советника Фан Синя. Только перестать чувствовать холод было невозможно, он на пару с голодом преследовал Се Ляня всюду, сопровождал его, где бы не появлялся принц этой бесконечной зимой. Холод замораживал кровь и конечности, которые синели и немели, становясь практически неуправляемыми, потом коченели, и он падал на землю, засыпая. Наверное, он умирал не раз, только проклятая канга не давала ему уйти, снова и снова пробуждая. А Хуа Чэн чувствовал заунывную тоску и боль, изо дня в день получая доступ к мыслям Его Высочества и умоляя, отчаянно прося Се Ляня озаботиться названием города, где он находится. Хуа Чэн не знал, сколько сможет терпеть. Каждое слово, наносящее новую рану его божеству или сыплющее соль на старую, отдавалось болью где-то глубоко внутри него самого, заставляя резче вдыхать и выдыхать, с привычной злостью ненавидеть каждого, кто посмел сделать больно наследному принцу Сяньлэ, давно потерявшему свое королевство и желание жить. Хуа Чэн слышал, как Се Лянь выговаривает себе за все, в чем не был виноват, как вновь называет себя жалким, никчемным, слабым. Хуа Чэн чувствовал, как Се Лянь хочет плакать от досады, отчаяния, разрывающей на части боли, и как в это время тепло улыбается людям. Людям, ни один из которых не сказал ему доброго слова, не справился о его самочувствии в ответ. Демоническая ци в его венах постепенно терялась, истончалась, пока в конце концов в Хуа Чэне не пробудилось что-то другое. Древнее, забытое всеми на свете, невозможное, чудовищно могущественное, чуждое и… родное. Хуа Чэн в какой-то момент читал трактаты об этом, и знал, что это называют чистой магией, но не представлял, что она проявится в нем. Было это даром или проклятием, неясно, потому что силу было очень, очень тяжело держать в узде, особенно во время молитв, которые Хуа Чэн возносил уже и два раза в день, надеясь так получить хоть крохи информации и местонахождении взявшегося за работу слуги Се Ляня. Се Лянь работал, чтобы получать еду, несмотря на то, что его организм, наверное, мог уже переварить что угодно. Се Лянь выбивал жалкие минуты свободного времени, которые целиком посвящал медитациям, но этого было мало. Слишком мало для простейших вещей, не говоря уже о вознесении, но Его Высочество не сдавался. Хуа Чэн знал о каждой царапине и занозе, которую получал случайно или по воле молодого господина наследный принц, а ныне — прислуга. Единственное достойное божество во всей Небесной столице давно не ощущало боли из-за физических увечий, и тем печальнее это осознавать было Хуа Чэну. Но удача Хуа Чэна, приобретенная в медной печи Тунлу, не подвела. В один день он сидел в крупном особняке, построенном со вкусом и из благороднейших материалов, перед алтарем с искусно выполненным портретом наследного принца Сяньлэ, когда с Се Лянем заговорил сын его — как же мерзко, как чужеродно это звучит! — хозяина. — Эй, ты! — зазвенел колокольчиком высокий голос столь неприятного Хуа Чэну юнца. — Да, молодой господин? — покорно откликнулся Се Лянь. — Мы уезжаем из этого поганого города! Дела у отца пошли хуже, и мы думаем перебраться в столицу. Ты остаешься, найдутся и получше, — высокомерный тон нахала заставил магию Хуа Чэна отозваться, пришлось прокусить нижнюю губу до боли, чтобы сдержаться. — Искреннейше прошу прощения, молодой господин, скажите напоследок, в каком городе я нахожусь? — спросил Се Лянь, низко кланяясь. Его голос не дрогнул, ничем не выдавая потерянность мыслей и грустное настроение, тяжкие думы о том, как жить дальше и чем добывать себе на хлеб. Просвистел по воздуху кнут, и на спину Его Высочества обрушился удар. Молодой-господин-он-же-поганая-мразь был жесток, нередко он награждал ударами слуг даже за невинные вопросы вроде этого. — Наглец! Жалкий и глупый наглец! И как, невежда, можешь ты этого не знать? Да будет тебе известно, отродье, что мы пребываем сейчас в славном городе Чжоуен! — Смиренно благодарю вас за милосердие и науку, молодой господин… Договорить Се Лянь не успел. Хуа Чэн был разгневан достаточно сильно, чтобы появиться в этом городе уже спустя несколько мгновений, а найти нужный дом для него не было сложнее, чем пересчитать пальцы на собственной руке. Конечно, ему не следовало вот так вламываться. Хуа Чэн осознал это, как только увидел испуганный взгляд мелкого нахала и встревоженный взор своего божества. Вот только ни сам Хуа Чэн, ни магия в нем терпеть дольше уже не были способны, когда знали место. Он подошел к Его Высочеству, держась, впрочем, на почтительном расстоянии. — Ваше Высочество, — с трепетом произнес Хуа Чэн, благоговея. — Пойдемте со мной. Се Лянь ответил ему ожесточившимся после этих слов взглядом, а юнец позвал охрану. Ха! Как будто люди могли противостоять Хуа Чэну, нашедшему наконец Его Высочество! Никто не был способен на это, вот только Се Лянь смотрел упрямо, поджав губы и не желая послушаться. — Не называйте меня так! — сказал он. — Как прикажете, — ответил Хуа Чэн. — Пойдемте со мной, прошу Вас. — Вы Непревзойденный демон, куда и почему я должен идти за Вами? — вопросительно приподнял брови Се Лянь. — От тебя разит силой, и силой отнюдь не светлого происхождения. Назови мне хотя бы одну причину, по которой я поверю тебе. — Со мной Вы будете свободен, сыт и одет, у Вас будет много времени на совершенствование, и никто не посмеет докучать Вам без Вашего соглашения, и я в том числе, — без задней мысли сказал Хуа Чэн. Хуа Чэн понимал, что Се Лянь может отказаться, но отчаянно надеялся, что принц согласится, потому что действительно желал своему божеству лучшей жизни, более приятной и счастливой, чем его нынешняя. Хуа Чэн был готов завоевывать доверие по мелким крупицам, лишь бы прямо сейчас Его Высочество поверил ему и пошел за ним, а дальше будет легче. Всем будет легче. — Хорошо, — внезапно переменил свое мнение Се Лянь. — Я пойду с Вами. Он осторожно, все еще ожидая подвоха, вложил свою руку в ладонь Хуа Чэна. Это мгновение было невероятно важным для Хуа Чэна, так как оно знаменовало окончание страданий его божества. Хуа Чэн знал, что с этого момента не допустит ни единого плохого события. — Благодарю Вас, — Хуа Чэн бросил кости, и они оказались в приемном зале особняка, служившего Хуа Чэну резиденцией. — Где мы? — Се Лянь отпустил руку Хуа Чэна и огляделся. — Это здание, в котором я живу, — Хуа Чэн склонил голову. — Прошу Вас, скажите, как к Вам обращаться? Се Лянь невесело рассмеялся. У Хуа Чэна заныло то, что было у него вместо сердца. — Точно не на «Вы» и не по титулу, который ничего не значит. Вы, наверное, с кем-то меня перепутали, м… Как прикажете называть Вас? Хуа Чэн едва не схватился за голову. Он знал, каким был наследный принц, но вся ситуация вышла такой неожиданной! Он обратился к найденному спустя несколько столетий божеству, а оно считает себя ниже статусом. Это ли не сумасшествие мира? — Этот недостойный будет рад любому обращению, — Хуа Чэн поклонился, и услышал испуганный возглас. Он выпрямился и непонимающе посмотрел на Се Ляня. — Но ведь каким-то именем Вы же пользуетесь в жизни, верно? — неуверенно спросил Се Лянь, все еще обращаясь к Хуа Чэну столь же почтительно. — Меня называют Хуа Чэн. И, прошу, скажите, — он поправил себя, хотя и с трудом, — скажи мне, раз ты запретил обращаться по титулу, могу ли я, — в горле внезапно пересохло, и Хуа Чэн мимолетно подумал, что в организме демона что-то сломалось, — произносить твое имя? Се Лянь нахмурился. — Но ведь я не называл его при тебе! — воскликнул он задумчиво. — Се Лянь, — уверенно сказал Хуа Чэн. — Я знаю его. Этот недостойный не хотел говорить тебе и расстраивать, но я никогда не забуду того, что ты сделал. — Я вроде ничего особенно хорошего людям не сделал, — пробормотал Се Лянь, — хотя пытался. Еще до первого вознесения… Хуа Чэн удрученно встал на колени, наклонив голову вперед. Видит весь Призрачный город, он не желал рассказывать об этом, но лучшего выхода прямо сейчас не видел. Это было тем, что почти гарантированно заставит Се Ляня поверить хотя бы в его добрые намерения. — Умин, призрачный огонек, безымянный солдат, — он замолчал, собираясь с силами и преодолевая гордость, — Хун-Хун. — Ты!.. — Се Лянь ахнул и опустился на колени сам. — Нет! Нет, Ваше Высочество!.. — Хуа Чэн опомнился. — Прошу прощения. Но тебе не нужно… — он бросился к Се Ляню, чтобы поднять его, но остановился. Ему никто не позволял прикасаться к божеству. Се Лянь не поднимался сам, и Хуа Чэн, негромко извиняясь, поднял его сам, тут же отойдя назад. — Как же тебя звать? — спросил Хуа Чэн. — Ты сам назвал мое имя, — Се Лянь пожал плечами. — Так и зови, если не трудно. Я уже давно не принц и не бог. — Для меня ты всегда будешь единственным истинным божеством, — прошептал Хуа Чэн, смотря на Се Ляня. Се Лянь почему-то выглядел несколько смущенным. — Се Лянь, — трепет наполнял все существо Хуа Чэна, когда он произносил это имя, — что-то не так? — Могу я, — он вздохнул, — обнять тебя? — и посмотрел в глаз Хуа Чэну. Хуа Чэн замер, видя, как прекрасно выглядел Се Лянь даже сейчас, в совсем бедных и грубых одеждах, — нужно будет обязательно найти достойную замену, — с растрепанными, немытыми каштановыми волосами, рассыпанными по плечам, с мягким, невозможно мягким для человека с такой судьбой взглядом. Се Лянь был восхитителен. Он словно по-особому закусывал губу, едва заметный румянец на его щеках оживлял его еще сильнее, а светлые-светлые карие глаза источали внутренний свет. — Только если ты желаешь этого, — ответил Хуа Чэн. Се Лянь приблизился, медленно, неторопливо, но довольно уверенно, улыбнулся тепло, хотя смущенно и несколько недоверчиво, раскинул руки и обвил ими Хуа Чэна. Только в этот момент стала очевидной их разница в росте: Хуа Чэн был выше на полголовы. Хуа Чэн, внутренне находясь на грани восторженного обморока, если говорить человеческими понятиями, обнял Се Ляня в ответ, бережно и крепко, одной рукой гладя по голове. — Се Лянь, ты останешься? — с непривычным волнением спросил Хуа Чэн. — А куда мне еще идти? — мрачно пошутил Се Лянь. — Останусь, — уже вполне серьезно сказал он, — если ты позволишь мне. — Этот недостойный будет счастлив.