Жить

На комнату опускались сумерки, скользя по стенам и мебели фиолетово-дымчатыми тенями. Кресло под Камиллом прогнулось ещё глубже, желая, кажется, поглотить его целиком, смягчив все углы, сделать частью интерьера. В прихожей раздались шаги, и в комнату вошёл Горбовский. Несмотря на отсутствие света, который никто из них почему-то не спешил включать, Горбовский сразу увидел Камилла. Не удивился. Горбовский вообще мало чему удивлялся, тем более, когда дело касалось Камилла. Это, наверное, было одной из причин, почему Камилл пришёл именно к нему. Не то чтобы у него был ещё кто-то, к кому он мог пойти. Тем более сейчас. - Я решил, - проговорил Камилл, поднявшись с безропотно выпустившего его из плена кресла. Не было смысла тянуть. Горбовский кивнул, словно самому себе. Словно сейчас подтвердилось что-то, что уже давно очевидно. Камиллу было прекрасно видно в темноте его спокойное лицо, вечно живые глаза, в которые из-за разницы в росте приходилось смотреть снизу вверх. Сложно было сказать, что Горбовскому уже далеко за сотню: он, кажется, законсервировался на всю жизнь в одном образе, как Камилл, как вековые сосны за окном. Но Камилл знал Горбовского, знал, куда смотреть, чтобы разглядеть за этими живыми глазами давящие, словно могильная плита, воспоминания: что-то, что делало Горбовского настоящим человеком. Глаза Камилла стеклянные. У него были воспоминания, более того, каждое из них он мог пересказать в мельчайших деталях. Но всё это - словно ненастоящее, словно его и не его одновременно. Фильм, записанный на плёнку. Сон. Камилл не был уверен в точности сравнения, снов он больше не видел. Горбовский опустил Камиллу на плечо свою широкую, тёплую ладонь. - Значит, решил... - пробормотал он. Камилл стоял в ожидании следующего шага Горбовского. Он был простым, последовательным и предсказуемым человеком, и всё же Камилл никогда не мог предугадать его действий. Но сейчас Горбовский продолжал молча стоять, лишь сильнее сжал Камиллово плечо. Прикосновение Горбовского казалось слишком инородным, слишком далёким и отнюдь не из-за отделявшего их друг от друга слоя одежды. В этом и заключалась проблема: мир для Камилла стал слишком далёк. Или Камилл стал слишком далёким от мира, сути это, собственно, не меняет. Камилл один. Всегда был один, потому что тот, кто было до Камилла - не Камилл. Другой. Человек. Камилл больше никогда не поймёт людей, ни один человек не сможет понять его. Лишь тогда, на Радуге, впервые за многие годы Камилл смог что-то почувствовать: отчаянное, жалкое подобие близости. Горбовский вообще оказывал на него удивительное влияние. Наверное, оттого, что сам Леонид был удивительным человеком. Однако даже он был не способен помочь Камиллу. Раньше любви к жизни Горбовского хватало на них обоих, но теперь и этого стало недостаточно. И всё-таки поразительное везение: искоренить в себе все чувства, но всё равно продолжать страдать. Камилл пресыщен. Он полон информации, он знает всё. Камилл пуст. Он призрак, появляющийся время от времени среди людей, пугающий, холодный, непонятный. Так зачем жить в пустом мире, в котором тебя и так нет? Зачем жить в пустом теле, в котором нет души? Камилл кивнул Горбовскому и, когда тот убрал с него руку, напоследок похлопав по плечу, прошёл к дверям. Многие считали Камилла высокомерным, смотрящим на всех сверху вниз. Но правда в том, что он ни выше, ни ниже - просто другой, и уж точно не сверхчеловек. Сверхлюди должны быть как Горбовский. Сверхлюди должны хотеть жить. - Прощайте, Леонид, - остановившись в дверном проёме, сказал Камилл. - До свидания, Камилл, - ответил Горбовский каким-то не своим, слишком старым, ломким голосом. И у Камилла, как тогда на Радуге, еле уловимо колыхнулось что-то под рёбрами. Но лишь на мгновение - и тут же замолкло. Теперь уже точно навсегда. Камилл перешагнул порог. Бесшумно закрылись шторы. Комнату окутал мрак.