...Даже твой голос сделает нам больнее...

...Еще одно утро. Снова несносная головная боль, сухость во рту и снова ненависть ко всему миру, прожигающая изнутри, кажется, все. Чувство потерянности, которое настигло кудрявого юношу тогда, когда на часах показалось пять утра, стало для него уже привычным, словно родным. Опять дурная бессонница. Стоило юноше немного неуклюже повернуться с одного боку на другой — на душе снова стало так горько и паршиво от вида нелюбимого теперь лица. А он то думал, в очередной раз надеялся, что ночь мрачной волной накроет его с головой, забирая с собой и неприязнь, и пытки сознания, и постепенно подступающее сожаление. Опрометчиво. Он так долго смотрит на человека, что делит с ним постель, а в мыслях одно лишь "Вот бы я не повстречал тебя тогда". Время тянется пугающе медленно. Оно столь же протяжно, сколько биение сердца мальца, заживление ран прошлого или умирание, которое принимало в свои объятия его сознание, пока он умалчивал о своих истинных чувствах. Воистину больно становится лишь тогда, когда заспанные глаза мужчины напротив с трудом открываются, а этот его взгляд становится самым мягким и нежным, как только именно эти голубые глаза улавливают те зеленые, что абсолютно пусты. Те, что больше не смотрят так же ласково в ответ. "Тош, –вот и голос, некогда ласкающий слух кудрявого мальчишки, теперь же жалко и непривычно режущий, – ты чего не спишь? Шесть утра на часах." Уже шесть. Антон был слишком занят, его мысли волновало лишь то, что ему не хочется больше никогда видеть эти бездонные голубые глаза, не хочется никогда больше слышать этот нежданно ласковый, тягучий голос с характерной сонной хрипотцой по утрам и дурманящей насмешкой и задором к вечерам. Шастун молчит. Проблема абсолютно точно не в том, кто сейчас так ждет от него хоть единого словечка. Проблема в самом Антоне. Она кроется в сердце, душе, в каплях крови, сочащихся из незаживающих ран прошлого, в его опасениях и его тревогах. "Тошенька, –мучительно сладко и завораживающе протягивает Арсений. Кудрявый юноша ловит себя на том, что не может противостоять голосу, когда-то самому спасительному. Даже если сейчас, именно в этот день и в это мгновение, этот голос режет глубже любого ножа, – счастье мое, почему ты молчишь?" Давай же, Шастун, давай. Скажи вновь приторное и неуместное в твоем собственном мире "Я люблю тебя", солги, глядя в эти чертовы глаза, ведь это то, что ты умеешь лучше всего. Искусный лжец, несущий бремя чувства вины перед нелюбимым, пожирающее изнутри. "Не парься..." –сухое и холодное. Антон и сам то почувствовал пронзающую болезненность лишь только от того, что не в силах сказать даже привычной сладостной фразы. Больше не в силах соврать. Эти глаза, только они служат сигналом "стоп", не позволяющим гнусной лжи просачиваться сквозь губы Шастуна. Не хочется больше подвинуться ближе, прижаться, что есть мочи, нет и желания почувствовать себя любимым, пока самые красивые на всем белом свете руки легко и мягко исследуют бессильное тело зеленоглазого мальца, внушая покой. Хочется забыть это чувство, стереть его из своей жизни навсегда, сделать вид, будто этого с ним не случалось никогда. Сделать вид. *** –Антоша, золото мое, что произошло? – обеспокоено округляются и без того большие, глубокие глаза цвета сказочного океана. Мужские руки тянутся к бледным щекам юноши. И эти самые вечно бледные щеки медленно покрываются совсем легким розовеньким румянцем, словно пред Арсением малое дитя. –Мне нехорошо... –Антон давит из себя самый ослабленный и беспомощный голос, на который только способен. И хотя этот дурашливо блестящий взгляд и предательски розовеющие ланиты выдают его, он старается как может. –Полежишь со мной? Та самая улыбка... Арсений вмиг все понял. Он пусть и не купился на эту детскую уловку от уже, казалось бы, взрослого парня, но все-таки медленно опустится на мягкие перины. Попов укладывает голову на подушку и не успевает даже принять удобной позы, как чувствует любимые холодные, чуть дрожащие руки, обвивающие его торс, видит макушку с извечно беспорядочно взъерошенными кудрями, ощущает, как плотно влюбленный мальчуган старается прижаться к нему, таящему от теплоты момента. Арсений, совершенно бесповоротно очарованный, одну руку кладет на затылок Антона, а другой плавно, с осторожностью скользит к спине юноши, очерчивая линию от самых его бедер до худых лопаток. И пусть не было никакого недуга, и пусть Шастун лишь сделал вид, что болен, Попову было вовсе не жаль собственного времени на то, чтобы просто почувствовать это худощавое юношеское тело так близко. Ему было не жаль ни единой минуты на то, чтобы любить. *** –Антош, ты... –Я не люблю. Не люблю тебя. И никогда не любил. И не смотри так на меня. Ничего не говори. Даже твой голос сделает больнее. Нам обоим. Но неужели он совсем никогда не чувствовал того самого трепещущего чувства к голубоглазому чарующему брюнету? *** –...И я люблю тебя... Правда люблю... И хочу быть с тобой... Почему ты не веришь? Что смешного? –влажные дорожки на худых щеках появляются вновь, не успевая высохнуть. Солоноватые капли падают на футболку с незамысловатым рисунком, оставляя влажные следы. Парень не понимает , что делает не так, не понимает, почему на губах Арсения играет эта дурацкая улыбка, которую невозможно расшифровать. Антону до дрожи в теле страшно услышать, что ответит на его самое искреннее и чистое признание мужчина, которого он никак не должен был полюбить, ведь это так "неправильно", "против природы". –Я тоже тебя, дурачок. Ты – самое чу́дное, что со мной когда-либо случалось. Ты лучик солнца. –он тянет руку к щекам парня, мокрым от слез, которые он до последнего держал в себе. Тыльной стороной ладони он проводит легко по щекам Шастуна, вытирая с них все, что оставалось от тревоги и смятений, как знак того, что он защитит мальца от печалей, заполнит каждую трещинку в юношеском сердце, что так скрупулезно оставляли ему по жизни невзгоды, и от касаний Арсения что то внутри приятно покалывает и трепещет. Глаза Тоши ошарашено и абсолютно обескуражено раскрыты, а розовые, суховатые губы поджаты. Сейчас он ничего, абсолютно ни единого слова не осознал. Но вникнет он в это позже. *** -Не любил, значит... –после этих слов, задумчиво и горько доносящихся из губ голубоглазого идеала невзирая на просьбы Антона, в комнатушке, казалось бы просторной и светлой, но теперь уж давящей и затянутой тучами, повисло полнейшее молчание. Молчание, полное горечи и боли, от которых теперь Попов никак не мог спасти сейчас так больно ранящего любимого. Не сумел от них он уберечь и себя самого...