Защитник

Свет луны, как воришка проникающий в комнату ночью тайком, купает в своих лучах с десяток детских кроваток. Комната объята сном. Не совсем. В тишине общей спальни всхлипы кажутся кратно громче, каждый из них как оглушающий раскат грома. Мальчишка лежит в своей кровати, зарывшись в постель с головой, и прижимает измятый и надорванный листок бумаги к груди. Это он источник шума в мертвенной тишине. Слёзы душат настолько, что иногда даже вдохнуть не получается, только раз на третий насильно, чтобы совсем не задохнуться. В голове никак не стихнет рой собственных мыслей и обрывков фраз. Марьиванна снова обругала его за попытки прикоснуться к изобразительному искусству, хотя в этот раз он рисовал даже не на уроке, а распоряжался законным свободным временем на перемене! Не честно. Ещё и одноклассники, эти утырки, мысленно обзывает их мальчишка, не могли оставить его в покое и выхватывали листок: сначала у него из-под карандаша, затем друг друга. Закончилось это, только когда они порвали рисунок и окончательно потеряли к нему интерес, не получая никакой реакции его хозяина. «Вот бы они все исчезли! Прилетел бы мой защитник, и перьями бы их защекотал! До смерти. Нет… не просто защекотал…» — Ты там ревёшь что ли? — сонный мальчишеский голос с одной из соседних кроватей становится вторым, что рушит тишину. Всхлипы тут же прекращаются, а из пол одеяла высовывается огненно-рыжая макушка. — Ничего я не реву, — шёпотом возмущается мальчишка, тут же шмыгая носом и с остервенением начиная тереть лицо. — Ну да, как же, — ответ без насмешки и каких-то других эмоций. Мальчик садится на кровати и в лучах лунного света силится разглядеть, кто это там плакал под одеялом. Взгляд его приковывает листок, который его собеседник стискивает в руке. — А это что у тебя? — А? Это… ничего, — рисунок тут же оказывается смят в руке, которая его прижимала к сердцу секунду назад, — что тебе нужно от меня? — Мне? — мальчик пожимает плечами. — Ничего. Ты спать мешаешь. Вот я и решил спросить… На какое-то время долгожданная тишина всё же повисает в комнате, но теперь она совсем не кажется естественной. Оба ребёнка так и не улеглись в кровати обратно, и сидели хмуро соображали каждый о чём-то своём. — А зовут тебя как? — Разумовский, — тут же насупившись отвечает рыжий мальчик. Привыкший, что спрашивают только работники приюта да учителя в школе, которые собираются его наказать, и то не имя, а фамилию, мальчик не ждал после этого вопроса ничего хорошего. Слёзы уже высохли, а дыхание восстановилось, и от недавней истерики осталась только резь в глазах да ощущение стянутости на коже, из-за соли. — Э… А имя у тебя есть? Я Олег, — Олежа немного даже растерялся, что его ночной собеседник назвал фамилию, но решил и свою назвать, раз уж так, — Волков. Разумовский несколько секунд со скрипом соображал, что ответить в непривычной ситуации. Но не придумал ничего лучше, как спросить: — Новенький, что ли? — Ага. Новенький — это хорошо. Это значит, что этот человек ещё не успел примкнуть к кружку его обидчиков. В груди сдавило всё от непривычного чувства. Что это? Надежда? — А я… меня Серёжа зовут! — он как-то слишком громко на радостях выпалил своё имя и даже с испугом оглянулся — не проснулся ли кто ещё, а то ведь и навалять могут. — А я уже решил звать тебя Разумовским, — Олег усмехается, прикрыв рот кулачком. — Так чего ревел то? — Не вздумай! — в этот раз Серёжа, пусть и восклицает, делает это шёпотом. Он вылезает из постели и вскарабкивается на кровать Олега. Вообще-то, ему страсть как хотелось показать листок, который он прихватил с собой. Пока что этот новенький, Олег, не давал поводов считать себя придурком и обходить десятой дорогой. Несколько помедлив, он всё же разворачивает смятый листок и протягивает перед собой. — Вот. Из-за этого, — что «из-за этого» и так понятно, но признаваться в слух, что он плакал, стыдно, пусть и без этого признания очевидно. Олег прищуривается и утыкается в листок, но с трудом может разглядеть рисунок на помятой бумаге. Поэтому, не долго думая, перебирается с кровати на подоконник. Серёжа — за ним. — И почему ты плакал из-за рисунка? Красиво ведь получилось. Только… кто это? — Это? — Серёжа умалчивает, что плачет он не из-за рисунка, а из-за отношения к нему, и сам смотрит на свой листок, будто забыл, что там. — Мой защитник. Он умеет летать, как птица, и… и больше я пока ничего не придумал. Жаль, он воображаемый, вот бы настоящего, — мечтательно вздыхает мальчик и поворачивает голову в сторону окошка. А там луна, на первый взгляд кажется полной, но с левой стороны будто кто-то отгрыз ломтик и немного не хватает. Наверное, завтра полнолуние, думает Серёжа. — Давай завтра так же ночью посмотрим на полнолуние? — внезапно предлагает он. — Давай, — так же внезапно соглашается Олежа без раздумий. — А знаешь, настоящего защитника найти не сложнее, чем придумать его и нарисовать. Серёжа с недоверием смотрит, отведя взгляд от окна, и даже бровь забавно приподнимает, мол, ну раз ты такой умный, давай, расскажи мне, как это сделать. — Тебе не нужен будет никакой защитник, если ты сам сможешь за себя постоять, — поясняет Олег, явно теряя уверенность под напором недоверчивого взгляда голубых глаз. — Но я не могу. — Значит я научу тебя. А до тех пор, пока не научишься, защищу сам, — так естественно обещает Олег, даже не подозревая, какое сильное эти слова произвели впечатление на его нового друга. Серёжа сидит, смотрит на Олега, как на сошедшего с его рисунков персонажа, и хочет верить, что его сейчас не обманывают, что завтра не поменяют мнение и не променяют его на других, «крутых» ребят. Чтобы не показаться совсем уж доверчивым, он хмыкает и для верности руки на груди складывает. — Ага, как же. Ты сначала полнолуние со мной хотя бы посмотри. Не забудь, — «а потом уже посмотрим, как ты не забудешь о своих словах». — Не забуду, — Олег не понимает, почему ему не верят, но доказывать ничего не спешит. Только слезает с подоконника и возвращается в остывшую постель. — Я спать. И ты ложись, а то проспишь завтра весь день вместе со своим полнолунием. Слова ведь надо доказывать действиями, а не другими словами.

***

— Эй, Серый, спишь? — Олежа спрыгивает с кровати, подходя к чужой и стягивая одеяло. Там Серёжа, актёр погорелого театра, всеми силами старается сделать вид, что он спит, чтобы проверить, вспомнит ли Олег о своих словах. Неужели вспомнил?.. — Да не сплю я, не сплю, — мальчишка выдирает своё одеяло из чужих рук, завернувшись в него топает по полу, спотякаясь, и усаживается на подоконнике. — И что это за «серый» такое? — Как что? — Олег устраивается рядом, не подумав захватить с собой одеяло или хотя бы подушку, чтобы было мягче сидеть. — Серый это ты. Серёжа улыбается украдкой — его ещё так никто не называл, и распахивает одеяло, явно потеплев к Олеже. — На вот, — протягивает краешек одеяла и двигается ближе к Олегу, — а то замёрзнешь. Олег думает о том, что вообще-то ему жарко, но как он может отказаться от такого предложения? Подсев к другу вплотную, он заворачивается в протянутый край одеяла и вскидывает голову. А на небе белый диск с серыми пятнами и узорами, огромный, больше обычного, если это не мерещится. И свет яркий-яркий. А под боком тепло другого человека, жаром окутывающее не только тело, но и душу. — Луна сегодня красивая, да?