поцелуй иуды

За окном вступил в права день. Или ночь. Возможно, сейчас было раннее утро, ласкающее землю рассветными лучами, или занимались лавандовые сумерки, погружающие весь мир до уровня горизонта в мягкий сонный флер. Может быть, расцвел полдень, объял жаром небеса и нагрел воздух так, что им тяжело было дышать. Шел снег или лил дождь, стоял туман, горели леса от сезонных пожаров, нависли свинцовые тучи — могло происходить что угодно вплоть до вселенского апокалипсиса, но Дань Хэн ничего об этом не знал. Весь его мир был сжат до размеров комнаты без окон и с одной дверью; ее каждый день запирали ключ-картой, и Дань Хэн бы ломился в нее до сбитых в кровь рук и переломанных пальцев, но смысла в этом было — чуть. Чем тише и спокойнее он себя вел, тем больше было шансов, что Блэйд сегодня о нем забудет, не придет, лучась глумливой улыбкой, и этот день не окрасится болью цвета свежего сырого мяса. В какой миг он так больно ранил жизнь, что она подкинула его в наказание? Дань Хэн не жалел себя, но этот немой вопрос застыл липкой тиной на поверхности озерной воды и теперь тух, распространяя зловонные миазмы. Был ли смысл в том, что эта немезида карала его за грехи, которых он даже не помнил? Может, в рамках целой вселенной, а не одной-единственной личности, Дань Хэн и в самом деле заслуживал возмездия, которого так тщетно старался избежать. Может, в том, что делал Блэйд тогда и правда был смысл, но сейчас? Сжавшись в углу — только так и можно было создать себе какую-то иллюзию безопасности — Дань Хэн подтянул колени к груди и спрятал в них лицо, полуприкрыв глаза. Он старался не спать, пока не оказывался измотан настолько, что мозг отключался самопроизвольно — боялся. Разумеется, перспектива проваливаться в небытие, сокращая часы своего бессмысленного, чудовищного пребывания здесь, обремененного вечной угрозой Блэйда за дверью, была соблазнительной. Даже очень. Но другая, та, в которой Блэйд заставал его, беспомощного и бессознательного, пугала до дрожи. Дань Хэн просто не знал о десятке крошечных камер и записывающих устройств, натыканных в каждом углу комнаты. Они теплились за плинтусами, в швах обоев, и фиксировали каждое его действие, каждый чих и вздох, срывавшийся с губ. Если бы комнату окутал мрак, то можно было бы различить тихое мигание белых лампочек, но, к счастью или несчастью Дань Хэна, свет никогда не гас. Холодный и ровный, он издевательски подсвечивал каждый уголок и резал чувствительные глаза. Наверное, это не было удивительно. Дань Хэн даже не брался сказать, как давно он не видел естественного света? Как долго эта лампа безразлично освещала его страдания? День? Год? Месяц? Может, он провел здесь уже десятилетия? Он пытался рационализировать. Блэйд приходил к нему дважды в день и, наверное, это было утро и вечер, если только приемы пищи что-нибудь значили. Он оставлял тарелку с едой, садился у двери, безмолвно ожидая, пока Дань Хэн поест. Стадия бунта прошла, может, спустя двадцать или тридцать таких раз — он жадно набросился тогда на еду, ел, ел и ел, не в силах насытиться. Блэйд почему-то был очень добр и приносил ему еще, еще и еще, пока Дань Хэн не поднял на него одичалый взгляд и не спросил: — Почему? — Я знал, что ты примешь новые обстоятельства, — ответил Блэйд просто. И вкус еды остался горечью поражения на языке. Осел отвратительным жиром в гортани, спустился ядовитым комом в желудок, да так и застыл. Блэйд перекраивал его, вел к нужному результату постепенно, переламывая косточка за косточкой, но Дань Хэн не собирался сдаваться. Может, он уступил там, где это было разумно, в вопросе здоровья и поддержания жизни, но не в остальном. Покинуть это место и убить Блэйда — вот те две цели, которые позволяли ему открывать глаза после коматозного сна. Плевать, в каком порядке он их исполнит. Он стиснул зубы, резко вскидывая голову. Тело забило мелкой, трусливой дрожью, когда дверь пикнула — кто-то с обратной стороны приложил к ней ключ-карту. В самом начале своего заключения, когда Дань Хэн еще был полон сил, и ярость в нем не тлела углями, а пылала костром, ему удалось наброситься на Блэйда. Он разбил тарелку о его голову, вонзил осколок в трепещущее горло, выхватил ключ-карту и бросился к двери, оскальзываясь на крови жидкой, как вишневый сок. Блэйд булькающе, мокро расхохотался. Это увечье оставило ему еще один шрам на глотке, а Дань Хэн узнал, что открыть дверь можно было только снаружи, и боль от этой новости была такой сильной, что повергла в шок. Дверь хлопнула и щелкнула замком. Дань Хэн голодным взглядом проследил за тем, как ключ-карта исчез в кармане Блэйда, и лишь затем уставился на тарелку — суп из лапши. В густом бульоне плавали грибы, скрученные в колечки креветки, вареные яйца и зелень, и если бы Дань Хэн не знал, кто перед ним, то сказал бы, что готовили с любовью. Рядом на подносе стоял стакан молока, лежала ложка и питательный батончик. Какая пародия на спокойный обед. Или ужин? Или завтрак? Блэйд неизменно сидел около двери, пока Дань Хэн скрючился в углу, размещая поднос на коленях. Ему не было дозволено иметь ни мебели, ни других предметов роскоши — даже футон, одеяло и подушку. Нечего было и думать о банальных человеческих удобствах. Он ел, неспешно отправляя в рот ложку за ложкой, а если и смотрел на Блэйда, то старался делать это искоса. Тщательно пережевывал, оттягивая потенциальный момент неизбежности, и думал о том, что взгляд Блэйда похож на взгляд бешеной лисы — пустой и безликий, не выражающий ни единого признака интеллекта, обезумевший от пожирающей ее болезни. Блэйд утолял какую-то ему одному ведомую жажду, но шансов у него было еще меньше, чем у обреченного животного. От этой мысли к горлу подкатила тошнота, и заболел желудок. Дань Хэн не позволил себе даже скривиться, боясь непрошеного внимания — только поднес ложку ко рту, уставившись в пол. Сбежит. Он знал, что сбежит отсюда, сколько бы не прошло времени. Блэйд бессмертен, но и он тоже, и в нем значительно больше упрямства. Даже если Блэйд собрался запереть его здесь навечно — ничего не выйдет. Дань Хэн искал возможности каждый час своего бодрствования, пока рассудок не впадал в прострацию, вырубая любые здравые мысли, но даже в такие моменты он не позволял себе сдаваться. Не допускал и проблеска, который шептал бы: ты здесь навсегда. Возможно, ты здесь уже годы, и твой разум помутился от горя. Возможно, все твои друзья давно мертвы; возможно, не существует уже ни одного из привычных тебе миров. Возможно, когда ты выйдешь отсюда, тебе придется все начинать заново. Возможно, смерть, которую Блэйд некогда обещал тебе — твой лучший шанс. Дань Хэн никогда не думал ни о чем подобном. Его рассудок и в самом деле претерпел некоторые изменения, но в свое время было прочитано достаточно книг по работе человеческого мозга. Любому живому существу свойственно защищать свое благополучие, и психическое — не исключение. Вероятно, память Дань Хэна тоже услужливо прикрыла белым саваном часть травмирующих воспоминаний и изменила для него течение времени, чтобы он не сошел с ума. Он даже допускал мысль, что Блэйд в силу недостаточности знаний и правда приносит ему еду в одно и то же время, позволяя таким образом иметь хотя бы некоторое представление о длине суток. Если бы Дань Хэн хотел свести кого-то с ума, то сделал бы это расписание абсолютно бессистемным. Ему нравилось иногда представлять себя на месте Блэйда. Не из садистичных побуждений, а лишь из чувства мести и острой необходимости научиться мыслить так, как мыслил Блэйд. Если он еще способен был мыслить, разумеется. Дань Хэн никогда не позволял себе недооценивать противника, но Блэйд обезумел — это стало бы ясно каждому, кто видел его дольше одной секунды. — Я закончил. Блэйд ничего не ответил, но поднялся с места. Дань Хэн поставил поднос на пол возле себя и тоже встал, едва заметно пошатнувшись. Комната была просторной, но недостаточно для того, чтобы нарезанные по ней круги, которые Дань Хэн нахаживал часами, могли компенсировать отсутствие полноценной физической активности. Единственной тренировкой в его жизни были периодические нападения на Блэйда — и ничего более. — Я здоров, — добавил Дань Хэн быстро, но Блэйд, конечно же, его не слушал. Подошел ближе, отодвинул поднос ногой, и взялся за запястья, переворачивая руки ладонями вверх. — Боль интенсивная? Да, пожалуй, ее можно было так классифицировать. Болели раны на руках, бедрах и животе, стабильно ломило поясницу, уже практически не беспокоили ноющие кости — сколько времени он спал на голом полу? Вся нынешняя жизнь Дань Хэна была окрашена интенсивной болью, от которой не спрятаться точно так же, как не спрятаться от Блэйда и его девиантного поведения. Ею, безмолвной истерикой, страхом, скукой, слепым желанием мести. — Не болит вовсе, — солгал Дань Хэн. Блэйд внимательно взглянул на него сверху вниз, и Дань Хэн увидел в его глазах меньше осмысленности, чем когда бы то ни было. Крошечный зрачок и бордовая радужка казались спрятанными за стеклом — так сильно блестела склера под белым светом лампы. — А здесь? Он взялся за рог, вынуждая наклонить голову. Дань Хэн повиновался, чувствуя себя оленем в загоне, и пальцы Блэйда зарылись ему в волосы, отодвигая мешающие пряди. Вместо правого рога оттуда торчал зазубренный обломок, в середине которого все еще виднелась запекшаяся корка крови. — Нет, — солгал Дань Хэн снова, внутренне закипая от черной ненависти. — Постарайся больше не доводить до такого. Захотелось сделать шаг навстречу, и повторить то, что уже однажды случилось в этой комнате какое-то количество времени назад — выцарапать твари перед собой глаза. Дань Хэн тогда вцепился пальцами в его лицо, попал длинными, давно не стриженными ногтями по слизистым, вгрызся пальцами настолько глубоко, насколько смог. Повредил глаза, разорвал уголок рта так, что из него беспрестанно сочилась кровь, выбил зуб-другой. Он сам знал, насколько это бессмысленно — Блэйд залечивал раны за какие-нибудь несколько дней, — но это приносило крошечное моральное удовлетворение. За все, что Блэйд делал с ним, невозможно было отомстить, но можно было вернуть часть этой боли назад. — Хорошо, — сказал Дань Хэн. Они общались так, словно это не Блэйд несколько их встреч назад схватился за рог и переломил его пополам, оставив на голове фонтанирующий кровью обрубок. Оказалось, что в самом центре рогов видьядхара проходили кровеносные сосуды, и, честно говоря, Дань Хэн даже не догадывался об этом до того дня. И если еще честнее — предпочел бы жить в счастливом неведении дальше. — Я поменяю тебе повязки, — сообщил Блэйд — будто когда-то и на что-то спрашивал разрешения. Но он, кажется, был сегодня в благостном расположении духа, и Дань Хэн тихо произнес: — Я в порядке. Ты и так очень много для меня… — О, — в этом звуке читались и разочарование, и толика недовольства. — Ты снова это делаешь? Дань Хэн поднял потерянный взгляд, не понимая, о чем речь. Он никогда прежде не пытался смягчить безумие Блэйда ложной благодарностью — по крайней мере, не помнил об этом. — Что я делаю? Блэйд не ответил. Он никогда не отвечал на важные вопросы и вообще не считал нужным давать информацию, в которой не был заинтересован сам. Его действия были предугаданы за мгновение «до» — Дань Хэн слабо попытался увернуться от хватающих рук, но сегодня был один из не-повезло-дружок дней. Жесткие, перебинтованные пальцы Блэйда впились между плечевой костью и ключицей, стискивая так, что захотелось взвыть. — Не надо, — попросил Дань Хэн хрипло. Это было равносильно тому, чтобы умолять не нападать на тебя дикую собаку, но он пытался. В такие моменты оставалось надеяться только на то, что в Блэйде еще теплилась капля разума и взывать к ней — без унижения, но с отчетливым отчаянием. — Блэйд. Блэйд молчал, поглощенный собственными мыслями. А когда снова посмотрел на Дань Хэна — он испытал острое желание извиниться перед бешеными лисами. В глазах напротив не было ничего человеческого и ничего животного, будто ты вдруг заглянул в самую суть вселенского зла. И читавшаяся там жажда была совсем иного рода. — Блэйд, — он повторил это без толики надежды, и задохнулся; руки Блэйда рванули пижамную рубашку, заставляя пуговицы вылететь с насиженных мест. Грудь обдало прохладой комнаты. На потолке были видны узкие, строго геометрически расположенные щели вентиляции, в которые даже пальцы было не просунуть. — Блэйд, тебе не нужно… Дань Хэн ударил его коленом — целился в пах, но промазал, впечатался в мягкую внутреннюю сторону бедра, а Блэйд знающим жестом профессионального убийцы заломил ему руку за спину почти до хруста, врезал по коленям, и Дань Хэн рухнул лицом вниз, проехавшись щекой по гладкому, чистому полу. Блэйд за спиной связывал ему руки пижамной рубашкой; Дань Хэн забился по полу в агонии, тщетно силясь сбросить его с себя. — Прекрати! — крикнул он, прекрасно зная, что будет дальше. — Неужели в тебе не осталось и тени рассудка?! — Нет. Вот и все. Простое — нет. Блэйд был безумен и, что куда хуже, кажется, понимал всю глубину своего безумия. Возможно, не осознавал степень падения, но ему это явно не мешало. Холодом окатило уже голые бедра, и Дань Хэн взвился перепуганной змеей по полу. На уровне копчика задрожал иссохший, почти мертвый обрубок, который некогда, до появления Блэйда в его жизни, был роскошным драконьим хвостом. — Блэйд… Он дернулся, когда мокрые, скользкие пальцы Блэйда забрались ему между ягодиц, без лишних прелюдий упираясь кончиками в анус. Грубые тканевые бинты раздражали нежную кожу, но это было ничто в сравнении с тем, как задницу обожгло болью, когда Блэйд толкнулся внутрь — сразу двумя. Он не тратил время на подготовку, не беспокоился об уровне дискомфорта и явно не придавал значения тому, что Дань Хэн едва мог сидеть после его развлечений. Хотелось кричать, когда в ванной, куда Блэйд выводил его всякий раз по вынужденной просьбе или после еды, он обнаруживал густые потеки крови. Щека елозила по кафелю. Пол был с подогревом — редкий элемент роскоши в его безрадостной жизни — и ласкал кожу издевательским теплом. Мне больно. Мне очень-очень больно. В любой другой ситуации Дань Хэн не сдержал бы подобный крик в себе, но здесь и сейчас это было бы аналогично тому, чтобы отсасывать у Блэйда, соблазнительно ему улыбаясь и заглатывая до упора носом в лобок. Тварь упивалась его страданиями, и Дань Хэн концентрировался на том, чтобы задавить любое выражение боли. Так было проще не думать о том, что твою напряженную до онемения задницу трахают в три пальца, периодически разводя их внутри тебя пошире. Каждый раз это разносилось по телу такой болью, что перед глазами плясали звезды — прямо-таки копии тех, что он видел, путешествуя на Экспрессе. Дань Хэн рванул скованные рубашкой руки, но это было еще бессмысленнее, чем пытаться причинить Блэйду боль, и даже не приносило злорадного удовлетворения длиной в день. Он почувствовал, как Блэйд вынул пальцы, позволяя пульсирующему от боли анусу судорожно сжаться, и ударил ладонью по ягодице. Кожу окатило жаром мощного шлепка. Он вырывался не из надежды на спасение, нет, вовсе нет — аналитический ум позволил просчитать патовость ситуации еще в тот день, когда Блэйд впервые взял его силой. Сбегать от него в замкнутом пространстве не было смысла, но Дань Хэн пытался. Отказ от сопротивления означал конец, пропасть, гниющую трясину, в которую если сделаешь шаг — затянет с головой. И поэтому, стоило Блэйду приподняться, чтобы перевернуть его на спину, Дань Хэн взбрыкнулся, собрав все имеющиеся силы. Попал пяткой по колену и зарычал от досады, когда Блэйд схватил его за лодыжки, вынуждая прижать колени к груди. Можно было видеть, что он спустил штаны, а член аж прижался к животу — так сильно ему все это нравилось. — Я тебя не понимаю, — заговорил вдруг Блэйд, и Дань Хэн замер, прислушиваясь. — Неужели ты не помнишь, как сам просил меня об этом? Что? Ублюдок совсем рехнулся, да? Дань Хэн горько улыбнулся, унимая дрожь в искривленном от боли и отвращения лице. Он знал, понимал, что Блэйда это разозлит, и с ним обойдутся еще хуже, чем обычно, но в этой череде бесконечного насилия без системы и смысла уже не осталось градаций. Только концентрированная боль и что-то, что все сильнее тянуло Дань Хэна в сторону тотального сумасшествия. Такого же, как у Блэйда. Возможно, когда он тоже сойдет с ума, они начнут насиловать друг друга по очереди. И Дань Хэн скажет, что он, Блэйд, сам просил об этом. — Я бы не попросил тебя ни о чем, даже если бы от этого зависела моя жизнь, — прошипел он и плюнул. Плевок попал Блэйду на водолазку и моментально растекся по темной ткани черным пятном. Он, кажется, не был удивлен — только наклонил голову, и уже в следующую секунду схватил Дань Хэна за горло, свободной рукой приставляя член к анусу. Он устроился прямо между его разведенных силой ног, и Дань Хэн забился пойманной птицей, заерзал коленями по его бокам. Головка тяжело скользнула внутрь, провоцируя невыносимое жжение, а он хрипло, болезненно завыл, не в силах молчать. Возможно, расслабиться было бы лучшим решением для них обоих — глядишь, и Блэйд бы потерял интерес к тому, что ему стало бы доступно, — но Дань Хэн не мог. Невозможно было расслабиться, когда кто-то вводил в него саму боль в человеческом эквиваленте, превращал в кровавую кашу его задницу, его тело, его человеческое достоинство и каждую его мысль. — Чтоб ты сдох! — заорал Дань Хэн, выгнувшись. Он лишь стремился соскользнуть с члена, на который по ощущениям был нашпилен, как мини-сосиска на шпажку, но Блэйд истрактовал это по-своему и навалился всем весом, жестоко втрахивая в пол. — Я сам тебя убью! Выйду отсюда и убью, ты слышишь меня?! Блэйд только цыкнул и вжал голову Дань Хэна в пол, придерживая за рог. — Дай мне закончить, — он тяжело дышал, и до того, как Дань Хэн вынужденно оказался отвернут от этого отвратительного зрелища, он увидел, с каким наслаждением закатились его глаза. — И я уйду. Дань Хэн дернулся последний раз и сдался, чтобы затрястись крупной, жалкой дрожью, пронизавшей его от макушки до пяток. Он беспомощно скользнул ногой по полу и, наконец, сбил поднос с посудой; неприятно загремела ложка об упавшую набок тарелку. Блэйд, наверное, и не обернулся, увлеченный своим эонопротивным делом, но Дань Хэн почувствовал, как его рука забралась между их тел и грубо сжала мягкий член. Ублюдок надрачивал ему, кажется, надеясь сделать этот процесс не таким очевидно насильственным. Эоны милостивые. Он что, пытался реабилитировать сам себя, создавая иллюзию взаимного удовольствия и выдумывая невероятные истории о том, как Дань Хэн сам умолял его трахнуть? На всем свете не было ни одного существа ничтожнее, чем Блэйд с его на всю голову больной одержимостью. — Я вырву тебе глаза, — пообещал Дань Хэн хрипло, на грани со стоном. Он не желал Блэйда ни одной секунды своей жизни, но чисто механически член затвердел, реагируя на движения руки. Мокрые бинты, которые до этого натерли ему всю задницу, теперь раздражали нежную головку, и ощущение было чудовищным, но деться от него Дань Хэн никуда не мог. Это унижало и бесило сильнее всего. — Переживу, — ответил Блэйд глумливо. Это была извращенная шутка о бессмертии, но Дань Хэн даже не понял — ему вообще было не до чего, не то, что до смеха. Очередной толчок выбил из груди хриплый вой. Блэйд сжал его член в кулаке одновременно с грубой фрикцией, сдавил так, что у Дань Хэна закатились глаза от боли. Почему-то не было достаточно самого факта власти и принуждения — Блэйд хотел, чтобы Дань Хэн бился в припадке от того, насколько ему плохо. — Прекрати!!! Не в первый раз установка молчать, стоически терпеть любую боль и унижения, рассыпалась в прах. Блэйд сорвал бинты с его живота, подобные тем, что носил сам, и запустил кончики пальцев в воспаленные раны, только-только покрывшиеся тонкой корочкой застывшей сукровицы. Это чувство нельзя было описать ни одним словом, ведомым Дань Хэну — во всех возможных языках, которыми он владел, люди не познали такого уровня дегуманизации и болевого шока, чтобы обозвать его чем-то коротким и емким. О боли, которую он чувствовал, можно было бы публиковать трактаты — и было бы мало. Потому что и в десятке страниц не опишешь того, как чьи-то пальцы грубо разрывают твою изувеченную плоть. Блэйд давил ногтями на ализариновое мясо, на желтый жир, скрывавшийся все это время под ним, и Дань Хэн как в бреду слышал странный тихий звук — так лопалась пузырчатая пленка, если слишком неаккуратно бросить посылку. Только мягче, более влажно, и от этого хотелось вывернуться наизнанку в безуспешной попытке оглохнуть. — Твои раны совсем плохи, — Блэйд говорил, а Дань Хэн в предобморочном оцепенении мечтал заживо содрать с него кожу и запихать ему же в рот. — Я постараюсь позаботиться о них. — Сдохни, — попросил Дань Хэн одними губами. Блэйд отпустил его рог, но у Дань Хэна не было сил повернуть голову — и, в общем-то, на свете не было ни одной картины, которую он хотел бы лицезреть меньше, чем его лицо. По животу растекалась влага. Раны, которые Блэйд сам же ему и оставил, кипели от боли, как парное молоко — то самое, которое ему приносили вместе с едой. Он драл его кожу без ножа или лезвия, разрывал ее пальцами всякий раз, как приходил, и увечил, увечил, увечил. Ранил преплечья, ранил бедра, ранил живот. Въедался под кожу хищным паразитом, но пресыщался его страданиями, а не плотью. Хотя Дань Хэн был уверен — это следующая ступень его безумия. Он размазывал кровь по его груди, выводя отвратительные узоры, стынущие на коже. Дань Хэн слишком хорошо слышал биение собственного сердца и чувствовал, как пульсирует кровь, толчками выплескивающаяся из разорванных вен и сосудов. Он бы молил Эонов об освобождении, но лучше многих знал — его не будет. Будет еще одно перерождение, и за ним Блэйд не последует, требуя расплаты за чужие грехи, лишь потому, что сможет растить его сам, вскармливая идеями о виновности и принадлежности. От мысли, что однажды Блэйд додумается до этой идеи, которая даже звучала как конец света, поднималось давление. Что, если Дань Хэну не удастся сбежать до того, как он сотворит нечто подобное? Он повернул голову, потухшими глазами уставившись на подобие человека, чье лицо было едва ли в десятке сантиметров от его собственного. По уголку рта побежала вязкая струйка крови со слюной — кажется, он слишком сильно прикусил щеку. — Тебе больно? — спросил Блэйд участливо, ускорив движения. Изгвазданная кровью грудь Дань Хэна почти не шевелилась. Не было предела его издевательствам. Дань Хэн не издал ни звука, когда Блэйд с громким, довольным стоном кончил, вжавшись в его задницу так, что Дань Хэн скользнул по полу от толчка, никем больше не удерживаемый. Длинные волосы разметались по полу, связанные руки затекли так, что он не чувствовал их до самых плечей, и ниже уровня ребер все горело. От издевательств Блэйда и от отвращения к себе — Первопроходец. Как можно звать себя этим словом, когда на деле ты грязная, потасканная, поюзанная Блэйдом вещь, которую он ломает, как ему заблагорассудится? — Видишь, — Блэйду, кажется, доставляло особое удовольствие общаться с пустотой. Или же он млел от мысли, что Дань Хэн изничтожен до такой степени, при которой сопротивление уже не было возможным. Временно, но все же. — Ничего страшного с тобой не случилось. Он поднялся, перевернул Дань Хэна на живот и развязал ему руки. Дань Хэн сделал какое-то слабое движение, которое, наверное, подразумевало попытку ударить, но это было смешно и нелепо. Наверное, у кончившего и довольного Блэйда случился какой-то момент слабости, потому что он наклонился ближе и оставил у Дань Хэна по центру лба сухой, короткий поцелуй, плотно прижавшись губами. Это было почти так же омерзительно, как секс с ним, но Блэйд добавил: — Я вернусь чуть позже и отведу тебя в ванную, хорошо? Ответом ему была тишина. Дань Хэн лежал на полу разбитым, изувеченным, беспомощным созданием в рубашке, повисшей на одних локтях, и штанами, спущенными до самых колен.

***

— И как сейчас обстоят дела? Кафка затянулась тонкой сигаретой с вишневым вкусом — на фильтре с первого же прикосновения остался след темно-бордовой помады. — Плохо, — сказал Блэйд лаконично и развернулся в компьютерном кресле, набирая что-то на клавиатуре. На его черной водолазке все еще сох плевок, и от глаз Кафки это не укрылось. — Насколько плохо? — она оперлась одной рукой о кожаную спинку, скрипнув длинными ногтями, и наклонилась ниже, без спроса заглядывая в монитор компьютера. Блэйд помедлил, прежде чем открыть файл, и обернулся. — Я показываю это тебе, потому что надеюсь, что ты поможешь, — сказал он ровно, — как помогла мне. Кафка приподняла брови. — Само собой, Блэйди. Ждешь, что я помчусь рассказывать всему свету о твоем лавхейте со странным сяньчжоуанцем? Она шутила и, наверное, это призвано было снять напряжение, но ничего не вышло. Блэйд был чернее ночи, и Кафка знала — это выражение не сходило с его лица уже многие-многие месяцы. Ровно столько, сколько он больше не был частью сценария Элио. Как он сам думал, разумеется. На деле же это было таким же возможным сценарным ходом, как и любая другая вариация развития их отношений. Для Элио Блэйд никогда не был самостоятельным персонажем с отдельной сюжетной линией — лишь кто-то, чья личность полностью выстроена вокруг взаимодействия с тем-самым-наследником-видьядхара. Нет Дань Хэна — нет Блэйда, нет Блэйда — нет Дань Хэна. Все очень просто. Дешевый троп, взятый из типичного сяньчжоуанского даньмея. Она выпустила тонкую струйку вишневого дыма в воздух, а Блэйд нажал на тачпад, включая проигрывание записи.

***

Дверь пикнула, когда Блэйд приложил к ней ключ-карту. Он спрятал его в карман, и Дань Хэн проводил это действие голодным взглядом — Блэйд прекрасно знал, о чем он думает. Не в первый и не в последний раз он мог бы кинуться на него, в сотый раз отнять ключ-карту, в сотый раз, как в первый, обнаружить, что дверь нельзя открыть изнутри. С тех пор, как Блэйд перевел его сюда из нормальной спальни, эти случаи участились. Мысль Дань Хэна о том, что не стоило давать ему и шанса на побег, была очень здравой. Наверное, не будь у них четкого плана, Блэйд бы сошел с ума следом, пытаясь поймать Дань Хэна по всему поясу Патревии и за его пределами. Блэйд неизменно сидел около двери, и, вероятно, страшился происходящего даже больше, чем сам Дань Хэн. Дань Хэн косился на него, стараясь быть незаметным, и тихо-тихо дул на суп, отправляя в рот ложку за ложкой. Подняв глаза туда, где должно было быть небо, Блэйд вдруг вспомнил Яоши — тех, кто сотворили это и тех, по чьей вине они сейчас… — Я закончил. Блэйд молчал всякий раз, когда мог молчать, потому что Дань Хэн пребывал в вакууме из собственных бредовых идей, врываться в который было опасно для них обоих. Но смотрел. Дань Хэн выглядел изможденным, сероватым, всклокоченным — слабенькая пародия на того, кто некогда без раздумий вонзал копье ему в грудь, отвоевывая право на свободу от их общего прошлого. Теперь поведение Дань Хэна не поддавалось никакому структурированию, и это, в общем-то, на корню изменило его личность. Теперь это и правда больше был не Дань Фэн. И не Дань Хэн. Каждый день, утром и вечером, нужно было менять повязки на ранах Дань Хэна, и каждый день это превращалось в чистое насилие, которое уже давно тянуло Блэйда к слабовольному желанию отрезать себе и ему головы, чтобы никого не мучить. — Я здоров, — добавил Дань Хэн быстро, но Блэйд, конечно же, его не слушал. Подошел ближе, отодвинул поднос ногой, и взялся за запястья, переворачивая руки ладонями вверх. — Боль интенсивная? — Не болит вовсе, — солгал ему Дань Хэн. Взгляд Блэйда был пуст и туп — сегодня был особенно отвратительный день; отвратительный настолько, что подобных ему он не припоминал уже давно. Наверное, это нормально, когда твое утро начинается с камер, лукаво транслирующих, как Дань Хэн забирается пальцами под повязки на предплечьях. Весь пол был залит кровью, но Блэйд не смог зайти к нему сразу же, как увидел — пришлось выждать добрый час. Час на то, чтобы успокоить свое неуемное желание вытащить клинок и убить Дань Хэна. Час, который нужен был, чтобы напомнить — он лишь переродится, и все начнется заново. — А здесь? Он взялся за рог, вынуждая наклонить голову. Дань Хэн повиновался, и пальцы Блэйда зарылись ему в волосы, отодвигая мешающие пряди. Вместо правого рога оттуда торчал зазубренный обломок, в середине которого все еще виднелась запекшаяся корка крови. — Нет, — солгал Дань Хэн снова. — Постарайся больше не доводить до такого. — Хорошо, — сказал Дань Хэн. Вокруг рога вились листья гинкго, даже под неестественным светом отливающие тяжелым античным золотом. Блэйд был свидетелем тому, как Дань Хэн, в концентрации своего бреда не заметивший постороннего присутствия в комнате, вдруг прервал быструю, абсолютно бессвязную речь, и схватился за бирюзовый рог. Все случилось быстрее, чем Блэйд успел его остановить. Хруст, резанувший по ушам, был похож на звук, с которым переламывается кость руки, а Дань Хэн взглянул на него совершенно безумными алыми глазами и сказал: «Я не Дань Фэн». Тоже мне новость. Блэйд не видел в нем Дань Фэна уже добрые несколько лет, и это вообще-то было причиной, по которой Дань Хэн пришел со своей «маленькой проблемочкой» именно к нему. — Я поменяю тебе повязки, — сообщил Блэйд. — Я в порядке. Ты и так очень много для меня… — О, — в этом звуке читалось и разочарование, и толика недовольства. — Ты снова это делаешь? Дань Хэн смотрел так невинно и потерянно, будто бы в самом деле не понимал, о чем речь. Либо восхитительно отыгрывал, либо новый виток мары заставил его в этот раз забыть, как он из раза в раз пытался втереться в доверие, поблагодарить, умаслить, словно подкупал своего палача. Блэйд реагировал с удивительной сдержанностью, не покупаясь ни на ласку, ни на громкую ненависть. Он обещал, и это обещание было ему в разы ценнее, чем собственное благополучие. — Что я делаю? Блэйд не ответил. Он никогда не отвечал на такие вопросы, потому что объяснять галлюцинирующему, что он галлюцинирует — все равно, что жать на газ байка, в котором он и без посторонней помощи лихо летит к обрыву беспробудного сумасшествия. Пальцы Блэйда жестко вцепились в плечо. Он знал, что Дань Хэн будет уворачиваться, что его ждет истерика, и что больным марой свойственно оберегать свои раны тщательнее, чем радивой матери — свое потомство. Было легче думать об этой версии Дань Хэна, как о перепуганном коте, которого ты взял с улицы на передержку. Кот царапается не со зла и понятия не имеет, что ему дают лекарство не потому, что хотят причинить боль. Это просто его инстинкты, и… Эоны, какой грех привел его к тому, что он вынужден так думать о мужчине, которого любит больше всей своей проклятой жизни? — Не надо, — попросил Дань Хэн хрипло. — Блэйд. Блэйд, Инсин — какое бы имя не срывалось с этих губ, Блэйд готов был отликаться, но ни в одном из них не было искренности. Дань Хэн ничего не знал о своих реальных страданиях и не понимал сущности проблемы. Он был похож на старика с деменцией, все время порывающегося уйти в неведомое «домой», но не отказывался от мытья и не ссался под себя, а раздирал плоть до костей в попытке вычесать оттуда листья гинкго и обламывал рога. Невелика разница, правда? — Блэйд. Рванул пижамную рубашку, срывая пуговицы с петель. Он почти смиренно принял мысль, что сегодня тоже придется сделать все силой, хотя знал — после, оставшись наедине с собой, придется лезть на стену от боли. Как же, мать его, он устал. — Блэйд, тебе не нужно… Блэйд увернулся, не обманутый увещевающими речами, и колено Дань Хэна скользнуло мимо паха. Секунда без должной борьбы — и вот Дань Хэн уже лежал лицом в пол, а Блэйд тесно завязывал ему руки пижамной рубашкой. У него не было сил думать, сожалеть, сопереживать, потому что весь ресурс был влит в один-единственный цикл. Пара часов беспокойного сна. Камеры, еда, ванная, камеры, еда, ванная. Снова пара часов сна. Блэйд жил в этом цикле так долго, что уже потерял бы счет времени, не будь оно для него последней ценной единицей. Он не выходил из этого дома столько же, сколько не выходил сам Дань Хэн — ограничивался тем, чтобы встречать курьера с доставкой еды и захлопывать дверь спустя пять секунд после получения своей сумки с продуктами. — Прекрати! — закричал Дань Хэн так, будто Блэйд собирался его насиловать. — Неужели в тебе не осталось и тени рассудка?! — Нет, — сказал Блэйд горько. Потому что — правда. Потому что будь в его голове хоть отголосок того, что люди зовут разумом — разве стал бы он следовать чудовищному плану Дань Хэна, который решил запереть сам себя от остального мира и сделать Блэйда своим тюремщиком? — Блэйд… Когда Дань Хэн так говорил его имя, можно было представить, что они снова вернулись на несколько лет назад. Подумать об их примирении на Экспрессе — когда все Безымянные спустились на ту самую проклятую Патревию, а они остались вдвоем, не считая проводника. Блэйд тогда опустился на колени, в тысячный раз сраженный красотой того, кого по прежнему называл своим возлюбленным. Дань Хэн коснулся его подбородка тонкими пальцами, улыбнулся едва заметно, и с его мягких губ сорвалось тихое: «Блэйд». Не тем тоном, что сейчас. Вовлеченнее, нежнее. Блэйд старался думать именно об этом, когда стянул с Дань Хэна штаны, развязывая бинты на его бедрах. А Дань Хэн вырывался. Извивался под ним, как пустынный червь, взбрыкивался с яростью неоседланного мустанга. Говорить с ним было бессмысленно, но Блэйд, закончив с перевязкой и перевернув его, попытался. Видимо, тупорылая надежда на то, что Дань Хэн вернется, не оставляла. — Я тебя не понимаю, — и Дань Хэн вдруг замер. — Неужели ты не помнишь, как сам просил меня об этом? На его лице мелькнуло что-то, что Блэйд ошибочно принял за узнавание. Осмысленность коснулась карминной радужки глаз на долю секунды, и Блэйд весь потянулся вперед в слепой вере, что сейчас, вот сейчас к нему хотя бы ненадолго вернется разум. Одна минута. Эоны, ему достаточно было бы одной проклятой минуты, чтобы получилось вспомнить, чего ради он каждый день калечит свой рассудок. Губы Дань Хэна сложились в горькую улыбку. В разгоревшуюся надежду будто пульнули из базуки, разметав ее на тысячу кровавых ошметков. — Я бы не попросил тебя ни о чем, даже если бы от этого зависела моя жизнь, — прошипел Дань Хэн и плюнул. Блэйд наклонил голову и немигающим взглядом проследил за тем, как плевок осел на ткани водолазки. Это не злило — он вообще не знал, каких эмоций Дань Хэн от него ждал, и какую картинку достраивал его воспаленный болезнью мозг. Возможно, в его глазах Блэйд сейчас доедал ребенка где-то в углу комнаты, и на это нельзя было злиться, точно так же, как и на то, что он каждый день раздирал собственные раны, срывая с них золотые листья. Блэйд знал, что это такое. Блэйд сам справлялся с острым, разрывающим самое нутро зудом, потому что под его повязками теплились точно такие же гниющие струпья, из которых пробивались издевательские ростки. Он снимал повязки с его живота и поливал жидким гелем свежие раны, даже зная, что это попытка построить карточный домик на пепелище. Великие и всемогущие сяньчжоуанцы, которые только и делали, что кичились своим вонючим бессмертием, до сих пор не соизволили придумать хоть что-то, призванное облегчить страдания умирающих от мары. А Дань Хэн под ним хрипло, болезненно выл, как пойманный зверь, и Блэйд бы отдал все, чтобы хоть немного ему помочь. Но средства не было. — Чтоб ты сдох! — заорал Дань Хэн, выгнувшись. — Я сам тебя убью! Выйду отсюда и убью, ты слышишь меня?! Блэйд цыкнул и взялся за целый рог, поворачивая голову Дань Хэна набок. Это было грубо, но менее травмоопасно, чем когда он бился об пол затылком. — Дай мне закончить, — сказал он без особого смысла. Уж точно не ждал, что после его слов Дань Хэн успокоится и затихнет. — И я уйду. Может, Дань Хэн все же услышал, может, просто обессилел от своей борьбы с пустотой, но он в самом деле затих и задрожал. Захотелось стиснуть его в руках, как маленького, прижать к себе, как Блэйд делал это когда-то. Зарыться носом между — тогда они еще были целыми — рогов и сказать, что все будет хорошо. Что он, Блэйд, будет очень хотеть сдаться, но не сделает этого, пока не найдет способа его спасти. — Я вырву тебе глаза, — пообещал Дань Хэн с тяжелым, полузадушенным стоном. Блэйд покосился на него с ноткой непонимания — этот звук был сейчас до такой степени неуместен, что ситуация стала еще более некомфортной, чем прежде. Хотя казалось бы. — Переживу, — ответил Блэйд сухо. Это тоже будет не первый и не последний раз. Пара часов — и зрение восстановится. Если такова цена за то, чтобы Дань Хэн целый день просидел, улыбаясь в пустоту, то Блэйд готов был периодически платить ее и поддаваться, позволяя увечить себя. — Прекрати!!! Что ж, Блэйд отлично знал, как больно перебинтовывать раны, которые только-только были разодраны. Дань Хэн, кажется, искал причину своих невзгод и эпицентр мары где-то во внутренностях, потому что как бы туго не затягивали повязки — он упорно залезал под них пальцами и ковырял, будто надеялся наковырять там какой-то ответ. Когда-то, в самом начале их пути здесь, голос Блэйда успокаивал Дань Хэна. В бешеном взгляде появлялся проблеск понимания, Дань Хэн глубоко выдыхал и говорил что-то вроде: «Эоны, слышу тебя — и как будто прибыл поезд, которого ты очень долго ждал». Теперь своего поезда Дань Хэну не суждено было дождаться, пусть даже Блэйд и продолжал иногда так делать. По старой памяти. — Твои раны совсем плохи, — бинтовать одной рукой было неудобно до истерики, но не было гарантий, что Дань Хэн снова не забьется, обнуляя всю работу. О том, чтобы перевязывать ему сейчас предплечья, вообще не было речи. — Я постараюсь позаботиться о них. — Сдохни, — попросил его Дань Хэн одними губами. Блэйд отпустил его рог, чтобы закрепить бинты — поплотнее, чтобы у Дань Хэна дольше не получалось содрать их с себя. Он сажал тканевые края на медицинский клей, и это неплохо помогало. Все было значительно лучше, чем когда он просто их завязывал. Дань Хэн повернул голову, уставившись на него совершенно пустыми глазами. По уголку его рта сбежала вязкая струйка крови, смешанной со слюной — ее импульсивно захотелось стереть, но Блэйд сдержался. — Тебе больно? — спросил он тихо. Так, будто не знал ответ сам. Конечно же, Дань Хэн не ответил. Он никогда не отвечал на важные вопросы. — Видишь, — Блэйд убрал руки и отодвинул чемоданчик, в который бросил тюбик клея. — Ничего страшного с тобой не случилось. Он поднялся, перевернул Дань Хэна на живот и развязал ему руки. Дань Хэн сделал какое-то слабое движение, которое, наверное, подразумевало попытку ударить, но ничего не вышло. Одного долгого взгляда на измученное, посеревшее лицо хватило, чтобы Блэйд позволил себе одну маленькую, крохотную слабость, все еще зиждившуюся на том, что в Дань Хэне осталась крошка разума. Наклонился ближе и оставил по центру холодного лба сухой, короткий поцелуй — единственное выражение всего того, что испытывал и о чем не мог рассказать. Потому что — некому. Потому что единственный, для кого это играло роль, медленно терял человеческий облик. — Я вернусь чуть позже и отведу тебя в ванную, хорошо? Ответом ему была тишина. Дань Хэн лежал на полу разбитым, изувеченным, беспомощным созданием в рубашке, повисшей на одних локтях, и штанами, спущенными до самых колен.

***

Кафка потушила третий окурок в пепельнице. Это красноречивее любых слов рассказывало, что она думала, когда просматривала вместе с Блэйдом запись, звуки с которой походили на звуки из инквизиторской пыточной — когда-то давно, в средневековье, люди страдали подобным бредом. Почему-то стало тошно. Кафка не славилась излишней эмоциональностью, и раз она так реагировала на ролик с камеры длиной в семнадцать минут, Блэйду, пожалуй, впору было убиться, потому что вся его жизнь ровно так и выглядела. От пробуждения до засыпания и от засыпания до пробуждения — он вместе с Дань Хэном не выходил из этого ада ни на одну секунду. — Давай я все повторю еще раз, — протянула Кафка и присела на край стола, — с самого начала. Просто для понимания ситуации. Блэйд кивнул, и она продолжила: — Десять месяцев назад Дань Хэн, с которым вы, как сегодня выяснилось, уже два года до этого состояли в отношениях, передал остатки сил верховного старейшины какому-то ребенку с Лофу, чтобы она могла полноправно унаследовать этот титул. После передачи сил его догнала мара, и он составил план изоляции себя от общества, а тебя назначил надзорщиком. Пока все верно? — Да, — согласился Блэйд. — Первый месяц все было хорошо, в следующие три у него начали проявляться приступы безумия и агрессии. Иногда он считал себя Дань Фэном и пытался найти твою прошлую личность, — Кафка подчеркнуто не стала бить по хрупкой корочке блэйдовского спокойствия, называя его Инсином, и Блэйд был с ума сойти, как благодарен. — Иногда — Дань Хэном и уверял тебя, что он Первопроходец с Экспресса, а ты зря за ним охотишься. — Да. — Потом… как ты его назвал? — Юйбэ, — напомнил Блэйд. Он сам уложил в голове это странное имя не с первого раза, и Кафка прищелкнула пальцами: — Точно. Потом в эту компанию вплелся Юйбэ, и в последующие месяцы он стал считать себя кем-то из трех этих личностей, а реальный Дань Хэн, которого ты знал, появлялся все реже? — Да. — Когда ты последний раз говорил с Дань Хэном? Ответ был явно неудобоваримым, потому что Блэйд на секунду отвернулся. Кафка подумала, что он не ответит — либо не хотел об этом говорить, либо попросту не вел учет, потому что было не до этого, но Блэйд вдруг тихо сказал: — Тридцать девять дней назад. Почти христианский траур. Эта мысль ударила в голову самой первой и оставила после себя неприятный привкус во рту, но в Кафке было достаточно такта, чтобы не говорить ничего подобного вслух. Блэйд и без неуместных острот выглядел, как тень от тени прошлого себя. — Я поняла, что случилось с рогом, — заметила она, — но что насчет хвоста? Отчаяния во взгляде Блэйда уже могло быть более, чем достаточно для полноты картины. Она бы не стала настаивать, если бы он не ответил — понимала, что он мог проглядеть, погрузившись в сон, или сделал это сам, потому что мощный хвост длиной в несколько метров калечил сильнее, чем нападки с осколком тарелки, но… — Мы тогда жили здесь, скорее как… пара, — Блэйд сцепил руки между коленями и наклонился вперед. Кафка вдруг поняла, что даже сейчас он практически безотрывно смотрел на камеры. — Дань Хэн говорил, что ему лучше перейти в ту комнату, но я не видел для этого причин. А когда проснулся и увидел, что он обрубил себе хвост клинком, даже не пискнув — понял, что пора. Кафка не умела сострадать на том уровне, на котором умели обычные люди, но чисто интеллектуально она очень хорошо понимала, что Блэйд сейчас испытывал невероятную боль. В течение долгих десяти месяцев он наблюдал за тем, как угасает самое дорогое его существо, и это после того, как пару лет — неприлично короткий срок для тех, кто ждал друг друга столетиями, — все было похоже на тихую сказку, написанную только для них двоих. Короткие путешествия на Экспрессе, долгие ночи внутри хоровода гигантских звезд на небе, тайные встречи там, где их пути пересекались — Блэйд, разумеется, и не думал рассказывать ей о подробностях, но она могла представить. Сейчас достаточно было вспомнить, как затих однажды бешеный зверь в его лице, и никто не понял причины. — Он не объяснил, почему? Блэйд глубоко вздохнул и неприлично спокойно ответил: — Чтобы не навредить мне, когда начнет терять рассудок. Но правда, конечно же, была в том, что рассудок Дань Хэн потерял задолго до того, как сделал это. Они молчали добрую четверть часа. Блэйд смотрел в камеры, будто пытался найти что-то новое в Дань Хэне, сжавшемся в своем углу, Кафка разглядывала пейзаж за окном. Даже это — непозволительная роскошь для того, кто сидел запертый в четырех стенах уже без малого год. — Почему ты не убьешь его? — спросила Кафка, придав вопросу оттенок легкой небрежности, мол, она это вообще так, между делом. Блэйд кисло улыбнулся. — Потому что он переродится и все начнется заново. — Думаешь, мара не уходит при перерождении? — Перерождается одно и то же существо. Обнуляется память, если не возникает дополнительных переменных, но в остальном — молекулярный набор тот же, вплоть до совпадения внешних данных. Я не смогу издеваться над ребенком. Блэйд чуть не добавил «особенно над ребенком с его лицом». Ему правда всякий раз казалось, что хуже уже просто некуда, что пределы давным-давно достигнуты, но Дань Хэн умел удивлять. И даже сейчас, когда по доброй воле покинул Экспресс, с блеском продолжал открывать новые горизонты. — Я попробую, Блэйд, — сказала Кафка наконец. Чуть не передернуло — она впервые не обратилась к нему по этой отвратительно-ласкательной кличке. — Но не могу ничего обещать. Он прохладно кивнул ей, зная, что благодарить пока не за что — стремление помочь в его глазах не равнялось результату. И поднялся с места, последний раз взглянув на камеру. Дань Хэн из угла комнаты невидяще смотрел прямо в объектив глазами цвета сырого мяса.