Клинопись

      ***       Народ празднует. Жарятся блюда, ветер колышет цветные полотна палаток, по горячему песку бегают дети, а взрослые обсуждают недавно произошедшее. Самое важное, что только могло произойти: им дали заповеди. Азирафаэль прогуливается меж счастливых людей и думает о том, как же те соскучились по настоящим словам со времён Эдема.       У одной из палаток он замечает людей, аккуратно тыкающих тонкими палочками в маленькие ящички с чем-то тёмным. Неподалёку горит печка, около которой суетится ещё один рабочий.       — Добрые люди, чем вы так увлечены? — спрашивает ангел, подойдя ближе.       Пожилой, прокопчённый солнцем мужчина поднимает на него взгляд из-под седых бровей:       — Мы копируем божественные заповеди, чтобы они распространились по свету, и каждый узнал их.       Азирафаэль приглядывается к треугольным значкам и чёрточкам на влажной глине:       — Но это не божественный язык.       — Верно, — щербато усмехается старик. — Бог написал текст на нашем языке. На языке людей, чтобы мы могли прочитать их, как любую другую мысль.       Рабочий лопаткой достаёт из печи готовые небольшие таблички, ставит охлаждаться в ряд к другим. Выходит, они весьма прочны.       — Мысль, заключённая в обожжённой глине? — поражается Азирафаэль этой удивительной идее. — Значит, я могу прочитать любую мысль любого, если буду знать эти значки?       — Конечно! Вижу, вы человек любознательный. Я подскажу того, кто сможет обучить вас этому.              Кроули не нравится мысль о том, что он должен как-то омрачить праздник, никому в Аду, собственно, не мешающий. Он заставляет парочку людей выпить больше нормы и надеется, что этого хватит.       У одной из палаток он видит глиняные таблички, ещё дышащие жаром после обжига. На них — ряды насечек. Он вглядывается в них, чувствуя, что где-то видел нечто подобное. В книге, которую он читал когда-то давно, были не буквы, но кое-что очень похожее. Кроули моргает пару раз и вдруг символы начинают распознаваться, становятся знакомы, принимаются складываться в строчки.       — Это же не Бог изобрёл, а люди, — осеняет демона. — Письменность! А Он лишь воспользовался ей. Это значит, что даже мне можно написать, что угодно. Любые слова, любые мысли, любые звуки станут больше, чем просто глиной, и каждый сможет прочесть их! Разве это не удивительно?       Его слышит лишь работник печки и хмыкает. Ангел ушёл отсюда десять минут назад.              ***       В Самарканде, одном из опорных пунктов Шёлкового пути, всегда оживлённо и солнечно, всё пестрит людьми, товарами, запахами и звуками.       Ангел и демон сталкиваются в самом неожиданном месте: в лавке писчих принадлежностей, бумаг и папирусов, чистых или уже безнадёжно расписанных чьей-то мудростью. Кроули, выряженный индийским купцом, пристально разглядывает кисти на прилавке. Неожиданно в него врезается что-то мягкое и объёмное, едва не повалив на пол. Он-то сразу узнаёт Азирафаэля, но не может отказать себе в маленьком удовольствии и охает от предположительной боли в боку.       Рыжих волос его не видно под чалмой, оттого Азирафаэль сперва долго пристыженно извиняется, и лишь потом негромко восклицает:       — Демон Кроули?       — Азирафаэль, — Кроули перестаёт делать вид, что его ушибли. — Твой наряд весьма красив, однако я никогда прежде не видел голубоглазого персидского купца.       — Я здесь, эээ… с миссией просвещения местного населения, — ответствует Азирафаэль, пропустив мимо ушей совет и пряча за спину несколько свитков. — Знал ли ты, что информацию очень эффективно распространять через книги и листовки?       Кроули улыбается:       — Я здесь за тем же. После того, как мы оба купим то, за чем пришли, не хочешь ли ты отведать местного кофе? Тебе понравится. Это новинка, если ты его ещё не попробовал в Каире. Чай из Восточной империи у них тоже есть. И рахат-лукум.              После второй чашки кофе Азирафаэль не выдерживает и сам рушит всю свою легенду, начав воодушевлённо демонстрировать ему свитки, которые почему-то сперва прятал. Кроули лишь один раз скашивает взгляд на строчки, выписанные чёрными чернилами и тонкой кистью.       — Посмотри, какие прекрасные сонеты я нашёл! — делится Азирафаэль, довольный, что его слушают. — Некоторые из них так впечатлили людей, что они переводят их на другие языки, сохраняя смысл и стилистику.       — Кто же автор этих строк? Ты его знаешь?       Азирафаэль тут же поникает:       — Мне не удалось это выяснить. Есть лишь загадочная подпись «Эн Нэ Ка», — Но ангел быстро возвращает улыбку на лицо. — Я тебе сейчас зачитаю один, и ты всё поймёшь. Это сонет о том, как бы автору хотелось иметь настоящего друга!              ***       На столике стопка книг, перевязанных лентой. Азирафаэль поставил их подальше от канделябра, опасаясь воска и огня. Судя по состоянию парика, ангел взял ленту именно оттуда.       Азирафаэль приканчивает эскалоп, и гарсон уносит тарелку, не забыв заодно подлить шампанского в бокал Кроули.       — Я принял решение, что буду коллекционером книг, — удовлетворив гастрономическое любопытство, ангел, наконец, объясняет смысл притащенной стопки. — Конечно же, там будут не только, эээ… То есть я добросовестно изымаю неправильные экземпляры Библии, а понравившиеся книги храню.       Кроули читает названия на тиснёной коже. И правда, ровно половина — Библии, а вот остальные…              Ангел смущённо, но тепло улыбается, заметив его любопытный взгляд:       — Сколько лет прошло, а я всё нахожу его работы то тут, то там. Теперь они печатные и расходятся в гораздо большем количестве экземпляров. Прекрасные сонеты о своей участи и о неразделённых чувствах к некому странному созданию, прекрасному, но такому далёкому. Иногда это дружба, иногда тоска о несбывшемся, опасения и надежды. Иногда он пишет о течении времени и смысле бытия. Раньше он находил свою судьбу несправедливой и неодолимой, а потом всё больше мыслил о том, что не каждая вещь в этом мире предопределена изначально. Что судьба может быть неутешительной, но место для радости всегда найдётся, и если постараться — обязательно получится жить по-своему. Он так умён и чувственен, Кроули. Люди не забывают его, хотя и не знают имени. Он перемещается по свету, неостановимый и неуловимый, и никто не остаётся равнодушным. Иногда подписи нет, но я всегда распознаю. Я чувствую его авторство безошибочно. Я ведь ангел.              Кроули сглатывает и не знает, как прокомментировать сказанное. Надеется, что его лицо не изменилось, а полуулыбка не показалась натянутой и застывшей. Хотя, когда это ангел разбирался в его настроении? Если это не мёртвый стих, а живое существо, то ничего он не замечает.              Кроули возвращает контроль над самим собой, встряхивается:       — В крушении Вавилонской башни был свой неоспоримый плюс: разделение народов положило начало расцвету культур и разнообразию литературы. И письменность, и печатный станок люди изобрели сами, это им не с неба свалилось.       — Людям нельзя было тягаться с Богом в создании, вот Он и разрушил башню, — оправдывает Азирафаэль.       — Что, если он просто испугался конкуренции? — живо предполагает Кроули, сверкнув жёлтыми глазами за стёклами очков. — А вот люди не пугаются неудач. Представь, если через сотню-две лет в центре Парижа будет стоять новая башня, метров триста высотой? Из чистого металла!       — Такого никогда не случится, Кроули, — мягко журит его ангел.       — Ах вот как? Спорим на бочонок коньяка!              ***       Кроули легонько касается корешков книг, покачивая в руке полупустой бокал. Где-то в дали магазинчика корешки переходят в шляпки свитков, а дальше — в тяжёлые таблички с древней клинописью. Это уже не походит на одержимость. Это ей является.       Демон поворачивается на Азирафаэля:       — Он так много написал, и с каждым годом ты находишь всё больше.       — Да, он очень плодовитый автор, — ангел придирчиво изучает этикетку на бутылке. — Этим мне нравится в том числе.       — Ты не думал, как за одну человеческую жизнь он смог столько написать? Ещё и в древности.       Азирафаэль встречается с ним взглядом, и Кроули ощущает прилив острой, гложущей тоски. Может, стоит признаться ему? О чём думает ангел? Понимает ли подспудно, что теория «древнего смертного автора» не выдерживает никакой критики? Но если он узнает, что автор всего этого изобилия — демон, то тогда утратит то, чем жил столько тысяч лет. Невероятно болезненная катастрофа. Нескоро он найдёт себе новое увлечение, обжёгшись… А вдруг Азирафаэль вообще потеряет интерес к любым книгам по его вине, если Кроули продолжит извлекать на свет неприятные нестыковки?       — Это не так-то много, если посвятить этому жизнь, — необычайно ровным тоном отвечает Азирафаэль, словно сдерживает гнев или раздражение. — А он, очевидно, посвятил.       — Хорошо, — Кроули ставит бокал на конторку, побыстрее меняя тему. — Это вино не очень. Поедем в ресторан?              ***       По привычке Азирафаэль прочитывает любой текст, случайно попадающий в поле его зрения. Вот и сейчас его взгляд падает на экран телефона, принадлежащий девушке рядом. Она тоже стоит в очереди за свежими меренгами.       — Мисс, а что за любопытное произведение вы читаете? — с благодушной улыбкой обращается он к ней, опасаясь спугнуть. Однако она вовсе не замечает странного волнения, притаившегося в его глазах.       Она поднимает голову и охотно отвечает:       — А, это недавно вышедший стих автора «ЭннК».       — Недавно вышедший? — Азирафаэль приподнимает брови от удивления.       — Вам так понравилось?       — О, естественно. А вы не знаете, как связаться с этим автором? Я… кхм, издатель.       Трудно сказать, верит ли девушка его словам, но подсказывает:       — Перейдите в профиль на этом сайте, там может быть личная информация. Телефон вряд ли будет указан, а электронная почта — может быть.       Символы, обозначающие сайт, выжигаются в мозгу ангела. Когда нужно, он может запомнить любую тарабарщину.       — Спасибо, благослови тебя Господь!              Азирафаэль напрочь забывает про меренги и мчится к себе в магазинчик, к компьютеру. В профиле автора телефона, естественно, нет, но ангел легко находит его по привязкам к почте. Интернет — чудо природы. И знать он не хочет, как на самом деле тот работает. Вот — есть телефонный номер, и сейчас он позвонит жалкому плагиатору, который ворует древние стихи его любимого автора и выдаёт за свои!              Спустя пару гудков в трубке раздаётся сонный голос Кроули:       — Алло, ангел? Ты чего звонишь в такую рань?       — А… Кроули? — в полнейшей растерянности бормочет Азирафаэль. — Это твой номер?       — Да, этот я тоже тебе давал, — демон без стеснения громко зевает. — Что такое, говори, раз разбудил.       — «ЭннК» — это ты?              Азирафаэлю кажется, что эта фраза многомерным эхом отражается от колонн, полок и стен, продолжает звенеть в ушах. Эхо разрушает глухой грохот: кажется, на том конце провода Кроули упал со стены, на которой спал.              — Ты уверен, что хочешь получить ответ именно на этот вопрос? — тихо произносит демон после невыносимо длинной паузы.       Ангел закрывает веки, собираясь с духом, зарывается пальцами в волосы. Дураком он себя не считает. Задать короткий вопрос — почти мучительное действие:       — Эти сонеты написал ты?       — Не только эти. Все те.       Молчание в трубке.       — Почему ты не сказал мне раньше? Не сказал сразу?       — Сразу? — невесело хмыкает Кроули. — Мне не хотелось, чтобы ты выкинул мои первые творения, переобулся в воздухе, потому что прекрасный сонет в мгновение ока стал дьявольским. Мне хотелось насладиться этим признанием. Обезличенным. В литературе всем всё равно, кто я такой. А потом, когда ты насобирал так много, назвал труды гениальными… я подумал, ты мне совсем не поверишь, если я признаюсь. Решишь, что я жестоко шучу и издеваюсь над тобой. Но ещё страшнее была мысль, что ты мигом разочаруешься в том, что любил всю жизнь, на поиск и сохранение чего потратил сотни лет. Ты потеряешь свою драгоценность. Я не хотел её отнимать. Ведь автор — демон, я, а демонов ты ненавидишь. Мы не способны создать ничего хорошего.       — Но ведь ты создаёшь! — отчаянно восклицает Азирафаэль. — И ты писал потому, что этого требовала твоя душа. Это была твоя мысль, и вовсе не для того, чтобы впечатлить меня. — Он вздыхает и говорит уже тише и аккуратнее, словно собрался голосом разминировать бомбу. — Моё мнение об авторе не изменилось. Просто теперь всё то, что я испытывал к нему, я испытываю к тебе.       Молчание Кроули в трубке ощущается неловким. Наконец, демон подаёт голос:       — Мне нужно уточнять, о чём именно я писал сонеты? К кому.       — Нет… — облегчённо улыбается Азирафаэль. — Не нужно. И, помнишь, я как-то задолжал тебе целый бочонок коньяка из-за Эйфелевой башни? Хочешь приехать забрать его? Например, сегодня.       — Сегодня? — удивляется Кроули и создаёт паузу, за которую зажмурившийся ангел успевает пережить парочку отказов. — А можно ещё быстрее?