Чужой-родной город

      Автобус вихлял по кривой ухабистой дороге, везя всего одного пассажира, чья лохматая блондинистая голова полностью исчезала за капюшоном. Дождевые капли отбивали по стёклам совершенно беспорядочный ритм, размывая картинку мелькавших улиц, домов, пешеходов под массивными зонтами и понурых тёмно-зелёных деревьев.       Саша плотнее воткнул наушник, проигрывающий произвольную музыкальную ленту: от депрессивных завываний певичек, играющих на нервах особенно эмоциональных слушателей, до задорных джазовых музыкантов, которых, впрочем, Собакин тоже не шибко жаловал. Мелькнул яркой вывеской садовый магазинчик. Не имея никакого желания намеренно вглядываться в унылые городские пейзажи, способные пробудить только меланхоличную череду бесполезных воспоминаний, Саша отвёл взгляд. Упёрся глазами в потёртую пластмассовую ручку расположенного перед ним пустого кресла. Расслабился в своём.       Абсурдно считать всякое воспоминание из этого города бесполезным, однако всё равно сюда возвращаться. Сашу тянуло, влекло до безумия в место, где несколько лет назад он умудрился испытать так много чувств, чтобы в конце остаться бесчувственным и пустым отражением своей юной версии. Но Нижний Волжск ждал с ним встречи. Не меньше, чем ждал её Собакин, сжимающий поперёк живота полупустой рюкзак. Повербанк, деньги, перекус и одна-единственная водолазка с простиравшимся принтом.       В последний раз транспорт тряхнуло провалившееся в ямку колесо, и он затормозил у остановки, выпуская под проливной дождь Собакина, чуть сонного и вялого от длительной дороги.       Район был до болезненного тремора знаком. Ухоженные дворики и дорого выглядящие детские площадки с турниками. Белые жилые дома, геометрически правильно расположенные по отношению друг к другу. Дождь, как ни старался, не мог смыть роскошь и изящество здешних улиц. Саша сощурился в попытке разглядеть синюю табличку ближайшего здания — за последний год зрение начало его подводить, и теперь невозможно было похвастаться перед кем-то своей соколиной зоркостью. Улица Розы Люксембург. От кривой улыбки сдержаться не удалось — Собакин усмехнулся и прикрыл глаза, что-то своё вспоминая. Не прошло и двух секунд, как блондин откинул прилипшую к лицу отросшую чёлку и невозмутимо зашагал по тротуару вглубь района. Это место запомнилось лучше всего остального города, и Собакин соврёт, если скажет, что ни капли об этом не жалеет.       Бродя между улочек, стараясь воспроизвести цельную картину старого маршрута, Саша несколько раз терпел неудачу и заходил не туда, утыкаясь в чужие подъезды и продуктовые. Вдобавок стихия совершенно не щадила его — вся одежда промокла насквозь и ледяными пластами липла к телу, сковывая движения. В кедах захлюпало. Саша тысячу раз успел пожалеть, что не ознакомился с прогнозом погоды до того, как бездумно ломанулся в Нижний Волжск, оставив и берцы, и тёплую одежду у того бородача.       Былой боевой настрой, с которым Саша паковал в дорогу рюкзак, мало-помалу начал таять, утекая бегущими ручейками в водосточные люки. Какова вообще вероятность, что маячившая на периферии сознания надежда, подгонявшая вернуться, до сих пор в этом Богом забытом городишке? На месте Ромы Саша наверняка нашёл бы мегаполис пошумнее и солиднее, где под силу реализовать загаданные амбиции и по пунктам выполнить все намеченные планы.       На его месте нашёл бы, но…       Больше всего не хотелось стучаться в пустую квартиру. В чужую квартиру, чтобы потом неловко посмеиваясь извиняться и тушиться.       Саша хотел увидеться с ним. Рома — его личный незакрытый гештальт, любимая, не дочитанная на последних страницах книга. Чувство неправильной, совершенно нелогичной незавершённости преследовало Собакина эти три года, пока он, спотыкаясь и падая, пробирался на маячивший огонёк света к стабильной жизни.       Надо было сказать «спасибо». Тогда он не успел вложиться в это слово достаточно. Тогда это не играло ключевой роли, сейчас — стало необходимостью. Рома выдернул его из бездонной пучины, резко и жестоко, на первый взгляд, но этого хватило, чтобы привести того, семнадцатилетнего, Сашку в чувства и пнуть на верную дорожку.       После встречи с Ромой Собакин действительно завязал с употреблением. Эпизодически он был в отчаянии. Синдром отмены свалился на неопытного мальчишку едва подъёмным грузом. Его рвало от вечно пустого организма и здравого рассудка — быть трезвым и сталкиваться с болью и безэмоциональностью порой становилось невыносимо. Дважды или трижды он срывался. Рыскал в неочевидных местах, шарился, копал, вынюхивал — и находил же. Но то было в первые полгода. Постепенно, приложив нечеловеческие усилия, удалось остепениться и размеренно зажить в родном городе, подрабатывая в местном супермаркете. Ночевал он у какого-то торча, чьего имени даже не знал — впрочем, взаимно, — платил ему за условную аренду комнаты по пять тысяч в месяц. На вид ему было под сорок; на полголовы ниже самого Собакина, шапка вьющихся смольных волос скрывала необычайной чистоты голубые глаза, которые, к большому Сашиному огорчению, всегда были мутные и затопленные чернушной радужкой.       Ни разу Саша не попросил у него дунуть и уж тем более вколоться — те же опиаты внушали ему почти животный страх, а от использованных шприцов и дутых фиолетовых вен, вечно пережатых тугим жгутом, становилось дурно.       Он держал себя в руках. Три года держал, чтобы набраться сил и приехать обратно. Показать, чего он стоит. Не из какой-то юношеской вредности, не из-за гордости или раздутого эго — речи о подобном и идти не могло. Наивно хотелось, чтобы Рома увидел, что та несерьёзная в своей продолжительности неделя с небольшим прошла не зря. Его чуткость и терпение, его безвозмездный подарок, тяжёлые бессонные ночи, рыдания за закрытыми дверьми ванной комнаты, каждодневные встречи в полседьмого, чёрт возьми, вечера, их обещание. Слишком многое отложилось в памяти приятным ностальгическим эхо, которое хотелось прокручивать в голове, с которым не хотелось расставаться и под дулом ружья.       Саша скользнул в подъездную дверь многоэтажного кирпичного здания, которую ему придержал паренёк в деловом сером костюме. Юркий, как дворовый кот, везде способный отыскать лазейку, блондин побежал по лестнице, перешагивая через две ступеньки разом, напрочь игнорируя существование лифта. Кому он нужен, когда энергия, что, казалось, иссякла насовсем, вдруг забурлила, забила ключом, подгоняя навстречу к желанному?       Асфальтного цвета ступени сменялись одна за другой, сокращая внезапно огромное расстояние до квартиры на седьмом этаже. Собакин в состоянии особой эмоциональной возбуждённости чуть не забил к соседям этажом ниже — перепутал, — однако быстро опомнился и рванулся дальше. Предбанник, к счастью, на ключ не запирался, хотя и Саша отчётливо запомнил отдельные для него Ромины ключи и то, как тяжело и тягуче отпиралась скверно посаженная на петли дверь. У квартиры не стоял уже ярко-розовый, почти неоновый и изрядно потасканный велосипед Ульяны с оторванным задним крылом и стёртыми колёсами. Да и Ульяна больше не шестнадцатилетняя девчонка без тормозов. Люди меняются. Взросление как физическое, так и ментальное, неизбежно, пусть Саева навсегда закрепила за собой впечатление девочки «вечно шестнадцать».       Расстроенной гитары в чёрном чехле тоже не было на месте, а угол, в котором та некогда покоилась, давно занесло слоем пыли.       Этаж выглядел отрешённо и печально. Будто бы и нежилой вовсе. Покинутая локация игры, в которую долго не возвращались и она больше не прогружается вместе со своими игровыми жителями. Саше страшно стало. До мандражки страшно. Иррациональный ужас так и не увидеть знакомое лицо спустя годы незнакомых сотен и тысяч масок сковал ему запястья, те закостенели и никак не хотели стучаться в проклятую входную дверь.       Куда Саше идти, если за дверью больше не он? Четыре весёлые лапы больше не стучат по полу радостной канителью, хозяин ретривера больше не следует за ним по пятам до кухни, чтобы подсыпать корма.       Найти Ульяну и расспросить о брате? Они с одноклассницей никогда закадычными друзьями не были да и не так часто виделись, и всё же общую волну ловить умудрялись, а Саша взаправду с этого кайфовал. Но она могла давно покинуть городок и поступить в музыкальное училище столицы.       Обратиться к старой подруге? Алинин мирок со всем по-девичьи нежным и розовым не раз и не два принимал в себя изгоя — потрёпанного и грязного Сашку Собакина, за которым тянулся крепкий неприятный шлейф. В гостях у Алины он — чёрное пятно кляксы в только-только начатом блокнотике, но девушка выглядела искренней и смиренно доброй, когда выдавала ему пару полотенец и подгоняла помыться своими цветочными шампунями, которые даже на вид оказывались розовыми и блестящими. Благодаря ней удавалось какое-то время приятно пахнуть. В школе одни думали, что он завёл подружку сердца, вторые заверяли, что Собакин склонен душиться женской парфюмерией для привлечения лучшего друга. Алина в такие моменты с абсолютно пустым лицом отбивала пальчиками мелодию ритм-игр и загадочно молчала, прикусывая губу, дабы не сорваться на смешок.       Идея переночевать у Антона и на утро первым же рейсом вернуться домой погорела синим пламенем на этапе зарождения. Ещё один незакрытый гештальт, ещё одно до боли, до ломки в костях знакомое лицо, перед которым стыдно и боязно. Саша давно отпустил прежние чувства, и сейчас те казались просто несерьёзным школьным увлечением без основательного фундамента под собой, но вина-то, она осталась. За недосказанность и увиливание от проблем, за невозможность адекватно попрощаться. Поступить по-человечески, в конце концов.       На каждый поступок трехлетней давности через призму прошлого глядел нынешний Собакин и разочарованно вздыхал. Многое можно было изменить тогда. Вывернуть ситуацию иначе, не причиняя боли себе и всем вокруг. Нет, конечно, Саша не стал величайшим мудрецом, но у него было преимущество, которого не было у того мятежного сорванца — он подумал дважды. Семь раз отмерь — один отрежь, а не разруби всё и беги.       Сказать Антону было нечего. «Прости» — до пошлого глупо и смешно. А на большее Собакин и не способен.       — Чем могу помочь? — раздалось сзади вкрадчиво, но совсем не злобно или сердито. Вопреки этому Саша вздрогнул, оборачиваясь на голос, и дождевая вода закапала с него, как с отряхнувшегося пса.       Чудеса случаются в жизни.       Мелкие, несущественные детали способны изменить многое; Собакин судорожно вздохнул, съёжился как-то почти жалко под усталым, но удивлённым взглядом насыщенно кофейных глаз. Рома всё такой же, каким Саша запечатлел его образ с тех времён. Мокрые волосы, собранные в низкий хвост и прибитые проливным дождём к кожанке, доставали Роме до пояса, угольными лентами обвивая перекинутую через плечо сумку. Одежда другая, скучная офисная, но галстук тот же, багряный и тонкий. Саша теряется, как маленький. Взаправду Рома. Серьёзный, измученный рутиной, совсем взрослый и не сохранивший в лице даже мало-мальски подростковых черт. Человек, порождающий в Саше восторг и желание быть лучше.       Саша замолк, но и Рома, отличавшийся красноречием и умением собирать мысли в кучу, застыл тоже, бегая взглядом по угловатой фигурке Собакина. Пойди пойми ещё, о чём думал и к каким выводам приходил — ничто не декларировалось, не угадывалось в его мимике.       — Может хватит пилить меня? — фыркнул Саша, будто сам не занимался этим же. Рома моргнул и чуть склонил голову — стал выглядеть более доброжелательно. Невыносим в своём терпеливом ожидании.       — Ты подрос, — констатировал очевидное Рома. С щемящим около отеческим вниманием, с братской гордостью, с усмешкой друга и нежностью возлюбленного.       Саша ведь вырос лишь на три сантиметра.       Захотелось съязвить, показать, что в чём-то Саша до сих пор ни разу не повзрослел, но неведомые силы заставили его отвести взгляд в пол, прежде чем снова обратиться к Роме.       Секундой позже он оказался прижатым щекой к холодной влажной ткани, а собственные руки к стыду юркнули к чужой спине, смыкаясь криво на лопатках как в последний раз. Мокро, зябко, но противоречиво тепло от пальцев, будто бы случайно переместившихся на шею. Саше не хватало. Никогда не было достаточно физического контакта с людьми, но Рома в момент восполнил все пробелы. Залатал все раны, убаюкал на плече, от себя не отпуская.       — Табаком пахнешь, — Саша дёрнул носом и скривился, что, очевидно, осталось незамеченным, однако не воспротивился объятиям и сильнее вжался в Рому, спасаясь в нём, кутаясь в руках как в пышных крыльях. Удивительно, но сигаретный дым оставался для него всегда отталкивающим, а когда старая знакомая курила перед ним свой Чапман, каждый раз подмывало зажать нос. — Противно пиздец, мне и кофе твой никогда не нравился.       И манера расспрашивать не нравилась, и желание лезть не в своё дело. Многое воспринималось в штыки, но ничто не покрылось плёнкой отвращения даже спустя время — напротив, Саша в какой-то момент понял, что успел всё это полюбить и заскучать.       Они вошли в Ромину квартиру вместе. В тихую и пустую. Неизвестно, сколько косых полувзглядов понадобилось для того, чтобы Саша уже в одной футболке снова повис на Роме, чуть ли не с ногами готовый на него взобраться. Нельзя, запрещено строго-настрого, но, боже, так хочется, так нужно. Рома обстоятельств не смягчал и юношеский пыл никак не остужал, будто именно он три года кряду засыпал с мечтами о будущей встрече. Саша, думавший, что потух, волнительно ощутил слишком много всего разом.       Они перешёптываются вполголоса о вещах каких-то совершенно отдалённых и отнюдь неромантических, потому что, ну — а какая им романтика? Всё было тысячу раз предопределено. И всё же Саша урчит заговорщицки, рассказывая мириады новостей, шутит так же глупо и неуместно, как и всегда, а Рому не выпускает, желая, по возможности, в нём и схорониться. Опрометчиво влюбляться — с детства его стезя, но как донести это Роме? Лелеять несчастную невзаимную любовь, засыпая не в своей квартире, знать адрес и заработать на бумагу и перо, чтобы не отправить ни строчки, постеснявшись собственных доводов. Это не у Ромы было, не Рома терзал себя этим, кутаясь в два одеяла в попытке перехитрить сознание и представить второго человека рядом.       Не Рома полюбил Сашу, обелив его образ до блеска и скрипа, но Рома точно также комкал его одежду в складки и зарывался в лохматые, как прежде, курчавые волосы уже естественного желтоватого оттенка.       Но теперь всё так неважно-неважно.       По половицам когтями цокают мягкие лапы. Обессиленная сонная Дынька притёрлась у ног парней, не чувствуя от нового-старого человека совершенно никакой угрозы.       — Она простудилась, — поделился Рома, отстраняя, наконец, прилипчивого Собакина. — Уже месяц болеет, ветеринары только разводят руками и прописывают одни и те же таблетки и витамины.       Саша с жалостливой полуулыбкой наклоняется к собаке, ладонью проводя по сухой всклокоченной макушке. Дынька, запомнившаяся гиперактивным сгустком энергии, теперь выглядела совсем печально, а в довершение чихнула Саше в лицо, забрызгивая слюной.       — Дурочка, ты выздоравливай, кто ж Роме на старости лет стакан воды принесёт.       По затылку прилетела слабая оплеуха.       — Ты надолго? — перебил Рома, не отрывая взгляд от Собакина, будто приклеился к нему на совесть.       «Хотелось бы навсегда.»       Но навсегда не положено. Это утопические грёзы, которых Саша даже не заслуживает.       — Как пойдёт, — увильнул.

***

      «Как пойдёт» растягивалось уже на пятый день снисходительного обхода волнующей темы.       Саша жил у Ромы от рассвета до заката и наоборот. Странно было не уходить спозаранку на улицу и не гулять до вечера, чтобы потом Сатыбалдиева караулить у подъезда. Вместе они не делали ничего сверхъестественного, даже разговоры сводились на ноль, так как на приезд Собакина выдалась одна из тяжелейших рабочих недель Ромы, а возвращался он изнурённый и вялый. Высшее образование всё же понадобилось Роме, сослужило славную службу, когда знакомый вдруг предложил свободную вакансию. От графика Рома выматывался. Правда, выражение его лица всё также теплело при взгляде на Собакина, старавшегося за это время помогать всеми возможными способами по дому.       Дынька, считывающая эмоции хозяина, хворала всё сильнее, ела мало и неохотно, напоминая Саше себя самого. Но, так или иначе, Собакин пытался больше её ласкать и играть с ней, оттого и ретривер не терял полностью бодрости духа.       — Ты счастливее это место сделал, — сказал как-то Рома в свой выходной. — Нам было тяжело. Мне было тяжело.       Саша отмахивался шутливо и заводил привычную шарманку самых глупых анекдотов, которые только знал. Удивительно, но Рома не мог сдержать улыбок.       Рассказать бы и Дыньке анекдотов, чтобы та перестала днями и ночами отлёживаться под батареей…

***

      Ненависть к уборке испарилась, когда Саша стал трудиться в первую очередь не для себя. Рома понемногу становился прежним: тем загадочным и харизматичным мужчиной, что однажды повстречал Сашу и вынудил вложить в свою ладонь и душу, и сердце. Ехидный и колкий, он мешал в себе эти качества с заботой и интеллектом, полностью заполоняя мысли Собакина. К Саше возвращалась подростковая непосредственность, от которой давно пришлось отказаться.       Накануне они пробовали приготовить пиццу. Перевели уйму ингредиентов, чуть не сожгли духовку и совершенно точно сожгли пиццу, однако никто не расстроился, и через полчаса курьер с двумя картонными коробками уже ждал их у входа. Стоило открыть дверь, как он тут же переменился в лице от кошмарного душка горелого теста и пеперони — Саша, выглянувший по этому поводу из-за спины Сатыбалдиева, не смог сдержать хриплого смеха.       Ещё Саша начал осваивать азы игры на бас-гитаре, ласково придерживаемый со спины. Нервозно и дурно становилось, когда Рома вот так к нему подсаживался: обнимая, зажимая с двух сторон с несчастной гитарой. Саша никогда не афишировал того, что в такие моменты с ним творилось, и наоборот начинал вести себя невыносимей и безбашенней, намеренно откидываясь Роме на грудь и медиатором отпуская фальшивые ноты.       Непривычно и странно было не ходить на смены в супермаркет, не стоять по часу за одинокой стойкой или не раскладывать товары, перепутанные несносными детьми, на прежние места. Саша чувствовал себя чуть-чуть нахлебником и чуть-чуть счастливцем, но Рому, кажется, вообще такой симбиоз, по факту склонный к паразитизму, не напрягал. Он не требовал ничего взамен. Он поглядывал за Сашей из-за крышки рабочего ноутбука и иногда позволял сделать себе массаж.       Дынька пошла на поправку, и теперь Рому кошмарили уже два существа, вызывая на его лице улыбку всё чаще и чаще, а синяки недосыпа делая всё меньше и незаметней.       Только Саша всё же нашёл вещь, неизвестного происхождения, зацепившую его внимание. Содержательное письмо, размером не больше формата десять на пятнадцать, и маленькую карманную фотографию, что покоилась рядом на дне прикроватной тумбочки. Рома на селфи с незнакомкой — симпатичной и яркой девушкой чуть старше самого Саши.       Письмо, которое так не хотелось читать без разрешения, прочиталось само собой и пролило на ситуацию свет — на фото была не родственница и не подруга. Судя по всему, бывшая. Имя было зачеркнуто.       Оттого-то Рома ходил сам не свой. Оттого мог минутами разглядывать Сашу и молчать. Рома скучал по ней. Вероятно, всё было очень серьёзно, раз расставание смогло его так разбить.       Собакин был в моменте уверен, что воспринял новость с безразличием, обработал её на уровне будничной информации и забыл, но неприятные мысли вернулись к нему, когда было уже за полночь, и Саша всё никак не мог согреться под одеялом, скорчившись хмурым клубком рефлексии.       Рома курил на общем балконе, соединяющем лестницу меж двух этажей, когда Саша нашёл его. Блондин проснулся в полчетвёртого ночи и ощутил невыносимую тоску, ни с чем не сравнимую. Тут же захотелось закрыться от всего мира руками, желательно, чужими, и пропасть на время со всех радаров. Рома в квартире не обнаружился, а его половина кровати почти успела остыть.       — Я думал о тебе, — такие слова встретили Собакина, зябко потирающего костлявые предплечья. Знал бы Рома, сколько о нём думали, мечтали, фантазировали, представляли… Пересчитать по пальцам невозможно.       Он тут же затушил сигарету о бетон, стоило Саше встать рядом — последний Рому об этом никогда не просил, но одного замечания в день воссоединения хватило авансом на несколько недель.       — Невозможно обо мне не думать, — Саша подмигнул, — я чересчур хорош собой.       — Это так, — Рома, на удивление, без толики сомнений согласился, свешивая с перекладины балкона оголённые татуированные руки. Узоры, напоминавшие Саше мрачных птиц, вдруг привиделись изящными музыкальными нотами, — уже четвёртый год мучаешь меня.       Саша скосился на него непонимающе, заламывая пальцы правой руки. Правильно ли он трактовал Ромины слова?.. Он имел в виду, что Саша зря вернулся и напомнил о себе?       — Я собираюсь домой на следующей неделе, — особенно холодно отрезал Собакин, предвосхищая дальнейшие просьбы шатена. Лучшая защита — это нападение?       — Вот оно что. Не могу тебе мешать.       Рома смотрел куда-то вниз, на чёрные кроны деревьев, сокрытые во мгле морозной ночи. Казалось, был чем-то разочарован.       — Саш, постой.       Он перехватил Собакина за руку, подтягивая к себе, стоило Саше предпринять единственно правильное в этой ситуации решение — позорное бегство. Глаза щипало то ли от концентрации дыма, то ли от неуместных злых слёз, которым невозможно было уже противиться. Саше достаточно жизни в мире иллюзий, где он хоть для кого-то имеет ценность.       Саша расслышал неразборчивые слова над ухом, способные сложиться во что-то вроде «вольность» и «прости», а потом подёрнутые табаком губы быстро коснулись его собственных, мягко сминая. Длинные пальцы пробежались по лебединой шее, никто не издал больше не звука.       — Мне надоело искать тебя в каждом встречном.       Рома произнёс это так просто и доверительно, что у Собакина почти вынесло из-под ног опору — иначе как оправдать ту крепкую хватку, которой он вцепился в рубашку Ромы? Секундой позже Саша вновь потянулся за поцелуем, ощутимо расслабляясь.       — У меня ни с одной девушкой так и не сложилось.       Нерезкая солёность почувствовалась не сразу. Саша целовался беспорядочно и неумело, как мог, а подставлялся покорно, стирая с собственных щёк слёзы неведомого происхождения. Наверное, хватит терпеть. Вероятно, нет смысла держать в себе всё хорошее и плохое, заперев это на точёный ключик.       Быть может, стоило решить все волновавшие его вопросы и остаться с Ромой навсегда.       — Спасибо…       …за возможность это осознать.