For Idrila

Бутхилл совершенно не мог вспомнить, когда конкретно это началось. Судя по ощущениям, это даже не начиналось, это было всегда — с сотворения Вселенной, с последнего удара молота Клипота, со дня его собственного дня рождения и с начала их с Аргенти отношений. Благочестивый и благородный хрестоматийный Рыцарь Красоты, великодушно спасавший всех, кого встречал на своём пути, одаривавший самыми прекрасными комплиментами каждого, в ком разглядывал своё уникальное очарование, и дня не мог прожить без упоминания имени Эона, в которого с таким трепетом и преданностью верил. Идрила. От одной только мысли о ней глаз Бутхилла грозился судорожно задёргаться. Он сам прекрасно понимал, каково это — верить в Эона, следовать за его и, соответственно, своими идеалами, но такая приверженность Красоте начинала буквально раздражать, доводить до трясучки, белого каления и желания переродиться этой чёртовой Идрилой, чтобы наконец-то твоё имя приобрело больший вес в голове твоего возлюбленного. — Защитим эту планету вместе, — с наивысшей степенью благородства на лице произнёс Аргенти, и Бутхилл почувствовал всеобъемлющее тепло от этого нежного, но уверенного голоса, и ярких глаз, взгляд которых, устремлён прямо на него. Да, они и правда отлично спелись, пускай даже замашки рыцарской чести и не всегда одобряли такого враждебного настроя по отношению к КММ (но стоило только рассказать, что где-то из-за них страдают беззащитные и обездоленные, как эта же честь без сомнений залезала в одну лодку со мстящим рейнджером). Но затем эти же умопомрачительные глаза оказывались почти вне зоны видимости, уже разглядывая звёздное небо, а с губ слетала фраза, которая в миг будто бы устраивала где-то внутри Бутхилла короткое замыкание от перенапряжения и чего-то ещё, неприятного и горького: — Во имя Идрилы. Подобное Бутхилл ещё мог понять, это часть пути, по которому следовал Аргенти, это отражение его священных целей, показатель приверженности и неотступности взглядов, и это рейнджер, тоже преданный своему Эону Охоты, очень ценил и уважал. Но иногда эта вера походила на помешательство, когда, например, в максимально романтической обстановке, в приглушённом свете и с понемногу нагревающимся от тепла тела рядом металлом, после очень приятных и в высшей степени смущающих комплиментов и прочих приятностей, Бутхилл слышал: — Сама Идрила свела меня с тобой, душа моя. И вновь чувство, похожее на короткое замыкание, на перегрев процессора от жары и отключение на сильном морозе одновременно, на вспышку боли, когда не рассчитал и слишком сильно сжал между зубов патрон, чуть не раздробив их в мелкую крошку. А мягкую улыбку держать всё равно нужно, потому что собственное поведение казалось максимальным ребячеством, недостойным переживаний Аргенти, которому их и без него хватает. Потому что ревновать к Эону — это идиотизм, это глупость, это поведение истеричного отпрыска с подростковым максимализмом. Он взрослый человек (киборг, правда, но не в том суть), который обладает хорошо развитым когнитивным мышлением, способен трезво оценивать любые ситуации и редко бывает против идти на компромиссы с людьми, которых любит. Но даже у самых рациональных и стойких убеждений можно выбить почву из-под основания, заставив рассыпаться их на свои не такие уж и прочные составляющие. — О-ох, Идрила, чёрт... Бутхилл так и замер между дрожащих от оргазма ног, с тёплой рукой, сжимавшей пепельные волосы, немного занемевшей челюстью и ошарашенным взглядом, устремившимся прямо на лицо своего сердечно любимого, немного нахмурившего брови и приоткрывшего губы из-за тяжёлого дыхания. Губы, которые только что почти простонали не его имя, и даже не просто ругательство. Он немного отстранился, сплюнул вязкость на языке на специально подготовленную для этого салфетку рядом и, стараясь не смотреть куда-либо кроме бледных бёдер рядом со своей головой, спросил как будто бы в пустоту: — Можно ты хотя бы спать со мной будешь? — А? О чём ты? — непонятливо спросил уже отдышавшийся Аргенти, слегка массируя кожу на затылке Бутхилла. — На коленях перед тобой стою я, а не Идрила, а вспомнил ты именно о ней, — он постарался улыбнуться, перевести свои переживания в шуточную форму, но в глазах всё равно плескалась невысказанная горечь, и, заметив её, Аргенти тут же обеспокоился. Он переместил ладонь с затылка к мягкой щеке и немного повернул к себе печально склонившуюся голову. Бутхилл сразу же заметил отражённое в виноватом взгляде понимание и сразу же пожалел о том, что вообще завёл этот разговор — видеть такое сожалеющее выражение лица у человека, которого любишь, да ещё и знать, что причиной ему являешься ты, — ужасная пытка. — Это вышло совершенно случайно, дорогой, это... Это почти как твоя модификация маяка синестезии. Сильные переживания почти в миг сменились сильным раздражением. Лучше бы он молча продолжил смотреть на него своими невозможными жалостливыми глазами, и тогда бы Бутхилл его простил за всё, что было, что есть, и авансом за всё, что будет. Но он принялся оправдываться, да ещё и так глупо. Накопившаяся обида выплёскивалась через край. — Ну омилеть, Аргенти, это ни милашки не как моя модификация! Ты произносишь её имя чаще, чем моё! — Душа моя... — Ты даже сейчас, мило, не называешь меня по имени! — уже в каком-то отчаянии выпалил Бутхилл, теряя последнее самообладание. Он без особых усилий отлепил тёплую ладонь от своего лица и довольно резво для того, кто просидел на коленках почти четверть часа (хвала железной, в буквальном смысле, выдержке его тела), поднялся с пола. Взгляд даже не задержался на единственной человеческой фигуре в этой комнате маленького отеля, сразу же устремляясь куда-то в стену, будто бы его обладатель очень хотел скрыть наворачивающиеся слёзы, которых, к удивлению самого Бутхилла, всё же не было. — Аргенти, прости, я понимаю, как вера в Идрилу важна для тебя, но у меня создаётся впечатление, что я для тебя не важен совершенно. — Важен, — возразил уже успевший встать и даже влезть в домашние штаны Аргенти, а затем подошёл совсем вплотную к единственной киборговой фигуре на всей этой планете, на которой они были вынуждены сделать остановку, а может, даже во всей этой Галактике. Он приобнял его, всё ещё поникшего от душевных терзаний, за холодные металлические плечи и притянул к себе. — Ты очень важен для меня, Бутхилл. Услышав заветное имя, Бутхилл счастливо ткнулся носом в очень удобно подставленную шею, пряча довольную улыбку где-то в вороте чужой домашней майки. — Вот так теперь и говори. — Если бы я знал, что ты будешь так светиться от счастья от того, что я называю тебя по имени, я бы с самого начала так говорил. И прости, что сравнил свою... привычку с твоей модификацией. Всё-таки у тебя это... — Милованная каторга. — ...особенность на физическом уровне. — Мой вариант точнее. — Не буду спорить, — примирительно согласился Аргенти. Он перевёл взгляд с пепельной макушки под носом к старым настенным часам, которые вечно отставали на пять минут и постоянно громко тикали. — А теперь, любовь моя, нам обоим пора поспать. Завтра с утра уже отправимся дальше бороться со злом и несправедливостью этого мира. Во имя Бутхилла. Голова, до этого спокойно лежавшая на его плече, затряслась от приступа смеха, а вскоре и весь Бутхилл отпрянул от довольного Аргенти, пытаясь унять безудержный хохот. — Это, конечно, очень мило, но на крайности переходить тоже не стоит. — Как скажешь, дорогой Бутхилл, ни в чём не смею тебе отказывать.