Если

Если бы Аль-Хайтам согласился, то было бы проще. — Эта ваза тут вообще не смотрится, — недовольный тон, нахмуренные брови, скрещенные на груди руки. — Зачем ты ее переставил? Такой его вид сразу не оставляет компромиссов. Аль-Хайтам даже согласен: пестрый фарфор выбивается на фоне тусклого стеллажа с книгами. Он отвлекает и навязчиво бросается в глаза среди общей скукоты и унылости. Взгляд, обращенный в ряды букв на страницах, невольно останавливался на ней, вызывая только раздражение. Но отодвинуть было как-то лень, да и не хотелось. Эта ваза — просто ваза, неодухотворенная. Ей все равно, где быть, она об этом никогда даже не узнает, а если вдруг узнает, то ей будет все равно. Так же, как им обоим все равно, откуда она вдруг появилась в доме. Может, кому-то ее подарили. Может, принесли с какой-то сезонной ярмарки. Постоит немного в другом месте и станет привычной, незаметной. Броский пустынный орнамент забудется и станет правильной картиной мира. Но любая напряженная поза, слегка повышенный тон или неправильное слово — конфликт. Хайтам согласен, что интерьер сразу портится и отвлекает. Не нужно быть дизайнером или архитектором. Нужно просто быть достаточно упрямым, чтобы на незначительное — при том правдивое — замечание реагировать в штыки. Ни ему, ни Кавеху не хотелось начинать ссору. Изначально повелось, что дом этот — их, живут там они, и каждый квадратный метр принадлежит обоим. Бесполезные упреки проскакивали только в перепалках и цепляли прямо за живое. Сказанные холодным, безучастным тоном ужасные слова каждый раз хотелось забыть, но не получалось. — Тогда перестань заниматься неблагодарной работой и построй себе дом, которым будешь распоряжаться. Кавех сам виноват, что не понимает все языки мира. Древние, забытые, новые. Особенно этот — особенный Хайтамовский диалект. Он, вообще-то, сказал: «Я согласен. Давай переставим. Только не злись и не уходи». Словарь, лежащий на столе, не помог бы. Какой-то очередной потрепанный разговорник для народа, о котором стерлись даже легенды. Поэтому Кавех не понял. Поэтому снова выдохнул так резко и громко, будто пропустил удар в живот. Поэтому опять ушел, не хлопнув дверью. — Я знаю, что ты там. Вернись. Страницы оказались неожиданно тяжелыми, а обложка книги — вылитой из свинца. Встать, подойти и задержать было так просто, но обстоятельства не позволяли. Лишь после нескольких минут звенящей тишины Аль-Хайтам неловко глянул в сторону двери. Закрыта. Коридор пуст. Он всегда уходит именно так. Оставляя за собой полупустое, но будто бы отчасти заполненное пространство: сам сдвинься с места и посмотри, к чему все привело. Волноваться было бы не о чем, будь этот случай единичным исключением в их идиллии. Но, если задуматься, придется поставить еще несколько огромных стеллажей и до отказа заполнить их тетрадями с пересказом их бестолковых ссор. Никогда не было важных или серьезных. Лишь сущие мелочи, приводящие к тому, чего оба так старательно и неумело пытались избегать. Волноваться было бы не о чем, будь они в состоянии спокойно обсудить разногласия. Тогда не понадобилось бы ни одного стеллажа, ни одной полки, ни одной тетради и даже страницы. Их отношения далеки от сожительских или поверхностных. Полуночные разговоры можно назвать товарищескими, долгие взгляды и мимолетные прикосновения с натяжкой можно посчитать дружескими. Редкие импульсивные поцелуи — нельзя. Тем более — обыкновенными соседскими. И даже эти моменты тонули под толщей недосказанности и недопониманий. Уже через секунду ничего как бы и не происходило, и вообще уже поздно, пора спать, завтра вставать рано, спокойной ночи. Так и с конфликтами. Пара часов, и я дома, пойдем ужинать? А тогда, когда стоило бы обсудить все в мирной обстановке, снова поздно и пора спать. Спать, не смыкая глаз до рассвета и пения надоедливых птичек, в звонких нотах которых слышатся осуждение и едкая насмешка. Оба идиоты, сами виноваты. Конечно Аль-Хайтам пойдет искать его, если не явится до темноты. Есть несколько мест, где Кавех может быть. Медленно и тщательно осмотрит их, нарочно оттягивая время и совершенно ненарочно обходя то единственное место, где почему-то каждый раз находил его. Барная стойка, третий стул слева. Тот, который еще забавно шатается от малейшего движения. В таком состоянии и не поговорить толком. В едва различимом мычании не разобрать слов. Утром — ничего не было. Это только приснилось, после выпивки всякое бывает, все в порядке. Опять. Выходит, что вся вселенная против окончания холодной войны под крышей их дома. Вечно что-то мешает, а недомолвки копятся и копятся в одной братской могиле. Сегодняшние, вчерашние, позавчерашние и завтрашние. Каждая известна в деталях, но все равно забыта и закопана. Если бы Аль-Хайтам молча согласился, было бы намного проще. Теперь дверь хлопнула, но от сквозняка и резкого движения. Возвращается Кавех по обыкновению всегда тише, чем сбегает с поля брани. Чтобы удобнее было делать вид, будто ничего не произошло. Ваза передвинута туда, где была с самого начала. В дальний конец комнаты, рядом с аляпистой картиной и каким-то растением в горшке, которое на хранение когда-то, еще мелким ростком, передал Тигнари. Словарь, нетронутый, так и лежит на краю большого стола. Написанная неизвестным языком книга так же покоится на коленях уснувшего Аль-Хайтама. Та же страница, но вверх тормашками, — особенности письма этого народа? — а краешек нервно небрежно подогнут. Присутствие Кавеха остро ощущается сквозь сон, но теперь невыносимо тяжелы веки, а свинцом налиты судорожно подрагивающие ресницы. Хочется открыть глаза, громко и решительно извиниться, наконец нормально поговорить безо всяких двусмысленностей и тормозов, но темнота не отпускает. — Я этого не хотел. Но мне не жаль, — у Кавеха тоже есть свой особый язык. В общих чертах, он извинился и извинил Хайтама, просто перепутал несколько слов. Забрал книгу, заботливо вложил листочек-закладку и отложил на стол. Аккуратно, не разбудив, толкнул, укладывая на диван. Буркнул при этом что-то про боль в спине, но во сне трудно уловить весь смысл. Еще долго и монотонно рассказывал что-то про несчастную невиноватую вазу, про общую упертость и даже смеялся. И ничего не поможет больше, кроме этого голоса и этих вяло поглаживающих по спине рук. Совсем даже не теплых и не мягких. Грубых, с затвердевшими от работы мозолями, зато его. Временная панацея. От проблем и от ссор эфемерное освобождение. Все станет хорошо, если они передумают быть упертыми и принципиальными. Все намного проще, если есть если.