Взрыв

У Грома перед взором глаза Прокопенко. У Грома под веками взрыв динамита. Гром не может дышать. Он надеется, что гарь выжгла ему лёгкие, но холодный сырой воздух дарит мучительное подтверждение обратного. Ливень тарабанит по крыше кузова, и если Бог смилостивится, вместо воды с неба рухнет кислота. Проест холодный металл машины, а затем разъест кожу, разорвёт мышцы и сухожилия, сожжёт кости. Игорь сейчас мечтает об этом больше всего, но, к сожалению, Богу плевать, Игорь вообще не уверен, что он есть. Если бы был, допустил бы того, чтобы лучший человек, которого он знал, погиб так? В домашней одежде, весь мокрый от напряжения, подорванный на динамите. Глядящий на него с этой пронзительной добротой. Господи, с такой добротой… Судорогой сводит руку в кулак. Сквозь пелену дождя приближается размытый силуэт. Слишком светлый для такой темени. Для этого мира. Дубин садится перед ним на корточки, и это единственный человек, которого Гром сейчас может видеть. Хочет. Второго разорвало взрывом пару минут назад, а третью он не хочет даже подпускать. Игорь знает, что это отвратительно, что Юля хотела как лучше, что хотела помочь ему, но именно её поступок стал катализатором катастрофы. Он говорит себе, что она старалась всех спасти, что он не злится. Враньё. Он злится. Но виновник тут только один. И Гром жалеет, что на него не упала колонна, что его не забили насмерть в цирке, что его не задело динамитом. Что не подорвало той игрушкой на крыше ресторана. Что не убило на той базе Анубиса в далёких девяностых. — Игорь. Если Дима скажет ему соболезнования, Игорь сломает ему нос, он в этом абсолютно уверен. Но Дима то ли понимает это сам, то ли чувствует, но говорит то, что ему хочется слышать больше всего: — Я узнал, кто за этим стоит. Напарник. Игорь кивает быстро и рывком поднимается. В служебной машине тепло и тихо, Игорь тупо смотрит перед собой и не видит дороги. Видит только дядю Федю. Видит только отца. Их глаза, когда они смотрели на него за секунду до смерти. Игорь не слышит дождя по стеклам, не слышит глухие отзвуки дороги и рев двигателя, Дима, на удивление, ведёт быстро и немного резковато. Игорю плевать. У Игоря в ушах звон от взрыва, от выстрела. У Игоря горит правая ладонь: ладонь, которой он поднял трубку. Которой он украл пулю у отца. Его, наверное, прямо сейчас разорвёт на куски. — Останови, — буркает он Дубину. Вываливается из машины, содрогаясь, блюёт в мусорку. Блюёт до желчи, до болезненных судорог в боках и жжения в желудке. Он бы разбил себе голову о мокрый камень мусорки, он хотел бы, чтобы прямо сейчас разочаровавшиеся фанаты нашли его и отпинали ногами по животу и спине. Дима протягивает ему бутылку воды, и Гром снова кивает. Выдувает её в один залп, выбрасывая смятый пластик на заднее сиденье. — Дай план психушки. Дубин без нравоучений и вопросов указывает рукой назад. Игорь копается в его рюкзаке, собирая сложенные листы. Дима всё так же молчит, и Гром ему за это безмерно благодарен. Он на самом деле при всей своей честности и некотором геройстве очень понимающий, чуйка у него на высшем уровне работает. Не даром лучшая ищейка в отделе, как называл его… Называл. Игорь сглатывает, водя взглядом по четким линиям чертежей. Если бы… Нет. Игорь делал свою работу. Он делает свою работу. Это его долг. Привычные каракули на парадной, квартира пустая и тёмная. Как до Юли. Было бы проще, если бы Разумовский сжёг его ещё год назад из своих пушек. Кожанка, кепка. Гром чувствует себя, как в броне. Он пойдет до конца, чего бы ему это не стоило. Чем бы это не обернулось, он сожмёт пальцы на шее Олега. В конце концов, хуже уже не будет. — Арендуем лодку, — рассуждает Дима, легко опираясь на стол и всматриваясь в план. — Но там скорее всего маяки. Надо будет издалека скорость для лодки рассчитать, а значит нужен мощный мотор. Как пробираться мимо охраны? — Вот так, — Гром затягивает потуже бинты на руках. В глазах Димы наконец-то просыпаются задатки осуждения. — Это не шумная тюрьма, Игорь, — качает он головой. — Наследим. — Есть варианты получше, лейтенант? — цедит Гром, угрожающе двинувшись. — Ты хочешь драки. Сначала ты хочешь подраться, и только потом — добраться до Разумовского. — Замолчи… — Боль не спасёт тебя от чувства вины. Дима режет его без ножа, Гром чувствует, как каждое его слово вонзается в чувствительное нутро сквозь трещины в броне. И эта боль слепит. — Хватит, — громче произносит он. — Олег активировал динамиты, не ты, — напарник держится твёрдо, не отступает, даже когда Гром сам чувствует, как дико на него смотрит. — Ты бы не успел спасти его, Фёдор Иванович изначально был обречё… — Заткнись! — рявкнет Игорь и пришпиливает его к стене за грудки, рычит сквозь стиснутые зубы. — Замолчи, Дубин. Мне не нужны твои сраные психологические сеансы, мне нужны Разумовский и Волков. Я доберусь до них с тобой или без тебя, тебе ясно?! Дубин совершенно неожиданно бьёт его кулаком в живот. Недостаточно сильно, чтобы это могло стать поражающим ударом, но достаточно, чтобы у Грома сорвало крышу. Он ревёт зверем и швыряет Диму через стол. Тот пытается подняться, но Игорь кидается сверху, прикладывает затылком о пол ещё и ещё… Чтобы замолчал, чтобы не смел произносить, чтобы… Он сталкивается взглядом с Димой, крепко вцепившись в его плечи. У Дубина зелёные глаза: ясные, светлые. Как у настоящих рыцарей в детских книжках, Гром никогда их не читал, но уверен, что они выглядели в точности, как Дима. Потому что Дима — тот самый хороший полицейский, правильный с головы до ног, милосердный, но имеющий стальной стержень внутри. Нерушимый оплот морали и стойкости, всегда верящий в выход. В отделе его все, на самом деле, очень любят и ценят. Да и Игорь. Тоже. У Грома перед взором глаза Дубина-Прокопенко-отца-Юли-Волкова. Грому очень плохо, его накрывает ощущение, что взорвётся сейчас и он сам. — Игорь… В этом слове всё: и «полегчало?», и «чем тебе помочь?», и «мне очень жаль», и «я понимаю», и много-много-много чего ещё. Какофония этих понятий мешается в ушах со взрывом динамита, выстрелом пистолета и шумом дождя. Игорь глохнет, и его начинает остро потряхивать. Было бы славно, если бы Дима задушил его. Вместо оглушительного воя — сиплый длинный выдох. Колени ноют от твердого пола, Гром это чувствует, как сквозь вату, и надеется, что не отсидел Димины ноги до онемения, а сам валится вперёд, стискивая челюсти. Упирается предплечьем резко в пол где-то рядом с ухом и думает, что никогда не выглядел так жалко, как сейчас. — Игорь, — повторяет Дима, и майор снова смотрит на него. В глазах унизительно щиплет. У Дубина очень мягкие губы. Это первая мысль, которая настигает Грома, когда он прижимается к ним в смазанном поцелуе. Дима под ним ошарашенно замирает, сквозь закрытые веки чувствуется его удивлённый взгляд, но Игорю не то чтобы плевать, скорее перед внутренним взоров комнату разрывает огнём, немного не до этого. Наверное, у него крыша поехала. Гром отлипает от губ, прижимаясь к чужому лбу. Перекатывается по Диминому лицу, как мячик, который Игорь вертит в руках во время чтения дел. От этого сравнения хочется глупо гоготнуть, но майор приказывает себе не делать этого. Единственное, на что он сейчас способен. В остальном собственное тело сегодня его впервые подводит начиная от скорости реакции и заканчивая колом в штанах, который Дима наверняка ощущает бедром. Блядство. — Игорь. — Замолчи. Что-то внутри с оглушительным треском щёлкает. Неожиданно даже для самого себя Игорь целует Диму ещё. И ещё, и ещё. Напарник позволяет ему проскользнуть языком внутрь, провести по мягкой нижней губе. Гром прижимается к нему, и у него в голове наконец-то абсолютная пустота. Привычное «думай» не только не работает, но просто не может сформироваться как мысль. Член тянет непривычно сильным возбуждением. Игорь теряется от этого ощущения, от ощущения чужих губ, податливых и нужных, снимает с Димы запотевшие и мешающиеся очки. Его отрезвляет прикосновение к паху. Ровно на страшную секунду, которая включает аналитический ум и приводит к ужасу от ситуации. Майор распахивает глаза отстраняясь, но именно в этот момент Дубин сжимает руку на выпирающей ткани джинс. Гром со свистом выдыхает, смотрит ему в глаза. У Димы взгляд тёмный и тягуче-внимательный, такой, какого Игорь не видел. Он вообще не представлял, что Дима может смотреть ТАК. Он пытается вдохнуть, выдавить из себя что-нибудь, его выворачивает от невыносимого ощущения, что ситуация улетает из-под контроля, съезжает, как поезд с рельс. Дубин обрывает эту судорожную попытку оправдаться поцелуем, Гром чувствует себя загнанным в угол зверем, мечущимся в потерянности. Страх, что если он не сбежит прямо сейчас, то уничтожит и Диму, и себя, сжимает ледяными пальцами, вступая в контраст с горячими руками напарника на животе, на бугре джинс. Грома ведёт, он как сквозь воду слышит звук бряцающей пряжки ремня. Мотает головой, сжимает Диму в руках крепко, наверняка до боли. Ему кажется, что возможно наркоманы во время ломки именно так себя и чувствуют. Судорожно зацеловывает чужие губы без остановки, не давая Диме даже отдышаться. Дубин крепко обхватывает ноющий член ладонью, и Игорь охает, крупно вздрагивая. Мажет губами по шее, целует в хаотичном ритме в разных направлениях, подрагивая с каждым движением руки. — Дим… Дима… — хрипит Гром, бодаясь в его скулу лбом. Он чувствует себя так, будто заперт в собственном теле в собственных ощущениях, не может ни отодвинуться, ни толкнуться. И слава богу, если бы он ещё… У Грома от удовольствия выдохи и вдохи с трудом проталкиваются через трахею. Под веками взрываются тысячи динамитов, разрываются сотни пуль. Несколько десятков глаз смешиваются в бешеном темпе, и на высокой ноте пищит в ушах. Кружится голова. Дима дрочит ему невыносимо, с какой-то идеальной скоростью и углом. До пронзительного сладко, Игорь не может сдержать вздохов на грани тихих стонов. Разрывается, растекается по полу, просачиваясь в каждую щель паркета. В низу живота большим комом разрастается приятное напряжение, майор дышит громче, чаще, толкаясь пару раз бёдрами, чувствуя себя до отвратительного унизительно, но в то же время невероятно хорошо. Возможно прямо сейчас он умрёт в этой тёмной квартире, вместе с Димой на этом холодном полу. Гром взрывается с протяжным хриплым стоном, липко выплёскиваясь в Димин кулак. Пару секунд дышит и тяжело валится рядом, закрывая лицо локтем. В голове — гулкая пустота, в ушах — закладывающая тишина. Игорь, наверное, оглох или умер. Тяжесть осознания наползает на него многотонной волной, накрывает, придавливая к полу. Они с Димой… Они. Ошибка? Случайность? Что это было? Это могло тягаться с сексом с Юлей, и Грому от этого… Блять. Юля. Господи, Юля. Какой ужас, какой кошмар… Чёрт… Гром сжимает зубами куртку и тяжело вздыхает. Его размазало по паркету, и он даже не может ничего сломать. — Игорь, — слышит он с неожиданным ужасом голос Димы. Тихий, хрипловатый. — Найдётся футболка переодеться? Точно… Гром же прям на него… Игорь ощущает себя как с похмелья, плохо соображающим, столкнувшимся один на один с жёсткими последствиями угара. — Да, — сипит и прокашливается. — Да, сейчас. Колени подгибаются в послеоргазменной неге, ремень снова звякает, и этот звук гвоздём стыда забивается в голову. Игорь торопливо застёгивает ширинку, просовывает непослушными руками язычок в отверстие и затягивает потуже. Достаёт из шкафа приличную на вид и чистую футболку, кидает куда-то в сторону Димы. Он не может повернуться, ему не хватает смелости посмотреть Дубину в глаза после этого. Игорь всё же пересиливает себя. Его больше не кроет, у него в башке убийственная гладь, но ощущается это до боли отвратительно. Игорю кажется, он уничтожил всё одновременно тысячу раз во всех направлениях и упал в какую-то яму. Собственные эмоции проплывают мимо: непомерное чувство вины перед Юлей, липкий стыд перед Димой, притупившаяся чёрная ненависть к Волкову и Разумовскому. Но Игорь всё же пересиливает себя. У Грома под веками темнота. У Грома перед глазами Дима в его футболке. Гром знает. Это ещё обернётся против него, но пока что он думает. Думает о том, как добраться до Разумовского.