Клочок крыла

Серое небо не движется. Огромные тучи заполонили каждый его километр, уплотняясь запахами гари, жженой плоти и чудовищными криками, что слышатся с каждой стороны, будто бы из-под толщи воды. Небо безрадостно. Безразлично. Оно могло бы звать его, обещая умиротворение и благополучие, солнечные лучи, окрашивающие бледную кожу в золото, детский смех и свежие фиалковые дыни. Но оно молчит, поджав свои стальные губы. В этом есть свой смысл. Он доходит маленькими шажками ребенка, хлюпая промокшими от луж ботиночками. Или это очередное завывание падшего и треск огня, поглощающего все, что только может быть им обласканным? Сейчас, ведя бессмысленные переглядки с небом, хочется, чтобы до его пят дотянулись алые языки, но как назло, они, как и небо, его не трогают. В четкости линий, темных переливах и желтых искрах, прилетающих от догорающей повозки, он угадывает то, чего от него хотят добиться, и отвергает эти догадки. Они укладываются перышками на сердце, чтобы позже открыть зияющие дыры, которые будут кровоточить до конца нескончаемых дней. Или же пока его не убьют. Не так важно: свои или чужие. Они придут по его душу и лучше бы раньше, чем боль на предплечье утихнет, а шрам затянется. Кожа смимикрирует, становясь уже вовсе и не его, а он будет продолжать носить прежнюю оболочку. Кем же тогда он будет? Какое же небо все-таки четкое… Прямо за раненную руку его хватают, протаскивая по земле вперед. За ворот кимоно забилась новая порция пыли и грязи. С ними наверняка пепел, сажа и капли крови. Но он не сопротивляется — волочится. Не видит смысла пытаться что-либо делать. Даже голову не поворачивает. Все кончено.

❥｡⁠｡｡ᕗ

По коридорам туда-сюда снуют ученики. Их мантии развеваются от скорости передвижения, запоздало принося воздух к лицу. Запахи духов мешаются с холодом, успевшим поселиться в Академии за несколько дней выходных. Лениво проследив за перекрывшей обзор шляпой младшекурсника, Куникудзуши возвращается к своему занятию: сверлению взглядом парня, что отвечал с тем же энтузиазмом. Не выдержав, тот смущенно улыбается, но не говорит и слова, прижимая к себе учебники. Разделяют их небольшой коридорчик и студенты, пытающиеся попасть в свою аудиторию. В чем суть этого действа, Куникудзуши уже и не знает: просто повелось так, что с недавно попавшим к ним юношей они разговаривают взглядами и неловкими отворотами головы то одного, то другого. Чаще отворачивался сам Куникудзуши, не привыкший к такому количеству внимания к своей персоне, предпочитающей уединение, как и не привыкший на парах пялиться на светлые хвосты парней. С приходом опоздавшего профессора их курс входит в аудиторию, рассаживаясь на свои места. Быстро проверив время и убедившись, что до начала занятия еще есть несколько минут, Куникудзуши достает магическую палочку с брелоком-котиком и тихо-тихо шепчет заклинание. Однако оказывается услышанным: блондин, которому и адресовано заклинание, поворачивается в его сторону, приподнимая брови. Прямо перед ним появляется листок с фразой: «И долго еще наши взгляды будут ходить на свидания без нас?» И правда, слишком долго продолжается это странное явление, которое они никак не могут закончить, просто поговорив. И сидят в разных концах аудитории, словно сторонясь друг друга. Блондин приподнимает записку, пробегая глазами, а после тихо смеется в кулак. Ответом служит отрицательное мотание головой. Открыв тетрадь, тот вырывает листочек и чиркает надпись, а после сворачивает комочком и кидает. Он не долетает, но Куникудзуши с помощью все той же магии подтягивает его к себе, разворачивая. «После пары.» Спиной Куникудзуши чувствует, что за ними наблюдают однокурсники. Очевидно считая идиотами по меньшей мере. Так завязалось их знакомство. На следующей паре они сидели уже вместе, записывая конспект. Почерк у Кадзухи каллиграфичный, витиеватый. В нем проглядываются нотки аристократичности и строгости, коим учили самого Куникудзуши. Но, кажется, понимания того, что пишет, у Кадзухи нет. Как выяснилось, он имеет проблемы с усваиванием материала, преподаваемого в Академии, так как сильно отстает от программы, большую часть жизни проведя на домашнем обучении. — Моя мама была магом, — говорит Кадзуха, когда они выполняют домашнее задание в библиотеке. — А отец — кузнецом. Я не интересовался ни магией, ни кузнечным делом, но мне нравилось тестировать клинки. Магией я начал заниматься только благодаря старшему брату. Он ею увлекается. — У меня мать сражается на передовой. Сколько себя помню — всегда пропадала в боях, — делится Куникудзуши, переворачивая страницу книги. — И меня поэтому сдала сюда. Не то чтобы меня не интересовало колдовство… Но посвятить всю жизнь войне я бы не хотел. Рассуждения эти несколько наивны: каждый знает, что дорога из Академии прямиком на фронт: целительство, инженерия или бои — не так важно. Мало кому удается после завершения обучения скрыться от руководства и самостоятельно выбрать себе судьбу. Куникудзуши даже не лелеет надежды, что не почувствует запаха трупов через несколько лет, когда закончится война. Будущее, связанное с ней, кажется далеким, но на деле еще ближе, чем можно предположить: уже завтрашний день имеет вероятность окраситься в грязно-алый.

— Архонты, двигайся! Не время! — кричат над ухом, сдавливая руку. Чужая ладонь легла точно на рану, случайно разрывая плоть грубой хваткой. В голосе можно различить знакомые нотки. Они тревожат сознание множащимися колокольчиками, мигают перед глазами голубыми светлячками.

Хочется выкрикнуть «оставь меня!», но фраза остается в зубах противной карамелью.

Татарасуна расположена не так далеко от поглощенного жаром смерти Наруками. Доплыть до нее врагу не составит никаких проблем, но уже полгода стоит подозрительное затишье. Всех приплывающих отстреливают еще на границе, а защитный барьер готов поджарить неугодных. Остров обособился, ожидая подставы в любой момент. Состояние Сангономии, Сэйрая и Цуруми неизвестны. Связи не поддерживаются, опасаясь выхода на военные тайны и не зная от кого ожидать предательства. В общей сложности за десятилетия войны были повержены многие города в других регионах. Неспособные к объединению против врага, разрозненные государства выбрали отбиваться самим. Хотя перед закрытием границ Инадзумы ходил слушок, что Ли Юэ и Сумеру создали альянс. У самой Инадзумы огромные потери: Энканомия целиком ушла под воду, а полгода назад Наруками встретил врага, что обернулось тысячами беженцев, голодом на других островах и высокой смертностью. Многие погибли в том сражении и многие поступили в Академию в поисках крова и пропитания. Откуда прибыли вампиры неизвестно, однако многие веруют, что это одно из наказаний Селестии, ниспосланное на непослушный люд. — Я бы предложил сбежать, но не буду, — усмехается Кадзуха, записывая в тетрадь цитату из книги. — Да было бы куда, — комментирует Куникудзуши, откидываясь на спинку стула. — Думаю, нас отправят на Наруками. Ответом служит молчание. Голубые глаза замечают, как дрожат пальцы Кадзухи, нервно перелистывая страницу, хотя он еще не успел закончить предложение. За обрывком слова следуют три точки и закрытые скобки. Правая рука укутана нежными кольцами бинтов: от ногтей и до локтя. Куникудзуши не спрашивает — знает, что это больная тема, и догадывается откуда скрытая травма. Часть, состоящая из любопытства и назойливости, хочет снять аккуратный бант, завязанный на запястье, и узнать, какого рода ранение, но не возникает, сдерживаемая нормами поведения. Если Кадзуха захочет — сам покажет. Общий язык и интересы нашлись быстро: любовь к чтению, тишине и покою и обоюдная ненависть к вампирам. Они нечасто говорят на эту тему, предпочитая нечто более позитивное, словно пытаясь ухватиться за мирную жизнь и вдохнуть чистый воздух. В один из дней они сидели на лавочке, смотря на тучи, поглотившие небо, на листья, кружащиеся в вихре ветра, и украдкой, почти незаметно и ненавязчиво, друг на друга. — Не думаешь, что это легкомысленно? — шепчет одними губами Куникудзуши, задрав голову выше. Он опирается ладонями о лавочку и выгибается грудью навстречу открытой части неба. — О чем ты? — Кадзуха непонимающе хлопает ресницами. Они кажутся серыми в тени, в тонких волосках играют блики, приковывающие взгляд. — Да так, ни о чем, — хмыкает Куникудзуши, улыбаясь. Его ноги светлые-светлые, ничуть не загоревшие: на Татарасуне солнечный свет не пробивался сквозь одеяло из дыма несколько лет. Стоит повернуться, как он замечает, что кусок тьмы захватывает Кадзуху. Парящая в воздухе Академия своими изгибами преломляет то немногое, что доходит до земли обычных жителей. Очень ироничным кажется, что друга она так нагло присвоила себе. Куникудзуши не верит в архонтову помощь, как не верит и в приметы, но наблюдая это удивительное явление, ему хочется взмолиться, чтобы это не стало вещим знаком, говорящим о скорой разлуке, а в худшем случае — о кончине. Они расположились на лавочке возле дома Куникудзуши. Небольшого и почти заброшенного. Кажется, что с него уже сыпется черепица, разбиваясь градом о каменную выкладку. Из-под крыши, будто бы не случайно, выплывает нечто. Маленькое и продолговатое. Оно движется по воздуху рыбкой, игриво махая хвостом и не оборачиваясь на зрителей. Движется по диагонали, спадая на землю. Куникудзуши был готов поверить в новый вид чешуйчатых, покоряющих сушу, пока не пригляделся: на камне лежало ничто иное, как оторванный кусок птичьего крыла. Потрепанный и кровавый, он смог совершить последний пируэт, прежде чем стать навеки забытым. Голова повернулась сама собой в сторону щели между деревянной стеной и крышей, где мелькнула темная шерстка и пристыженный взгляд. — Иди сюда! Нечего прятаться! — требует Куникудзуши, призывая свою метлу, чтобы подлететь. Между балками ожидаемо прячется маленькое существо, коего принято называть фамильяром. Котенок довольно облизывается вблизи туши птицы. Его явно не интересовала возможная пища — только удовлетворение жажды охоты и своего животного начала. Как бы далеко он ни сидел, хозяйские руки вытаскивают на свет, рассматривая красные кляксы на шерсти. С разочарованный стоном Куникудзуши спускается, скидывая котенка на землю. Тот мельком оборачивается на него, а после идет вперед, к Кадзухе. Темный носик обнюхивает штанину и притирается. — Ну и куда ты? Не марай ему одежду, паршивец, — шипит Куникудзуши, отнимая Скарамяу от щиколоток друга. — Извини, мне жаль. Если хочешь — я постираю… Кадзуха, все в порядке? Однако тот сидит, неестественно вперив взгляд вперед. Алые глаза скрываются за челкой. Куникудзуши замечает, как двигаются ноздри в судорожных вдохах, и аккуратно откидывает Скарамяу подальше, пододвигаясь к Кадзухе. — У тебя аллергия? — неуверенно спрашивает, не зная, как помочь и как поступить. — Нет, — Кадзуха выдавливает из себя ответ, отодвигаясь. Голой рукой он сжимает другую, да так, что сдвигаются бинты. — Мне плохо от вида крови. — Понял, тогда я отойду, чтобы помыть Скарамяу, ты не упадешь в обморок? — предлагает решение Куникудзуши и улавливает слабый кивок, прежде чем подхватить котенка на руки и забежать в дом.

Его удалось поставить на ноги и заставить бежать. Ноги заплетаются, одна из них — заполненная свинцом железная бочка, у которой двигается только ступня, и то — неведомым чудом.

Он понятия не имеет куда они бегут. Одинаковые пейзажи не кончаются, грязь скатывается по спине, выпадая с одежды, а вся дрянь, что находится в воздухе, покрывает легкие и рот тонким слоем, что с каждым вздохом утолщается. За эти несколько часов они стали напоминать пораженные табаком органы, только вот сигары он никогда не пробовал. Языком не получается даже слизнуть то, что покрывает нежные стенки: слюна исчезла, словно похороненная под погребальной землей.

Он тоже хочет оказаться там. Почувствовать, как рассыпчатый холод катится по бедрам, как жизнь покидает тело и все исчезает во тьме. Как разочарованный в работе художник в истерике выплескивает воду на гуашь, размазывает кисточкой, а после щедро капает черной краски.

Но ощущает, что тело — все еще его, что его тащат, пытаясь спасти. И только длинный светлый хвост хлещет по лицу. Всего один человек, — а может уже и не, — сохранил надежду выбраться. На деле же преодолевая вход в фальшивую реальность, которая будет давить на разум своими сбоями и кривыми пейзажами.

❥｡⁠｡｡ᕗ

— Итак, ты не умеешь летать. — Не умею. Кадзуха выжидающе уставился на Куникудзуши, что ходит вокруг неровным квадратом. После занятий они пошли во двор, где устроили небольшой пикник с занятыми у библиотеки книгами и бутербродами из столовой. Кроме них сидели и другие студенты, вышедшие подышать свежим воздухом и отдохнуть от нагнетающих стен Академии. — И метлы у тебя нет. — И метлы у меня нет, — подтверждает Кадзуха, уплетая бутерброд. — Будешь значит учиться, — утверждает Куникудзуши, призывая свою метлу. Он терпеливо ждет, пока последний кусок исчезнет у Кадзухи во рту и тот поднимется с места. — Как сидеть тебе объяснять не надо — уже хорошо. Владение полетами на метле — основа среди основ обучения магов. Каждый чуть ли не с детства овладевает этим навыком, отчего на него тратятся от силы два курса в среднем звене: мало тех, кто не желает иметь возможность коснуться облаков, и Куникудзуши определенно не из них. Еще лет в пять ему подарили маленькую метлу, длиной всего в метр, но всем сердцем он ей гордился, сохранив и до нынешнего времени, как дань памяти. Сев ближе к концу, Куникудзуши освободил место впереди себя для Кадзухи. Тот неуверенно оперся руками о метлу, обеспокоенно оглядываясь назад. — Я не уверен, что смогу… — начинает он, но Куникудзуши перебивает, укладывая ладони прямо между его бедрами и руками. — Это не настолько сложно. Азы, Кадзуха, азы, — почти пропевает. — Я начну. Метла поднялась на полметра, и их ноги перестали касаться газона. Чувствуя себя полностью в своей стезе, Куникудузши подтягивает ступни, закидывая их за основу и скрещивая. Кадзуха не выглядит столь же расслабленным — боязливо обхватывает стержень пальцами и глядит вниз. — Я не буду тебе мешать. Твоя задача — направить силы в полет и удержать нас в воздухе. Пока это делаю я, — сообщает, разглядывая согнувшуюся фигуру. Стресса в ней сейчас даже больше, чем когда они летали вниз, в город. — Кадзуха-а, не трясись, а действуй. Слабый всполох чужой энергии Куникудзуши чувствует на кончиках пальцев и укладывает их на широкие плечи, еле заметно гладя. Тонкая рубашка просвечивает кожу, и он уверен, что Кадзуха чувствует щекотные прикосновения, словно падение лепестков сакуры. Воздух вокруг них спокоен и плавен, он поддерживает их нежностью сладкой ваты, готовый в любой момент подхватить и сжать в липкости сахара. Поддаваясь его ласковым прикосновениям к голым икрам, Куникудзуши жмется к спине Кадзухи, слыша, как замирает его дыхание, а тело вздрагивает. Хочется приложить пальчики к губам, чтобы почувствовать жар, которым пышет его организм, дыхание перенять на физический уровень и долго-долго анализировать. — Успокоился? — усмехается Куникудзуши. Он уверен, что чужое сердце бьется сотнями молоточков, следующих ритму иностранных песен, но не от страха — от смущения, и он готов этому потворствовать, укладывая голову на плечо, прямо рядом с алеющим ухом. — Тогда летим. Удалось им сдвинуться всего на несколько жалких метров. Оба с маленького тычка Куникудзуши. Складывается впечатление, что Кадзуха абсолютно необучаем: никаких способностей к магии у него нет. И сколько бы Куникудзуши ни старался пробудить нечто, что могло бы раскрывать его как волшебника — у него не получалось. Кадзуха не может понять, что ему объясняют на занятиях, как не может и применить знания. Он запоминает закономерности, теорию и может рассказать ее на отлично, в какой-то степени лучше самого Куникудзуши, но магию нужно не знать, а чувствовать. Быть пропитанным ею с кончиков ногтей на ногах и до вершины треугольной шляпы. Все в руках должно быть подвижным, восприимчивым и осязаемым особым способом. И это недоступно Кадзухе. — Я считаю, что полеты на метле это девчачье занятие, — заявляет на обеде Итто, откусывая кусок от капусты. — Поэтому ты правильно делаешь, Кадзуха, что не летаешь на ней. Небольшая группа от курса собралась вместе, что случается не так часто, и Куникудзуши жалеет, что не упросил Кадзуху остаться в библиотеке. — Боюсь, это не то чтобы мой выбор, — отвечает тот, стоя прямо перед ним, игнорируя расстеленное на траве покрывало. Не обращая внимания на этот противный диалог, Куникудзуши демонстративно призывает метлу и усаживается на нее. На коленки кладет бенто. — Это ты типа бунтарствуешь? — хохочет Итто, но быстро сдувается, когда Кадзуха присаживается рядом с Куникудзуши. Немного косо, даже почти сваливается. — Хэй, я ведь только тебя похвалил! — Признайся: тебя просто метлы не удерживают, — ворчит Куникудзуши, делясь едой с проголодавшимся другом. Палочки Кадзухи тянутся к кусочкам мяса. — Или тебе стыдно, что именно ты комично на ней смотришься? Не по-мужски. — В том-то и дело, что мужик на метле выглядит как… Как кто? — застывает Итто, пытаясь подобрать подходящее сравнение. За ним наблюдают с некой усталостью и отчаянием. — Ну, я хотя бы не на земле ем, — заканчивает Куникудзуши, более не влезая в диалог с ним. Из коробки стремительно ускользает мясо, — одно из наименее доступных на Татарасуне продуктов — а все по вине прожорливого друга. В алых глазах горит искорка, а по губе катится капелька соуса, которую Куникудзуши стирает пальцем в момент очередного судорожного движения, что напоминает животные повадки. — Тихо ты, форму испачкаешь. Кадзуха поднимает пристыженный взгляд и неловко улыбается. Он приоткрывает рот, чтобы произнести извинения, но Куникудзуши слизывает капельку с пальца и пододвигает свой обед к нему. — Ешь, я не голоден, — врет он, оборачиваясь к болтающим о чепухе однокурсникам. То, что Кадзуха может недоедать — не новая информация и совсем не неожиданная. Несмотря на бесплатное трехразовое питание, предоставленное беженцам, многим недостает пищи. А с каждым днем порции все редеют. Богатый рацион могут себе предоставить только выходцы из знатных семей или дети, чьи родители отличились на войне. К своему счастью и горю, Куникудзуши попал разом в оба случая. И как он может отказать в помощи понравившемуся мальчику? Тем более, что безразличная мать появляется дома раз в год на жалкие несколько минут, чтобы проверить успеваемость и предоставить деньги на проживание. — Спасибо, Куни, — благодарность читается в каждом миллиметре симпатичного лица, однако сытости ни в одном из них нет, несмотря на опустевшую коробку. — Поблагодаришь на читательском вечере, — хмыкает Куникудзуши и складывает коробку в свою сумку. Читательский вечер — небольшая традиция. Дань спокойным денькам, когда они позволяют себе расслабиться, просто валяясь на кровати и зачитываясь доступной литературой. Предварительно, правда, необходимо предупредить декана и вписаться в список отсутствующих, заполняя причину и длительность отсутствия. В каком-то роде унизительная процедура, ведь никто из них давно не является ребенком — старшие курсы, как-никак, но волновало руководство далеко не благополучие учащихся, а исчезновение рабочих кадров. — Все взял? — уточняет Куникудзуши, кивая на дорожную сумку Кадзухи. Тот аккуратно пристраивал ее на метле, закрепляя клапанами. — Вроде, — неопределенно кивает Кадзуха и садится на метлу, не дожидаясь Куникудзуши. С тяжелым вздохом он пристраивается впереди. Вытянутый фонарь держится на крючкообразном конце, специально для него предназначенном. Оранжевый свет озаряет темень, стоящую на улице уже как час. На Татарасуне темнеет раньше — часов с пяти всю округу накрывает сумрак, делая полеты гораздо опаснее и частично препятствуя перелетам ведьм. Полуразрушенная взлетная вышка, однако, почти никогда не охраняется. Камни ее мяты, поросли мхом, узкая дорожка стесняет движения, а арка грозится обрушиться на головы студентам где-то далеко внизу. Куникудзуши все равно ее любит. Она — память о прошлых веках, когда на них еще не обрушилась напасть в лице желающих господствовать вампиров. Одинокая и непринужденная, ее уставшие плиты видны издалека — этим она чем-то напоминает самого Куникудзуши и совсем немножко — Кадзуху. Сошлись они на общем одиночестве, все-таки. Только прибывший Кадзуха, не сумевший и простейшего заклинания исполнить, отвернул от себя ищущих способных магов преподавателей. От людей тот старался держаться подальше, сливаясь с темнотой углов, будто это возможно со светлыми волосами и кожей. Это показалось Куникудзуши так похоже на него самого, что навязчивое желание познакомиться бродило по пятам голодным Скарамяу. Правда, причины их отчужденности, несомненно, были разными: Кадзуха не тянулся к общению, а общение у Куникудзуши исчезало сразу после первого диалога. — Приготовился? Летим, — щебечет Куникудзуши, поднимаясь в воздух. Кадзуха судорожно вздыхает, крепче хватаясь одной рукой за метлу, а другой за тонкую талию. Тихий смешок слетает с губ от чужого жеста. Метла режет пространство плавными линиями, освещая вычурные ворота Академии, которые быстро сменяются пустотой и видами на город снизу. Маленькие огоньки на стенах жилых домов и магазинчиков напоминают светлячков, хаотично разбросанных по всей земле. Для Куникудзуши их вид не является удивительным, но и спустя несколько лет радует придирчивый голубой глаз. С заворотами метла плавно спускается к дому Куникудзуши. Он предпочитает более быстрые и резкие передвижения, однако боится потерять и без того испуганного пассажира по пути. — На этом адовом транспорте стоит летать только лишь ради таких видов, — хмыкает на ухо Кадзуха, наклоняясь вперед, чтобы его лучше слышали. Куникудзуши спиной чувствует его значок Академии, прицепленный на мантию. — И ради объятий, не думаешь? — смеется он, сжимая ляжками руку Кадзухи. Флиртовать становится с каждым разом все более неловко, ведь дражайший друг не стремится выказывать ответную симпатию — смущается, скорее переводя тему. Не то чтобы Куникудзуши ожидал, что тот сразу ответит взаимностью… А нет, все же ожидал. И от этого еще больнее. — Возможно, — шепчет Кадзуха. Они затормаживают прямо у дверей, снимают сумку и отворяют ключом замок. Дом встречает их темнотой и довольным кошачьим мяуканьем. Заранее сбежавший в дом Скарамяу выходит их встречать, помахивая хвостом. В этот раз хотя бы чистый. — Привет, малыш, — здоровается Кадзуха, присаживаясь на корточки и протягивая руки к фамильяру. Тот обнюхивает ладони, а после быстро уходит, чтобы потереться о хозяйские ноги. — Какой грубиян у меня растет, — причитает Куникудзуши, поднимая Скарамяу за холку и заглядывая в глазки. — Спать на кухне будешь. Будучи прилежным домохозяином, Куникудзуши приглашает Кадзуху к столу, а сам уходит подготавливать ужин и закуски на предстоящий вечер. Тот настоятельно предлагает помочь, однако все равно оказывается вынужден остаться сидеть на стуле, тиская улегшегося прямо на столе Скарамяу.

Они смогли остановиться только на восточном побережье, которое не так сильно затронули вампиры. Вода отрезала пути, а причал находился в совершенно другой стороне. Бежать в эту сторону в здравом уме никто бы не стал, а враг не успел добраться, увлеченный центром Наруками.

Томо позволяет себе скинуть его тело на песок, заваливаясь рядом. Находясь вблизи воды, пить не хочется, даже глядя, как тот набирает ее в ладони, почти захлебываясь от обилия. По грязному лицу размазывается сажа, а вместе с ним и по рукам, из которых тот пьет.

Не моргая, он пялится на это зрелище, не зная стоит ли говорить об этом нюансе, однако это уже ничего не изменит.

— Ты ранен? — спрашивает Томо, наконец отрываясь от воды. По подбородку текут капли.

Едва качая головой, он отворачивается к небу с разводами молний.

— Что ж, — проговаривает Томо, по-свойски пожимая плечами. Следом за его словами идет нещадный удар, приходящийся прямо в скулу. Голова отлетает, падая на песок, а изо рта с кашлем выходит черная кровь. — Тогда какого черта? — шипит тот, хватая за волосы.

Найти ответа не получается, а челюсть немеет, двигаясь со скрипом. Что он может сказать? Соврать, что не мог подняться, когда повозка перевернулась? Что не мог прийти в себя? Или сказать честно, разбив чужие старания, что не хочет жить, после того как стал монстром?

Он продолжает молчать, вперившись взглядом в каменную породу. Мысль, вдруг всплывшая в уставшем сознании, заставляет приподняться и оглядеть Томо. К своему ужасу, встречает он не привычный блеск фиолетовой радужки, а густой алый оттенок.

Ночь — самое страшное время суток, которого ожидают с настороженностью: завешивают двери тяжелым деревянным навесом, окна закрывают металлическими шторами, проверяя, чтобы надежно скрывали. К наступлению девяти люди тушат факелы и фонарики, закрывают заборчики на навесные замки и оставляют заряженное ружье у кровати. Тихонько откинув от себя одеяло, Кадзуха поднимается с кровати и на носочках ступает на пол, с которого за ним уже наблюдает фамильяр, сверкая фиолетовыми глазами. Тот старался не выпускать его из вида весь вечер, ходя по пятам и ожидая подставы. Он не паниковал и не терся вокруг хозяина с целью передать, что гость для них опасен — нет, выжидал и следил. Это не первый вечер чтения и не первая слежка. Скарамяу успел запомнить, что гость не вредит хозяину, но с радостью ловит любую живность, которую может встретить в городе. До этого Кадзуха промышлял отловом крыс на территории Академии, еле сводя концы с концами. Существ, пропажи которых никто и не заметит, было критически мало: оторванный кусок земли с бедным пропитанием не оставлял места прибытию новых жертв. А за этим последовал страшный голод. Нужно было найти путь вниз, где определенно должна водиться мелочь, как белки, птицы и кролики. Метла не поддавалась контролю, а развитие магических сил остановилось сразу после одного злосчастного укуса. Выходом стал Куникудзуши, посматривавший на него во время занятий. Сперва Кадзуха не понял такого интереса к себе. Мысли червяками обгладывали мозг, уверяя, что тот догадался и лишь ищет подтверждения. Догадался, что в их Академии самый настоящий вампир. Только вот никаких доказательств этой теории нет. Однако ни с кем не было таких больших проблем, как с навязчивым Куникудзуши, составляющим компанию в любое время суток, но именно он предоставил путь к городу. Совесть гложет, когда вспоминается, что Кадзуха фактически использовал человека, что считает его другом и даже больше. Он не глуп и прекрасно замечает все намеки и подкаты, слышит, как влюбленно бьется маленькое сердечко, моля о взаимности. Куникудзуши симпатичен, с ним интересно проводить время и приятно принимать заботу, однако Кадзуха не тот, кто должен с ним быть. Стоит только тому узнать, что он из себя представляет… Как любые чувства исчезнут из тоненького тельца, что сегодня прижималось к нему в объятьях. Открывая защелку на двери в дом, Кадзуха выходит. Куникудзуши, вопреки общей панике, не стремился обеспечивать безопасность дома, слишком уверенный в своих силах. Или не желающий спастись. Склонившись, Кадзуха бесшумно рыщет по улицам в поисках своей жертвы, что находится достаточно быстро: несчастный мышонок, подергивая носиком, выглянул из кустов, и на этом же был схвачен. Сочувствие к мелким существам давно покинуло тело, требующее незамедлительного удовлетворения потребностей. С каждой новой тушей все человеческое словно покидало тело, пока не остался лишь привычный ритуал действий: свернуть шею крохе, смотря, как опадает голова, а после впиться зубами ради пары капель крови, которых не хватит и на несколько дней спокойствия. Взгляд все чаще падает на тонкую шею друга, ходящего рядышком. Клыки чешутся до боли, а руки с трудом остаются на месте, сдерживаемые, чтобы не сжать мягкую кожу, под которой течет кровь, что не удастся заменить и на одну десятую чертовой сотней мышат, но Кадзуха постарается, ведь… В какой-то мере, совсем маленькой, даже незаметной, он отвечает Куникудзуши взаимностью. Второй жертвой становится белка, хруст чьей шеи раздается в тишине, способный привлечь нежелательное внимание. К счастью, жители слишком боятся проверять, что происходит на их улочках. Короткий грязный мех забивается в рот, мешая потреблению пищи, однако Кадзуха готов потерпеть, вытягивая из тельца последнее живое, что в нем осталось. И мышонка, и белку он закапывает подальше от домиков, отмывается от красных пятен в бочке с водой и спешит домой, закрывая дверь на щеколду под внимательным взглядом Скарамяу. На кровати все в том же положении сладко сопит Куникудзуши, завернувшись в одеяло. В одно на двоих, кстати. Еще одна уловка, чтобы быть ближе друг с другом, и Кадзуха ведется, залезая в кровать и прижимаясь торсом к чужой спине, а рукой обхватывая талию. После охоты всегда хочется нежной близости, напоминающей исповедь у священника, обещающего прощения всех грехов. Легкий сладостный запах забивает ноздри, и Кадзуха к нему прислушивается, прикасаясь к хрупкому плечу губами, готовый провалиться в сон.

Перебирая ногами, они шли, прячась в раздробленных туннелях Наруками, оказавшимися как никогда кстати. Путь к Рито закрыт, и корабли оттуда не пойдут: известно как день. Оставалось бродить в поисках хоть какого-нибудь транспорта.

Надежды, что они могут спастись, нет: он не понимал к чему эти усилия, если путь в человеческие поселения им закрыт. Все, что у них осталось — фамилия и крупинки уцелевшей внешности. Они оголодали, не имея доступа к новому рациону из нежелания поддаваться низменным потребностям.

Думать, что сейчас бы хотелось подцепить животное и впиться в артерию, — отвратительно. Его воротило каждую секунду, а болезненно выросшие клыки от безысходности втыкались в запястье, глуша желание. Собственная кровь не насыщала, а раны исчезали за считанные часы.

В дороге он сорвался, увидев глупое существо, посмевшее показаться на глаза. Крепкая рука брата не смогла его остановить, и с нечеловеческой скоростью тело метнулось в сторону дерева, раскрывая пасть, что с остервенением сомкнулась на туше, дробя зубами маленькие кости, а из ран выплескивая еду.

В этот момент он не узнавал себя: видел пространство, замечал как движется, однако осознание доходило с сильным опозданием. Почти разрывая нечто с сероватой шерсткой, он не мог напиться и наесться. В рот попадали кости, хрящи, маленькие лапки и органы. Отвратительная каша из частей организма ощущалась как лучшее блюдо, что он пробовал за свои последние двадцать лет аристократической жизни. Глотал и давился, но продолжал в себя впихивать шматки плоти, ведь в каждом из них мог различить вкус крови.

В конечном итоге настали дни экзаменов, после которых должны принять решение об отчислении лишних ртов. Их Кадзуха ждал с нетерпением и легким страхом, прекрасно зная, что за дверями Академии ему ничего не светит. Едва ли кто-то найдет для него работу, а если и найдет — бывший аристократ не приспособлен к труду, а значит и выгонят его за считанные часы. Куникудзуши, напротив, выглядит расслабленным, повторяя материал и практикуясь в магии. Для отличника вроде него подобные экзамены — лишь еще один способ убедиться в своей силе и знаниях. — Я могу тебе помочь с владением магии, — сообщает тот на обеде. Удобно устроившись на метле прямо с ногами — в позе лотоса, Куникудзуши кусал домашний бутерброд. С магией его и гравитация не волновала. Кадзухе же приходится моститься, чтобы случайно не упасть. — И как? — Он приподнимает брови, воспринимая утверждение скептически. — Твоя задача — оставить дверь приоткрытой. Совсем чуть-чуть, чтобы мне через щель видно было. Я оставлю Скарамяу в кабинете, через него смогу услышать задание, — рассуждает Куникудзуши. — И сделаю то, что надо. Остальное на тебе: актерская игра и только. — Понял. Только тебя исключат, если что-то пойдет не так, — напоминает Кадзуха, готовый отказаться от этой затеи. Ни к чему рисковать собственным положением ради помощи. Как говорят в Снежной: «оказывать медвежью услугу». — Я сам хочу этого, — парирует тот, поправляя волосы и как-то даже смущенно поглядывая. — Я все равно не считаю это хорошей идеей, — мотает головой Кадзуха, уже зная, что от него не отстанут с предложением. День наступает незаметно и сопровождается дрожью в коленках. Когда он представлял свое исключение, словно осмеливался прыгнуть со скалы. Необдуманно и глупо, неизвестно и слишком привлекательно. Стоя под дверью и перекатывая ступню одной ноги с пятки на носок и обратно, Кадзуха не мог не думать о предстоящем. По сути, все, что нужно — сделает даже не он, а Куникудзуши. Он не знает как удалось Куникудзуши, идущему третьим, незаметно пропустить своевольного фамильяра в аудиторию, как не знает о том, где темный кошак смог спрятаться, оставшись незаметным. Зато видел уверенную походку тонких ног, вышагивающих на каблуках, как по подиуму, с высоко поднятой головой. На выходе Куникудзуши тихонько шепчет ему на ухо, что миссия проходит успешно. Энтузиазма на миловидном лице не занимать: почему-то тот в себе не сомневается и на дольку лимона, отдаваясь авантюре с головой. Почти в самом конце идет Кадзуха, успевший семьдесят раз пожалеть, мысленно отговорить друга, уйти из Академии с гордо вздернутым носом и высказаться особенным диалектом далекой страны. Дверь смотрит на него с некой угрозой, выпуская очередного студента, после которого наступает очередь идти. Однако по пути к ней за руку Кадзуху хватают, насильно разворачивая, чтобы запечатлеть невинный поцелуй на щеке, а после подталкивают обратно к двери. От этого вина гложет еще сильнее, однако реального времени на самобичевание не остается. Оставив приличную щель, Кадзуха входит в аудиторию. Усталые лица смотрят с безразличием, указывая на стопку из билетов. Берется первый попавшийся. Первые два вопроса касаются теории, с которой Кадзуха знаком, а потому дает краткие, но понятные ответы, получая кивки. — Создайте модель Оробаси с помощью магии, — читает он вслух третье задание, которое подслушивает наглый кот, подергивая ушками. Неловко достав из-под мантии палочку, которая бывает полезной раз в год, а то и меньше, он замахивается, имитируя губами чтение заклинания. С небольшим запозданием напротив появляется объемное изображение змеи. Кажется, из учебника истории. — Следующее, — командует проверяющая, записывая балл в табель. — Создайте мишень и поразите ее с помощью элементальной атаки. Обдумывая свой пафосный уход, Кадзуха выглядел немного более уверенным. В голове мелькнула идея оставить все как есть и довольствоваться набранными баллами, но что-то подсказывает, что без этого задания он не наберет на злосчастный зачет, и все старания пойдут коту под хвост. Почти буквально. Сделав несколько шагов в сторону, Кадзуха все так же бубнит себе под нос, ворочая палочкой в воздухе, надеясь, что выглядит убедительно. Примерно как-то так обычно делал Куникудзуши, правда тот это совершал с легкостью вспорхнувшей бабочки и изяществом странствующего ветра. На первый раз появилась мишень, полностью копирующая ту, что стоит во дворе, на площадке, отведенной для лучников. А после от палочки появляется ленивый электро-шарик, небрежно скользящий к соломе, покрытой старой тканью. Ее же и поджигающий. Все созданное исчезает, напоминая рухнувшую горсть песка. — Зачет, — сообщают ему, делая пометки, — но в следующий раз не бубните, а говорите четко, молодой человек. Стоит ли упоминать, что Кадзуха не особо стремился запоминать заклинания? — Ты молодец! — хвалит на выходе Куникудзуши, стремясь заключить его в объятия. Чувствуя себя в них неуверенно, Кадзуха аккуратно располагает ладони на чужой спине и утыкается носом в темную макушку. — Это тебе спасибо, Куни. За этой сценой наблюдают оставшиеся студенты, вперив заинтересованные взгляды, однако никак не комментируют ни жульничество, ни то, что видят. Повезло, что дежурящие у аудитории ушли вовремя.

Смотреть на Томо после прошлого инцидента — страшно. Неправильное молчание между ними становится все гуще и плотнее, перекрывая пути для дыхания. Он отказывает себе в лишнем глотке воздуха, чтобы не издавать звуков, не привлекать внимание.

От себя тошнит. Выблевывая труп животного на ближайшем берегу, вызвав рвоту пальцами, он не мог перестать плакать, представляя себя чудовищем. В кромке воды отражалось его измазанное в грязи и крови лицо, такое похожее на него, но отчего-то чуждое, будто его занял кто-то другой. Просочился через раны и захватил тело. Только лицо все еще принадлежит ему, как и волосы.

Старая кровь смывается морской водой, скрывая от взора алых глаз собственное изображение в коричнево-малиновом оттенке.

Шагая по подземным путям, пока еще не захваченным, Кадзуха осматривает темную пещеру с голубой травой. Она выглядит иллюзорной и неестественной, а ведь раньше он никогда ее не замечал.

Выползая на свет, он застывает в удивлении. У заброшенного сломанного корабля цветут десятки кровоцветов, хищно распустив лепестки. Они сообщают о смертях, что произошли, напевая ничуть не сожалеющие песни. Кровоцветы воинственны и горды, им нет дела до былых печалей: умерев однажды в пылу битвы, души возродились, готовые стать проводниками к победе человечества.

Томо стоит позади, никак его не останавливая, когда он присаживается возле одного. Заглядывает в распустившийся бутон, рассматривая тычинки с пыльниками. Рука сама тянется, прежде чем он осознает, что делает. Ладонь безжалостно хватает цветок, сминая красноту пальцами.

Кожу незамедлительно обжигает, кажется, плавя.

В истерике он откидывает растение, тряся рукой, на которой появляются страшные ожоги в местах соприкосновения.

Он надеялся не подтвердить и так известный факт, надеялся, что кровоцвет смилостивится и не отреагирует на вампирскую кожу, но реальность лишь еще раз подтвердила, что все происходящее — не его галлюцинация.

— Ты еще бы его съесть попытался, глупый, — шипит брат, отводя его к воде, чтобы промыть рану.

Отметить завершение одного из экзаменов решено у Куникудзуши дома. Скупались еда и напитки, и с самого вечера хозяин дома стоял у плиты, напевая бывшие популярными песни, виляя бедрами в такт. Вокалист из него оказался так себе, но Кадзуха решает его поддержать, подпевая. Рядышком на полу чавкает кормом Скарамяу. Взгляд то и дело спускается к ляжкам, не скрытым короткими домашними шортами, что носились на ночевках перманентно. И у Куникудзуши отлично получалось привлекать внимание, о чем Кадзуха тактично предпочитал молчать, все еще уверенный, что чужая симпатия хрупка и ранима. В светлую голову закрадывались мысли, что возможно… Что-то и могло бы быть? Учитывая чужие упрямство и настойчивость, однако рисковать своим положением Кадзуха пока не готов. — Знаешь, мне позавчера матушка рассказывала, что на поле боя встретила вампира, — начинает Куникудзуши, помешивая в кастрюле суп. — С ее слов, он был странным. — О чем ты? — напрягаясь, спрашивает Кадзуха, однако придает тону невозмутимости. Только не… — Говорил, что не хочет с ней сражаться, и тоже против вампиров. А у самого весь рот в крови, — рассказывает тот, не оборачиваясь. — Мать тогда на секунду засомневалась: видела, что тот сородичей убивал. Даже не сразу поняла, что не человек. И я вот думаю: а что, если тот вампир правда хотел помочь? — Что с ним стало? — его резко замутило, а пространство закружилось перед глазами. Он хочет верить, что это ошибка и он неправильно понял, перепутал. — Зарубили, — ведет плечом Куникудзуши. Если бы мог, Кадзуха бы разрыдался прямо там, однако продолжил держаться, схватившись рукой за край стола, болезненно вдавливая ногти в скатерть, накинутую на дерево. Он знал, что брат умрет на войне, знал и все равно отпустил. Молчание затягивается, а короткий взгляд голубых глаз напоминает лишний раз, где он находится. — Я закончил, — сообщает Куникудзуши, накладывая в тарелки суп и рис. Фартук вешается на стену, и тот осторожным шагом проходит к столу, садясь напротив. — Приятного аппетита, Кадзуха. — Приятного. Заедая горечь рисом, он мысленно оплакивает потерю, хотя небольшая надежда еще плавает, хватая ртом воздух, что стремительно заканчивается. Изображать безразличие дается с трудом, и только проглотив очередную ложку вкусного ужина, он поднимает взгляд на задумчивого Куникудзуши, что положил голову на руки, смотря, как Кадзуха ест. — Куникудзуши? — Да? — спрашивает тот, немного отпрянув. — Извини, рассуждения не покидают голову.

— Хэй, постойте! — кричит брат, потянув его за руку. Спустя неделю блужданий им удалось найти собирающуюся отплыть группку людей. Лодка совсем маленькая, людей достаточно, все они в обносках и с небольшим припасом еды кружат вокруг, пытаясь скорее отплыть.

— Не подходи! — выкрикивают ему в ответ, еще быстрее собираясь. — Мест нет!

— Пожалуйста, возьмите моего брата, — добегают они до них, останавливаясь в нескольких метрах, чтобы не спугнуть. — Он не займет много.

— Сам не поплывешь? — уточняет старик, чуть выйдя вперед. Замыленный взгляд осматривает их, успевших привести себя в порядок и вымыться. На руке Кадзухи кусок ткани, снятый с трупа, перекрывает ожог.

Он не понимает, почему выжить должен именно он, если тянется к существованию именно Томо. Но знает, что сопротивляться и требовать бесполезно: перепалка ни к чему не приведет.

— Нет, — заверяет тот, склоняясь в поклоне. — Прошу вас.

— Ну хорошо, — соглашается старик, игнорируя негодующую толпу. Они видят в них врагов, что неудивительно.

— Кадзуха, слушай внимательно, — требует Томо, отводя его в сторону, чтобы не подслушивали. — Они наверняка поплывут на Татарасуну. Не будь глупцом и выживи. Это только сейчас тебе кажется, что все бессмысленно, однако это не так. Ты еще можешь прожить счастливую жизнь, понял меня?

— Я предпочел бы остаться тут, — высказывается он, прижимаясь в объятьях к брату, сдерживая болезненные слезы.

— Извини, меня не волнует, что бы ты предпочел, — комментирует Томо, сжимая его плечи в руках.

— Спасибо за ужин, — благодарит Кадзуха, поднимаясь из-за стола. Он обещал, что сможет быть счастлив. Оплакать брата, если тот правда мертв, успеет позже. — Почитаем? — предлагает Куникудзуши, беря его за руку и уводя в комнату. Устраиваются они на кровати, рядом друг с другом, чтобы удобно читать книгу, вытащенную из закромов комнаты. Соприкасаются через тонкую рубашку, которую даже ночами Кадзуха не снимает; перенимают друг у друга крохи тепла и млеют от чужой близости. Маленькая лампа светит с тумбочки, давая глазам разглядеть буковки. — Ты же не читаешь, — замечает Куникудзуши, поворачиваясь к Кадзухе. Он не может сосредоточиться на тексте, возвращаясь мыслями к сообщенной информации о некоем вампире. Тревога не желает покидать организм, плетя клубки из страхов. — Неправда, — хмыкает Кадзуха, щипая чужую ляжку, на которой моментально розовеет пятно. Со смехом Куникудзуши приподнимается, устраиваясь сверху на его бедрах. На губах хитрая улыбка, а глаза блестят концентрацией игривости и хитрости. Склонившись вперед, тот почти касается чужих губ. — Врунишка. Большой-большой врунишка, — ласково шепчет, опираясь руками на грудь, внимательно следя глазами за изменениями в чужих эмоциях. Кадзуха тяжело дышит от близости мягких ягодиц к собственному паху. То, как ведет себя Куникудзуши, мягко говоря, бесстыдно и пошло, но его тянет поддаться ведьмовским чарам, которыми будто пропитан его друг. — И с чего же ты решил, что я врунишка? — улыбается Кадзуха, переворачивая их. Только встает так, чтобы показать свое господство: упирается руками по обе стороны головы Куникудзуши. Его темные волосы растрепались, придавая лицу девичьего очарования. Макияж немного смазался, а взгляд шальной-шальной, как у бродячих гадалок, готовых облапошить любого дурака за пару тысяч моры. — Да ты и сам догадаться можешь, — протягивая руку, тот ведет кончиками пальцев по скуле, заправляя белобрысую прядь за ухо, а после скользит к шее. Другую ладонь укладывает на щеку, притягивая его лицо к себе. Кадзуха не сопротивляется минутному желанию, примыкая к мягким губам с поцелуем, нежно их сминая своими. Он чувствует довольную улыбку и как тело Куникудзуши прижимается ближе, сокращая расстояние до минимума. Тихо смеясь, Куникудзуши извивается, приоткрывая уста, которые облизывает язык Кадзухи, прежде чем проникнуть внутрь. Страсть понемногу захватывает разум, оставляя желание и легкую тоску в груди. Прислушиваясь к своим порывам, Кадзуха запрокидывает голову Куникудзуши и скользит губами по подбородку. От него — по шее, где оставляет засосы, несильно прикусывает кожу. Его рот ищет вену, останавливаясь на ней и одаривая особенно нежными ласками, буквально посасывая сквозь кожу. Вздыхая, Куникудзуши наслаждается прикосновениями и зарывается рукой в растрепанные светлые волосы. — Я знаю, что ты вампир. Фраза заставляет упасть и разбиться все, что составляет внутренний мир Кадзухи. От прежнего возбуждения не остается абсолютно ничего — балом правит паника, не поддаться которой невозможно. Она пробирается по переплетениям костей, поражая нервную систему, опустошая разум. Ее сети пульсируют дрожью в теле, передавая лишь один сигнал: «бежать». Резко оторвавшись от тонкой шеи, покрытой пятнами, он окидывает испуганным взглядом распластавшегося на кровати Куникудзуши, теряясь всего на мгновение, а после выбегает из комнаты. Скарамяу путается в ногах, будто пытаясь успокоить Кадзуху, но он перестает трезво оценивать ситуацию, хватаясь пальцами за крючок на двери, не с первой попытки его открывая. — Кадзуха! — зовет Куникудзуши, и слышно, как тот встает с постели, натягивая одежду теплее. Да только не успевает добежать до выхода, как дверь перед ним с грубым ударом закрывается. Ему конец. Теперь точно. Он надеется затеряться в темноте, найти безопасное место и… И что? Выбраться с острова он все равно не сможет, в Академии все еще числится, и если не вернуться в ближайшие несколько дней — организуют поисковую группу, что будет рыскать везде, где только можно, и особенно внизу. Неизвестно расскажет ли Куникудзуши кому-то о его секрете. Тот не выглядел озлобленным или обиженным, однако наводящие вопросы, задумчивый вид и попытка затащить в постель… Возможно, что тот лишь искал повод убить его, затупляя бдительность. И почему сразу не удалось заметить этих звоночков? Потому что Куникудзуши симпатичный? Потому что ему, ранее не вступавшему в романтические отношения из сохранения чести и достоинства перед неизвестной будущей супругой, было приятно получать знаки внимания? Потому что Куникудзуши ему нравился? К огромному несчастью, тот оказался слишком внимательным и умным. И это привело к продиранию через кусты и заросшие дорожки прямиком в лес. Что-то подсказывает, что там его будут искать в первую очередь. Слишком соблазнительное место, однако в нем есть реальная возможность скрыться. Ни о каком использовании преимуществ вампиров и речи не идет: ослабший от голода организм, на тренировки которому не хватало времени и места, не способен и немного пренебречь человеческими рамками скорости. Голые ноги путаются в неровностях земли и почвы, покрываясь кровоточащими ранами, ветки хлещут по лицу, захватывая своими крюками рубашку и мешая передвижению. Если бы сердце билось — заходилось в истошном темпе, пугая возможностью в один момент остановиться. Сейчас Кадзуха бы не отказался от такого развития событий, принимая с благоговением и сущей благодарностью, что его страданиям пришло завершение. И не мучительное, как в случае с убийством вампиров магами, а сладостное, спокойное, умиротворяющее. Последний подарок архонтов. Кадзуха надеялся остановиться в середине леса, чтобы можно было и лучше спрятаться, и сбежать в случае обнаружения, однако потерялся в деревьях. До этого лес он не посещал и даже приблизительно не мог понять его размер: в испуге толком не осмотрел — сразу ломанулся, защищая свою жалкую жизнь, ради которой Томо зачем-то пожертвовал своей. Приблизительный план не увенчался успехом и, неверно поставив ногу, Кадзуха запнулся и свалился прямиком в овраг, повреждая ступню. Прострелившая ее боль не позволит идти — стало понятно сразу. Глаза застилает влага, медленно покатившаяся по исцарапанному лицу. Регенерация не может найти силы, чтобы залечить раны, а значит и волшебного исцеления не видать. Смотреть на онемевшую ногу, занявшую неестественное положение, физически больно, поэтому Кадзуха откидывается назад, готовый встретить старушку смерть в лице магов или людей. Ему жаль, что он подвел Томо. Лежа в земле, едва покрытой листьями деревьев, разгоряченная спина охлаждается, а за ней и разум. У него была возможность убить Куникудзуши — единственного знающего — или попытаться заговорить зубы, убедить в своей непричастности. Ничего из этого он не сделал, сведя все, чего он добился, к нулю за десяток минут. Он так боялся разоблачения, так ожидал его и готовился, что не смог ничего предпринять, кроме трусливого бегства. На Наруками остаться должен был точно не Томо. Не его добродушная улыбка и жажда жизни должны были завянуть в ворохе огня и пепла. Не он должен был оказаться среди врагов, борясь за идеалы и свое существование… — Ну и что это было? Перед глазами появляются юношеские ноги, глухо стукаясь о землю, а голубые глаза смотрят осуждающе. В них не мелькает сочувствие — раздражение и запрятанный страх. Рядом стоит метла, на которой Куникудзуши и добрался до него, очевидно. Сначала хочется спросить «как», а потом ответ приходит в голову сам: за ним следили с высоты птичьего полета, летая выше крон деревьев. Иронично, что мышонком в этот раз стал именно Кадзуха. — Я все больше убеждаюсь, что ты тот еще глупец, Кадзуха, — продолжает отчитывать Куникудзуши, скидывая с плеч накинутую перед вылетом мантию. Она соскальзывает с тонкого тела прямо на колени Кадзухе, причиняя дискомфорт, однако другу все равно. Он выглядит разгневанным и будучи таким все равно умудряется с изяществом снять с себя верхнюю одежду. Уверенно усаживаясь на чужой живот, Куникудзуши наклоняется, подставляя свою шею и хватая начавшего сопротивляться Кадзуху за волосы. Он догадался, чего тот хочет добиться, но не уверен, что готов пить человеческую кровь. Не после месяцев воздержания и питья животной. Однако предложение выглядит чертовски заманчиво. Давит на приобретенную сущность, вынуждая оскалиться ноющими зубами, пытаясь сдержаться. — Я не спрашивал хочешь ли ты этого. Ты сделаешь это, — твердит Куникудзуши, отбиваясь от рук, что, кажется, даже не стремятся остановить, а нервно двигаются ради вида. — Кадзу. Неожиданно для себя в том числе, он впивается зубами в вену, еле избегая желания проткнуть ее насквозь. Куникудзуши сдавленно охает от боли, прежде чем заставить себя расслабиться и устроиться поудобнее. Наверняка боль страшная, но тот терпит, добровольно отдаваясь в его руки. Кровь Куникудзуши слаще самых дорогих фиалковых дынь, живительнее воды и вкуснее любого блюда. Она заполняет рот пьянящим элексиром, в моменте думается, что становится легче, а голова, пребывавшая в беспорядке, находит наконец свое спокойствие. Кадзухе безмерно жаль Куникудзуши, что снова пошел на глупости ради него, и он корит себя за его использование, жадно слизывая капли с раны. Он не понимает, что тот нашел в нем, если смог влюбиться. Разве Кадзуха заслуживает этого? От шеи Куникудзуши приходится буквально оттаскивать. Кровь действует хуже, чем тяжелейшая дурь, какую только знало человечество. И Кадзуха с ужасом осознает, что только что попробовал ее, обрекая себя на зависимость. — Тебе лучше? — уточняет Куникудзуши, слабо хлопая ресницами. В сознании он держится неизвестно за счет чего, и Кадзухе стыдно видеть его таким. Уставшим, болезненным и требующим заботы. Возможно, самое время ему включиться в их маленькую игру? Это меньшее, что он может сделать, но если получится хоть как-то отплатить за чужую доброту… Кадзуха сделает все возможное. — Все хорошо, Куни, — сообщает он, укладывая чужую голову себе на плечо. — Мне жаль. — Знаю, — хмыкает, зарываясь носом в ворот рубашки. — После такого ты обязан мне признаться в чувствах и сделать предложение, — его слова неразборчивые и тихие, но Кадзухе удается понять их смысл. Смешок пробирается наружу. До чего же упорный влюбленный маг. — Обязательно.