На грани

      Уильям плохо понимает, что происходит.       Он чувствует, как потерялся во времени и пространстве, забылся о том, где сейчас находится и едва ли может вспомнить какой сейчас год. Уильям из последних сил напрягает закипающие мозги, почти слышит, как в голове упорно скрипят шестерёнки, а затем со вздохом опускает голову и прячет лицо в собственных ладонях.       Нет, не может.       Состояние ужасное, так сильно плохо Уильям себя не чувствовал уже давно (а может и вовсе никогда). Такое ощущение, словно он не спал целую вечность, поэтому голова совсем не соображает, тело штормит во все стороны, а всё вокруг кажется каким-то не таким. Диковинным и ненастоящим, словно он находится во сне, в настолько правдоподобном, но не достаточно, чтобы принять его за реальность. И даже на пьяную, совсем не соображающую голову Уильям чётко осознаёт, что он не спит. Он в сознании. Он всё ещё жив.       Когда впервые началось такое состоянии сказать трудно даже на трезвую голову, поэтому Уильям решает не тратить последние силы на воспоминания и окончательно падает головой на стол, едва держа себя в сознании. Отправной точкой, кажись, стала смерть Кэссиди. Да-а, тогда-то и начались странности в его голове. Ну, в том, что первое время после тогосамогоинцидента Уильям перестал нормально есть и спать, у него случались нервные срывы и внезапные вспышки агрессии не было абсолютно ничего странного — он потерял ребёнка, разве это не нормальная реакция на собственное горе? Уильям тоже так считал. Какое-то время. А потом он начал испытывать садистские наклонности и наклонности к саморазрушению, но этот факт он тщательно скрывал. Руки так и чесались свернуть голову какому-нибудь малышу на улице или в пиццерии. Избить до полусмерти, размозжить ботинком детскую черепушку, втоптать в грязь и стереть с лица Земли эту никчёмную человеческую плоть. Но Уильям упорно держал себя в руках, оставляя кровавые фантазии — фантазиями. Отголоски здравого смысла шептали ему успокаивающие слова, заставляли держать самообладание. Уверяли, что рано или поздно он со всем справится.       Не справился.       Порезанных канцелярским ножом пальцев и потушенных о запястья сигарет становилось недостаточно. Ему хотелось большего. Хотелось чего-то, что навсегда заглушит его боль. Зашьёт шрам на сердце, залатает душу и исцелит его от душевных терзаний. Тогда он словно выпал из жизни на месяц, может на два, а может и на целый год. И в какой-то момент ему вдруг полегчало. В момент, когда на ладони краснел отпечаток от рукоятки ножа, а рубашку окропляли пятна чужой детской крови. Убийство тех двоих детей нахлынуло на Уильяма волной эйфории, заставляя тело бесконтрольно трястись от переизбытка чувств. Срывая с себя золотую маску, он разошёлся истерическим смехом. Смеялся так громко, что сорвал голос и сбил дыхание, но на душе в тот миг стало настолько приятно, что хотелось, чтобы эта ночь не заканчивалась никогда.       Но ночь закончилась, и наступил новый день, а Уильям вышел в свет с новыми силами, с чистой головой и новыми порезами и синяками на теле. Об их происхождении Уильям не знал и не хотел знать, потому что был твёрдо уверен, что с этого момента в его жизни наступит белая полоса. И так и случилось. Генри был безмерно рад, когда друга перестали мучить кошмары, бессонница отступила, и он начал высыпаться; когда вновь вернулся аппетит, хорошее настроение и смысл жизни. Генри был уверен, что делу помогли сеансы с психотерапевтом и курс антидепрессантов (Уильям абсолютно не помнил, чтобы он ходил к психотерапевту и принимал лекарства, но медицинские счета и пачка рецептов на медикаменты говорили об обратном), но спорить не стал. Пусть для Генри будет всё именно так, о его настоящей психотерапии ему знать не обязательно.       В какой-то момент в семье Афтонов действительно расцвели любовь и гармония, прямо как раньше. Но теми ли они были, как раньше? Фальшивые улыбки смазанными пятнами мельтешили у Уильяма перед глазами, так чертовски театрально, что хотелось блевать. Даже собственное отражение казалось ему чересчур вычурным и карикатурным, но не смел подавать виду, что что-то не так.       Всё же прекрасно, не так ли?       Конечно, всё отлично, всё просто замечательно!       Но счастье, пусть и фальшивое, длилось недолго — скончалась Бетти. Бетти, его маленькая принцесса, его любимая девочка, которую он с нетерпением ждал мертва. Он убил её. Она умерла от его рук. От его творения.       (Признаться честно, Уильям абсолютно не помнил, как создавал серию тех аниматроников и, уж тем более Бэйби, от чьей клешни скончалась его любимая дочь. Оставленные в том подвале чертежи и механизмы — единственное доказательство, что настоящую причину смерти Бетти он себе не выдумал)       Уильям Афтон снова был разбит.       Он чувствовал, как градус собственного сумасшествия рос с каждым днём его неподъёмного траура и нескончаемого горя. Он чувствовал, как больно колет где-то внутри от каждой мысли о его маленькой принцессе, которую он убил. Он чувствовал, как от сердца оторвали здоровенный кусок, ещё больше, чем после смерти Кэссиди. Он чувствовал, как дыра в груди, постепенно зарастающаяся, выросла тысячи раз и теперь она поглощает последние крупицы и без того хромающей критики и здравомыслия.       Он чувствовал. А чувствовать бы не хотелось вообще.       Не прошло и месяца после похорон Бетти как Клара наложила на себя руки (увидеть её повесившейся посреди гостиной — было последним, чего хотел Уильям, возвращаясь домой с работы). И вот Уильям остался один со своим последним сыном. А ведь именно из-за Майкла всё и началось. Если бы не его глупый розыгрыш…       Уильям срывался на нём ни раз, а затем срывался на себе за то, что посмел поднять руку на своего последнего, единственного сына. Каждый такой случай заканчивался посиделкой в гостиной: съёжавшийся Майк молча сидел на диване, абсолютно без движений, боясь даже подышать неправильно, а Уильям, шепчущий раскаяния и извинения, обрабатывал ссадины и синяки на теле младшего.       Он не имел права этого делать.       Также, как Майк не имел права забирать у него его Кэсси, но это ведь не оправдание его поступкам, верно?       Это был несчастный случай.       — Прости меня, Майки. Прости, я не хотел. Ты же знаешь, я не хотел, — с бледных щёк скатываются слёзы, а руки (которыми он только что выбивал дурь из своего сына) бесконтрольно трясутся, норовя выронить вымоченную в йоде ватку. — Мне очень жаль, Майк. Ты же знаешь, я тебя люблю…       Майк на это лишь угукает, едва кивнув головой. На отца он посмотреть не решается. Когда взрослый заканчивает с обработкой ран, Майк хватает свою футболку, снятую ранее, и спешит удалиться на второй этаж, запереться в комнате и отрезать себя от этого жестокого мира, в котором Уильям сходит с ума и находится на грани безумия.       Уильям провожает его тоскующим взглядом, понимая, что только рушит свою и без того поломанную семью (точнее то, что от неё осталось). У Уильяма остался только Майк, а он и его потерять норовит своим несдержанным поведением и приступами агрессии. Уильям сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, а губы крепко прикусывает. Он снова сорвался. Он не должен был этого делать. Не должен поддаваться соблазну ломать всё вокруг. Он и без того уже много что поломал, он не позволит себе сломать что-то ещё, но ему почему-то кажется, что следующее, что сломается от его рук — будет он сам.       Боль от закусанных губ не отрезвляет ни на грамм, поэтому он встаёт и направляется на кухню. Шатаясь подходит к столешнице и берёт в руки нож. Рассматривает вострое лезвие со всех сторон, словно диковинный экспонат в музее (словно не этим ножом он зарезал тех двоих крикливых детишек). Руки снова бесконтрольно трясутся, а желание воткнуть этот нож себе в живот возрастает так, что Уильям едва не осуществляет задуманное — как тут звонит телефон. Трель больно бьёт по нетрезвой голове, и без того жутко гудящей. Уильям идёт к телефону вместе с ножом. Нехотя поднимает трубку, желая засунуть её звонящему в задницу, бросает нож на комод и недовольно произносит: «Алло?».       — Уилл?       Злость и раздражение как рукой снимает, а сознание даже слегка трезвеет. Знакомый голос усладой прошёлся по ушам, угомонив надоедливую мигрень.       — Генри? Привет, я, эм, не ожидал, что ты позвонишь.       — Я тебя не разбудил? А то время уже позднее.       — Нет, что ты, я не спал.       Он вообще не спит — бессонница и кошмары не дают сомкнуть ему глаз.       — Это хорошо, — не хорошо. — Я, эм, чего звоню. Ты… ты в порядке, Уилл? Как себя чувствуешь?       — О, Хен, — Уильям старается усмехнуться, но смешок выходит настолько сдавленным и жалким, что становится противно от самого себя. — Я в норме, я… мне сегодня получше.       — Ты что, пил?       — Не-ет, я… — поняв, что пьяный голос ему не скрыть, Уильям решает сказать полуправду: — немного… Так, чтоб спалось получше.       — И как?       — Никак.       Генри на конце провода вздыхает, и на какое-то время между мужчинами повисает тишина. Уильям нервно крутит колечки спирального провода, мысленно считая секунды. Один, два, три, четыре, пять… В какой-то момент он сбивается со счёта, а Генри вдруг снова продолжает:       — Не думал всё же взять отпуск? Хотя бы на пару недель? У Майка каникулы — съездите куда-нибудь, развейтесь. Помнишь про парк аттракционов в Вегасе? Слышал, там недавно новые горки открыли, Майку точно понравится.       Ага, Бетти бы тоже там понравилось. Она обожала тамошние карусели с единорогами и ванильное мороженое вприкуску со сладкой ватой. А маленький Кэсси обожал выступления в цирке неподалёку, особенно фокусы. Тогда всё ещё было хорошо: все были живы, счастливы и здоровы. А сейчас они все мертвы, а оставшиеся в живых Уильям и Майк — сломаны и больны. И вряд ли когда-нибудь они смогут себя починить. Особенно Уильям, потому что сейчас он явно находится на грани, но упорно делает вид, что всё в порядке.       Уильям быстро стирает подступившие слёзы рукавом и старается придать голосу непримечательный тон.       — О, Хен, ты же знаешь, без меня у вас там такой кавардак будет. А разгребать тонну не разобранной бумажной волокиты по приходе как-то не особо хочется, хах, — он снова старается усмехнуться, но не сдерживает всхлип. Сделав вид, что он кашляет, он продолжает: — Спасибо за предложение, Хен, но я, наверное, лучше останусь. Отвлекусь от удручающих мыслей работой и всё пройдёт само собой.       Генри на той стороне вздыхает и делает вид, что не расслышал чужой всхлип. Уильям слышит, как тот нервно стучит пальцами о стол, о чём-то упорно раздумывая. Тишина длится нескончаемо долго, что Уильям даже успевает почувствовать, как его начинает клонить в сон. Отвлекаясь от мыслей, он проходится взглядом по поверхности комода, накрытой какой-то скатертью. Возле телефона лежат ручка, блокнот для записей и брошенный им на кануне нож. Уильям берёт в руки ручку и принимается листать страницы блокнота, которые все как назло оказываются исписанными.       — Ты же понимаешь, что самому тебе не справиться, Уилл? — вдруг подаёт голос Генри после минутной паузы, заставляя Уильяма вздрогнуть. — Тебе нужен отдых. Ты и так почти не спишь, а тут ещё работа… Уилл, мы справимся без тебя. Главное, чтобы ты отдохнул и привёл себя в чувства. А то до такого состояния упадёшь, что потом и тебя с петли придётся снимать, ты это понимаешь?       Уильям невольно усмехается словам Генри. За кого он его принимает?       — Хен, что ты такое говоришь? — он закрывает блокнот, не найдя в нём ни одной чистой страницы, и, придерживая трубку у уха плечом, расстёгивает пуговицу на рукаве рубашки. — Ты же знаешь, что я никогда этого с собой не сделаю, я тебе обещаю.       — А Гитлер обещал не оккупировать Чехословакию, — недовольно ворчит Генри. — Извини, Уилл, но я… — тяжёлый вздох, — я не могу тобой рисковать. Я… — он на секунду запинается, подбирая слова и стараясь успокоить внутреннюю тревогу, — я не прощу себя, если с тобой что-то случится. Я не могу тебя потерять, Уилл, ты это понимаешь?       Уильям кивает, но Генри этого не видит. Он опускает взгляд на своё запястье и рассматривает застаревшие вычурные шрамы. Затем проходится взглядом по ещё не сошедшим ссадинам и синякам (оставленные им же в порыве бесконтрольного гнева). Уильям щёлкает авторучкой и принимается писать какое-то слово на всё запястье.       — Я понимаю, Хен, — вздыхает Уильям. — Понимаю твои опасения, но я хочу чтобы ты верил мне.       — А я хочу, чтобы ты взял отпуск и отдохнул. И ещё я… я нашёл тебе психотерапевта, — на том конце провода Генри шуршит каким-то бумагами, вероятно, записным блокнотом. — Это в Сент-Джордже, здесь хороших специалистов я не нашёл, поэтому…       — Если хочешь сплавить меня в дурку — так и скажи, зачем ходить вокруг да около? — смеясь шутит Уильям, вырисовывая на запястье первые буквы. — Мне не нужен мозгоправ, Генри, я и сам справлюсь.       — Вижу, как ты справляешься. Медленно тонешь в пучине отчаяния и ходишь на краю пропасти в шаге от безумия. Уилл, пойми, это необходимо. Лечение необходимо, и тебе, и Майклу.       — Вот только Майклу не смей втюхивать этих шарлатанов. Напичкают нас какой-нибудь дрянью, а потом и вовсе от овощей не отличить будет. Ты этого хочешь?       — Я хочу, чтобы вы поправились. Я хочу, чтобы ты поправился, Уилл, — Генри на том конце провода тяжело вздыхает и, кажется, пальцами трёт уставшие веки. — Я хочу, чтобы ты выздоровел, начал нормально есть и спать, снова улыбался, чтобы ты снова был счастлив. Я хочу, чтобы мой Уилл снова стал прежним.       Уильям на мгновенье замирает с ручкой в воздухе. В какой-то момент все мысли из головы вдруг куда-то уходят, и Уильям сдавленно смеётся.       — Счастливым? Генри, а как… как в такой ситуации можно оставаться счастливым?       Генри на той стороне замолкает, явно не находя больше слов. Между ними снова замирает неловкая тишина, и нарушает её только тиканье массивных часов в коридоре. Уильям заканчивает свою работу и, отстранившись, смотрит на надпись на своём запястье:       

♡ ГЕНРИ ♡

      Вздыхая, он проводит по надписи подушечками пальцев, чуть стирая синие чернила и задевая застаревшие рубцы шрамов и вызывая этим действием неприятные ощущения (и доставая из глубин памяти неприятные воспоминания об инциденте с пружинами). Чувства к Генри Эмили не утихали ещё со времён студенчества, разве что за время «ушли в спячку» (вероятно, когда Уильям женился), а после смерти Клары они вновь пробудились, словно существование его супруги было злейшим заклятием. Но теперь Клары больше нет, заклятие снято, и Уильям снова чувствует, как в груди расцветает весна каждый раз, когда слышит голос Генри Эмили. Не то, чтобы он не любил свою жену, но она была хранительницей очага и матерью его детей, поэтому Уильям проявлялся к ней как минимум уважением (хотя бы за то, что она терпела его, а сможет это, вероятно, далеко не каждый). Единственные, кто мешают ему (вновь) быть с его Генри — это его супруга Долорес и их мерзкая дочурка Шарлотта Эмили. Убить бы её к чёрту. Уильям невольно расплывается в улыбке, когда представляет, как воткнёт нож в грудь этой маленькой дряни. Никогда она ему не нравилась, раз уж на то пошло. Уильяма всегда раздражала тенденция Чарли копировать своего отца, потому что Генри — неподражаем.       Никто никогда не сможет быть таким, как Генри Эмили: прекрасным, невероятным, потрясающим, талантливым и гениальным. Уильям любит его всего и хочет, чтобы он принадлежал только ему.       Только ему…       — Прости меня, Уилл, — вновь подаёт голос Генри, возвращая Уильяма в реальность. — Прости, я… наверное, мне не стоило этого делать и… говорить тебе это, я… я просто переживаю за тебя, ты же знаешь. Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то непоправимое.       — Всё будет в порядке, Хен, я благодарен тебе за заботу, — улыбается Уильям, щёлкая ручкой и перехватывая трубку телефона, что уже вот-вот соскользнёт с его плеча, в свободную руку. — Знаешь, я, пожалуй, подумаю над твоим предложением.       — Над каким именно?       — Над всеми. И над отпуском, и над мозгоправом.       — Психотерапевтом, — поправляет Генри.       — Спасибо за заботу, Хен. Я постараюсь с этим справиться.       — Ты сильный, Уилл, — говорит Генри, — ты очень сильный. Ты обязательно со всем справишься, и у вас с Майклом всё будет хорошо. И, Уилл, не забывай, что я всегда рядом, окей? Если что — звони мне, я приду, и мы всё обсудим вместе, договорились?       — Конечно. Спасибо тебе за всё, Генри, — «Я люблю тебя» — не договаривает Уильям, оставляя своё послание глубоко в мыслях.       — Я тебя тоже, Уилл. Передавай Майклу от меня привет. Доброй ночи, — вызов завершается, а Уильям взволнованно хмурится. Он что, сказал это вслух?       Он убирает трубку от уха и смотрит на неё какое-то время озадаченным взглядом, словно подозревая, что та неправильно искажала его слова. Или слова Генри. Или их обоих. Но сейчас это, впрочем, не важно. Уильям кладёт трубку на рычаг и смотрит на комод. Блокнот лежит на своём месте, как и ручка. Что? Уильям растерянно моргает, в тщетных попытках прояснить ясность ума, и нож тут же выпадает из его пальцев, громким звоном возвращая в реальность. Безумным взглядом он смотрит на образовавшуюся лужу крови, испачкавшая паркет, скатерть и фиолетовую рубашку (ту самую, в которой он убил тех двоих детей). Уильям зачарованно смотрит на вырезанную на запястье надпись и не сдерживает сумасшедший смешок.       Что ж, всё это начинает преобладать нездоровым оттенком проблемы. Плохо, очень плохо…       Уильям спешит убрать кровь, бросить рубашку со скатертью в стирку и переодеться. Порезы обрабатывать не стал, а лишь крепко забинтовал и заклеил пластырем. Главное, чтобы Майк об этом не узнал. И Генри, особенно Генри… Устранив все улики его мазохистских наклонностей, он выпивает воды, быстро умывается и ложится в постель. И в этот раз он засыпает крепким сном, без тревожных мыслей и кошмаров. Забывается всё: сегодняшняя стычка с Майклом и последующие извинения. Забывается разговор с Генри, внезапное признание в любви, которое вообще-то должно было оставаться в секрете, забываются вновь разгоревшиеся внутри чувства и тот факт, что телефон у них вообще-то сломан уже как дня два, но это уже не важно, потому что Уильям уже провалился в глубокий сон.       А дальше всё снова как в тумане. После смерти Кэссиди вся его жизнь проходит именно так: один сплошной туман, с какими-то обрывками событий, которые едва укрепляются в его памяти. Воспоминания нечёткие и обрывистые, Уильяму даже кажется, что это либо очередной сон, либо плод его навязчивых грёз и больных идей. Провалы в памяти беспокоят его давно, из-за них даже единственные клочки уцелевших воспоминаний тяжело собрать воедино в целую картинку. Он собирает их словно вычурную мозаику, а затем смотрит на получившийся результат и задаётся вопросом: а точно ли это не его фантазии, явно не блещущие особой адекватностью?       Уильям не вспоминает ни отпуска, ни походов к психотерапевту, ни самого Генри (что очень, очень огорчает). Зато помнит рутинную работу, бесконечную тревожность и море наркоты и алкоголя, которыми он безуспешно пытается глушить своё горе. Помнит бессонные ночи, в которые он просто пялится в потолок и раздумывает о том, за что с ним так обошлась судьба. Помнит смазливые лица каких-то детей (кажется, их было пять) и лицо Шарлотты, этой маленькой, мерзкой дряни. Он помнит, с каким упоением заталкивал трупы тех незнакомых детей в костюмы аниматроников и как перерезал горло этой сучке Шарлотте Эмили. Помнит, как смеялся во всю глотку, как наслаждался стынущей на руках чужой кровью, как кружилась голова от власти и бесконечного безумия, в чей круговорот его утянула судьба.       А затем он снова наносил себе увечья. Нарочно, ненарочно — плевать. Он засыпал абсолютно (или не очень) невредимым, а просыпался с новыми порезами и синяками. И это было прекрасно. Он смотрел на своё отражение в зеркале и не узнавал мужчину по ту сторону стекла. Бледный, сильно исхудавший он больше походил на ожившего трупа, чем на человека. Тёмные волосы поседели почти на полголовы, а под красными от наркоты и недосыпа глазами пролегли огромные, тёмные мешки. На худом теле красуются давно зажившие шрамы от пружин и свежие (или не очень) синяки и порезы, оставленные им самим. Зеленовато-фиолетовые пятна украшают каждую часть его тела: впалые грудь и живот, тощие руки и ноги, даже до спины умудрился добраться. И на всех этих местах, даже поверх синяков, не спеша заживают весьма глубокие порезы — буквы, составленные в одно единственное слово:

ГЕНРИ

      Генри Генри Генри Генри Генри Генри…       Генри Эмили в его жизни стало как-то чересчур много, не смотря на то, что воспоминаний с ним за последние месяцы у Уильяма практически нет. Он будто испарился из его жизни, исчез, растворился во тьме, словно больше не желая находиться рядом с этим безумным человеком, что уже окончательно сошёл с ума, стоит на грани безумия и ломает всё, что было ему дорого.       Он сломал всё, что только было возможно. Осталось доломать свою последнюю цель — себя.       Вот так он и оказался здесь — в тёмном, холодном гараже, совсем один. В тишине и полном одиночестве. Он, вроде как, должен был работать над каким-то аниматроником, о котором быстро забыл, как только первая капля алкоголя попала в его организм. Он думает. О чём именно, он не понимает, он просто думает о чём-то и глотает алкоголь.       С Генри он не виделся уже давно, вероятно, со дня смерти Шарлотты. О-о, бедный Генри, как его это травмировало… Некогда весёлый, общительный мужчина вдруг скаменился и запрятался куда-то глубоко в свой панцирь, не желая выходить наружу — в этот жестокий мир, в котором не стало его маленькой, прекрасной Шарлотты. И кто мог сотворить с ней такое? Кто мог сотворить такое со всеми этими детьми, бесследно пропавшими? На допросе в полицейском участке Уильям едва держался, чтобы не рассмеяться во весь голос. А смеяться хотелось жутко: до слёз, до боли в животе, до очередного приступа саморазрушения.       Но он сдержался. Едва ли.       Воспоминания минувших месяцев заставляют Уильяма пьяно рассмеяться, тихо, едва ли не вымученно. События последних месяцев смешались в голове беспорядочной кашей, потому он не в состоянии выстроить ни одну смысловую цепочку воедино, но это уже не важно, потому что всё это больше не имеет значения. Рука тянется за бутылкой виски, а когда нащупывает её, безвольно валяющуюся на верстаке, Уильям разочарованно осознаёт, что она пуста. Он выпил весь алкоголь и выкурил всю траву, что нашлись у него дома, поэтому в ход идёт тяжёлая артиллерия: Уильям открывает ящик и достаёт ложку, шприц и зиплок-пакетик с белым порошком. Из кармана вытаскивает увесистую зажигалку и бросает на стол к остальным вещам. Какое-то время смотрит на эти принадлежности для самоуничтожения мутным взглядом, чешет подбородок с недельной щетиной и тянется на другой конец верстака за канцелярским ножом. Затем смотрит на всё это ещё раз, упорно пытаясь решить, с чего лучше начать.       Не успевает он дотянуться до пакетика с наркотой, как сильно вздрагивает, когда на плечо ложится тяжёлая ладонь.       — Что ты делаешь? — ровным тоном интересуется Генри, не понятно откуда взявшийся в его доме. Его голос звучит пусто и абсолютно безжизненно, а сам он похож на призрака. Сникшийся, сгорбленный и словно неживой он больше походит на только что выбравшегося из могилы зомби. За это время он заметно похудел: знакомая рубашка в зелёную клетку весит на нём как на вешалке, а в огромном чёрном пальто он теперь практически утопает. Под глазами Генри залегли тёмные круги, а рыжие, некогда кудрявые волосы отросшими сосульками налезают на поблёкшие глаза. Когда-то они были ярко-ярко зелёными, но это было настолько давно, что оба успели запамятовать когда. После смерти Шарлотты? Нет, раньше. Но когда именно — мозг Уильяма отчаянно отказывается вспоминать. Может, оно и к лучшему.       — Как ты сюда вошёл? Все двери закрыты, — хриплым голосом медленно спрашивает Уильям, мутным взглядом рассматривая друга. Как давно он его не видел. Он скучал… — Я скучал по тебе, Хен.       — Научился ходить сквозь стены, — хмуро отвечает Генри без толики юмора и абсолютно недружелюбно. От такого Генри Уильяму становится как-то не по себе и он продрагивает мурашками. — Что ты делаешь? — снова он задаёт свой вопрос, на который Уильям отвечать не спешит.       — Я, эм… понимаешь, ты…       — Неправильно всё понял, да? Конечно, ты тут, вероятно, решил покулинарить, а не закинуться героином и помереть от передоза.       Уильям не находит, что ответить. Становится жутко стыдно. Голова в этот момент наотрез отказывается работать, мысли спутываются беспорядочным клубком, и Уильям не в состоянии ухватиться ни за одну нить здравого смысла. Он чувствует, как остатки критики ускользают из его измученного сознания, и контроль берёт безумие. Что ж, вероятно, это последняя стадия, ещё шаг — и он оступится, потому что Уильям уже на грани безумия, на грани возможностей…       На грани всего, блять.       — Что ты здесь делаешь? — интересуется Уильям, дотягиваясь до канцелярского ножа. Он не собирается ничего им делать — просто нужно занять чем-то руки, поэтому он проводит пальцем по фиксатору вверх-вниз, то вытаскивая лезвие из корпуса, то убирая его обратно. Подобный фиджетинг — отличный способ занять руки и упорядочить мысли в голове (последнее, конечно, вряд ли, но руки хотя бы на какое-то время не тянутся нанести себе очередные увечья, что уже хорошо). Минутная тишина длится слишком долго, кажется целую вечность, но Генри-таки подаёт голос:       — Просто решил проверить тебя.       — Со мной всё в порядке, Хен, — вымученно улыбается Уильям. — Не за чем переживать.       — Правда? А пакетик с героином у тебя для красоты лежит, я прав? — Генри делает шаг навстречу, но Уильяму кажется, что он приблизился на целый километр, — Ебучий декоративный цветок, верно? Ты меня, блять, за придурка держишь, Афтон?!       Афтон. Именно так Генри называет его крайне редко, когда прям очень сильно злится на него или когда нужно серьёзно поговорить. Генри сейчас зол. Им нужно поговорить. Серьёзно.       — Показывай руки, — просит, нет — требует — Генри. Строго сложа руки на груди, он смотрит на Уильяма сверху вниз, как отец смотрит на нашкодничавшего сына.       В этот момент Уильям чувствует, как кровь застывает в жилах, а сердце попускает болезненный удар. Палец вдруг замирает на фиксаторе ножа, а ладони делаются неприятно мокрыми и холодными.       — Что сделать? — Уильям включает дурачка и глупо улыбается. — Зачем тебе это, Хен?       После этих слов Уильям видит, как из-под линз чужих очков сверкает злобный взгляд. Брови недовольно хмурятся, а человек перед ним делает ещё шаг вперёд. Генри оказывается в жалких сантиметрах от Уильяма, грубо хватает чужое запястье и вынимает из пальцев канцелярский нож.       — Я сказал: выворачивай рукава и показывай свои блядские руки, пока я не заставил тебя раздеться силой.       Вот тут Уильяму становится действительно жутко, это он понимает даже нетрезвой головой. Что-то не так. Что-то явно не так.       Это не его Генри.       Его Генри бы так не поступил. Его Генри не стал бы на него огрызаться и наезжать без причины. Его Генри бы медленно подошёл к своему другу, осторожно взял чужие запястья и нежно, аккуратно спросил: «Зачем ты это делаешь с собой, Уилл? Я вижу, тебе больно. Ты можешь рассказать мне всё. Я тебя выслушаю и поддержу. Вместе мы со всем справимся. Я с тобой, Уилл, я рядом».       Но этот Генри такого не сделал, значит это не его Генри. Жалкая обманка, имитатор, притворщик, а может всего-навсего плод его больного воображения. А может Уильям словил белочку или передоз, и всё это не более чем галлюцинации. Но даже если это и так, то Уилл вынужден признать, что галлюцинация удалась на славу и вышла невероятно реалистичной. Словно живой. Но Уильям не уверен в этом на сто процентов и не хочет, потому что сейчас как-то не до этого.       Генри дёргает рукав фиолетовой рубашки, и ткань с треском рвётся, оголяя изрезанное запястье. Уильям хочет помешать, остановить Генри и сохранить остатки достоинства, но слишком запоздало осознаёт, что не может двигаться. Тело словно одеревенело ни то от ужаса, ни от от животного страха (если не от всего сразу). Запястье больно выворачивают, Генри подносит руку ближе к себе и с академическим интересом рассматривает чужие увечья. Затем неопределённо хмыкает и щелчком вытаскивает лезвие из канцелярского ножа, что всё ещё держал в другой руке. Уильям жмурится, когда рука с ножом замахивается на него, но вместо боли он снова слышит треск ткани. Ещё пара мгновений — и то, что осталось от рубашки уже валяется на полу одинокими лоскутами. И Генри открывается потрясающий вид на худое, бледное, истерзанное тело, полностью покрытое порезами и синяками. Синяки накладываются на порезы, а порезы — на синяки; кажется, что на теле нет ни дюйма целого места. Присмотревшись к тонким кровавым линиям, Генри разбирает одно и то же слово:

Г Е Н Р И

      — Как мило, — проговаривает он абсолютно безэмоционально и касается пальцами порезов. Какие-то уже полностью зарубцованные, какие-то только-только затянулись тонкой бледно-розовой корочкой, а какие-то совсем свежие, словно их сделали буквально на кануне внезапного появления Генри. Вероятно, так оно и было — Генри замечает окровавленные салфетки, какую-то тряпку и кухонный нож, который Уильям, вероятно, здесь посеял. Неудивительно — он в щепки пьяный. — И это ты называешь своим «я в порядке»? Я вижу, что ты в порядке, Уилл, ты прямо лучше некуда.       — Ты меня… неправильно понял, Хен, — пьяно пытается отмахнуться Уильям, резко вставая, но ноги предательски подкашиваются, а сознание куда-то медленно уплывает, и он почти падает на пол. Генри хватает шатающегося друга и усаживает обратно в кресло. — Послушай, Хен, ты не… я просто… — к горлу внезапно подкатывает рвотный приступ, притупить который Уильяму даётся тяжело, но всё же даётся. Глубоко вдохнув и выдохнув несколько раз, он убирает потную ладонь ото рта и тяжело вздыхает, протирая уставшие веки. — Так, ладно, я, походу, малясь перебрал.       — Ага, совсем чуть-чуть.       — Давай поговорим об этом позже, окей? Я, я не буду этого делать, — одним движением Уильям смахивает наркоту со всеми для неё приспособлениями в заполненное всякими бумажками, неудачным чертежами и прочим мусором ведро. Туда же летит и канцелярский нож, который Генри зачем-то оставил на столе. — Прости, Хен, наверное, я просто очень устал. Не помню, когда спал в последний раз.       — Верю, выглядишь ты и вправду дерьмово, — Генри осторожно подходит ближе и наклоняется над чужим лицом. Нежно проводит пальцами по бледной коже, недельная щетина неприятно колется. От приятных ощущений Уильям прикрывает уставшие веки еле слышно стонет. Выглядит он действительно вымученно, и дело, вероятно, не только в наркотиках и алкоголе. Дело в чём-то, что бьёт по нему намного хлеще саморазрушения. И Генри, вероятно, знает, что именно.       — Мне холодно, — жалуется Уильям, всё ещё находясь по пояс раздетым. Он смотрит куда-то вдаль, а из-под полуприкрытых век его взгляд кажется абсолютно пустым, мёртвым. Он и так мёртв, внутри так точно. — Можешь принести мне плед? Ноги не слушаются. Меня всего ломит.       — Конечно тебя ломит. Твой организм напичкан всякой дрянью, чего ты ожидал? Что убивая себя они вернутся к тебе?       О-о, это, кажись, было лишним.       Где-то прогремел взрыв, и Уильям смотрит на него пустым взглядом. Глаза оказываются сухими: все слёзы он выплакал уже давно. На лице читается огромное безразличие и безэмоциональность ко всему, что происходит вокруг. Сейчас им движет безграничная апатия.       — О, Хен, если бы так можно было, я бы давно это сделал.       — Да, понимаю, — вдруг кивает Генри. — Я тоже это попробовал. Не вышло.       Смысл слов Генри упорно отказываются доходить до пьяного рассудка, но Уильям из приличия понимающе кивает. Всё вокруг вдруг кажется ему там мутным и расплывчатым. Градус алкоголя-таки вдарил как следует, и теперь Уильяма штормит во все стороны. К горлу снова подступает тошнота, очень хочется вырвать. Хочется блевать до боли в желудке, до крови из носа, до потери сознания. Хочется выблевать из желудка абсолютно всю желчь, горечь и боль, а затем и сам желудок. Но желание блевать Уильям снова упорно подавляет внутри себя, хотя слюна во рту уже во всю начинает отделяться.       — Давай поиграем в «правду», Уилл? — вдруг предлагает Генри. — Как в «правду или действие», только без «действия». Один задаёт вопрос, другой — отвечает.       — Ты пронесёшь мне плед, Генри? — недовольно интересуется Уильям. Генри молча снимает с себя пальто и отдаёт замёрзшему Уильяму. Тот недовольно сопит, но всё же принимает это в качестве пледа. — Правда.       — Зачем ты это делаешь?       — Можно немного конкретики в твоих вопросах? Я не телепат, — раздражённо комментирует Уильям, кутаясь в чужое пальто. Он вздыхает знакомый запах, смешанный с запахом чужого одеколона и ещё чего-то странного и металлического. Не то, чтобы этот запах был неприятен — просто чужд и несвойственен.       — Уничтожаешь себя, — поясняет Генри. Он суёт руки в карманы брюк и смотрит на съёжившегося в кресле Уильяма сверху вниз. — Алкоголь, наркотики, селфхарм, отказ от еды, сна и отдыха. Ты когда в последний раз видел солнечный свет?       — Я не знаю, — медленно, почти сонно отвечает Уильям, пустым взглядом смотря куда-то мимо Генри. На него глаза он поднять не решается, потому что боится, что его взгляд тут же выдаст Генри честный ответ. А правду знать Генри не обязательно, особенно учитывая тот факт, что Генри ведёт себя безумно подозрительно. Словно он уже всё знает, или только догадывается и уверенно прощупывает дорогу к верному ответу, который успокоит его настрадавшуюся душу. Ответ на вопрос, которым Генри задался ещё той промозглой, дождливой ночью в переулке, где его жизнь поделилась на «до» и «после». Генри хочет, чтобы Уильям сознался во всём сам. — Странные ощущения. Когда я… когда я ломаю себя, — говорит он медленно и заторможено, периодически запинаясь, словно забывает о том, о чём он сейчас говорит, — я чувствую какое-то… облегчение? Не знаю, я словно… очищаюсь от грехов.       — От каких грехов?       — Ну, — Уильям запинается, не зная, что сказать. — Никто не безгрешен, верно? У всех у нас есть свои маленькие тёмные секреты. И это уже второй вопрос, Хен.       — Это верно. Но что у тебя за «маленькие тёмные секреты», что у тебя за грешки, из-за которых ты творишь с собой это?!       Уильям не отвечает. Ему нечего отвечать. Признаться честно, он и сам не до конца понимает зачем он это делает. Просто в глубине души он уверен, что так будет правильно. К тому же, руки, обычно, сами делают за него всю работу. Наутро он просыпается с уже новыми увечьями, с жуткой болью, слабостью и диким похмельем, зато в голове царит пустота. Все мысли, грёзы и переживания словно испаряются в тот момент, оставляя его остатки разума светлым и чистым. С постели (или с дивана или рабочего стола в мастерской — смотря где вырубится) он встаёт в приподнятом настроении и с новыми силами. Наспех обрабатывает увечья и спускается на кухню. Там он заваривает крепкий кофе, готовит тосты на завтрак для себя и для Майкла, спрашивает у сына как его дела (не слушая ответ), а по телику узнаёт об очередной пропаже ребёнка (или даже пятерых).       Какое совпадение.       — Третий вопрос, Генри, — ровным тоном отвечает Уильям. — Это был третий вопрос.       — Хорошо, — улыбается Генри, отставай с вопросами (или, сказать точнее, с допросом). — Правда.       — Где ты был всё это время? — задаёт Уильям вопрос, который мучает его уже давно. — Я не видел тебя нигде, но точно чувствовал, что ты где-то рядом. Я искал тебя повсюду, но нигде не мог тебя найти, словно ты где-то… по ту сторону. Где-то совсем рядом, но где-то в недосягаемости. Будто каждый раз прятался за моей спиной, когда я искал тебя. Словно ты не хотел, чтобы я тебя находил. Где ты был, Генри? Почему оставил меня одного наедине с кошмарами? Ты же… — его голос ломается от подступающих слёз, а глаза неприятно щиплет. — Ты обещал, что всегда будешь рядом со мной, а ты исчез! Так же, как и они.       — Я и был рядом, Уильям, — Генри наклоняется над Уильямом и осторожно берёт того за подбородок. Поднимает его голову наверх, заставляя встретиться с ним взглядом, и вдруг нежно улыбается (но той родной заботой и любовью от него не веет — это другой Генри). — Я всегда был рядом с тобой, Уильям. Ты просто этого не видел.       — Что это, чёрт возьми, значит?       На вопрос Генри не отвечает, а лишь усмехается и треплет чужие волосы, едва не застревая пальцами в спутанных прядях.       — Это уже второй вопрос, Уилли.       Это замечание Уильям решает оставить без комментария.       — Правда.       — Как давно ты любишь меня, Уилл?       — О-о, давно, Генри, давно… — мечтательно произносит Уильям. — Вероятно, ещё с тех пор, когда мы были глупыми, пубертатными подростками. Поверь, я почти слюни пускал, когда смотрел на тебя на парах. Я тобой восхищался. Я тебя боготворил. Ещё никто в моей жизни не заставлял меня испытывать такие чувства, для меня это было в новинку, что я даже растерялся, — Уильям несдержанно усмехается, отдаваясь давно затёртым в памяти воспоминаниям и вновь разгорающимся чувствам. — Я хотел касаться тебя, хотел вдыхать твой запах и слушать твой прекрасный голос часами. А затем мы выпустились, у тебя появилась Долорес, у меня — Клара… — его голос постепенно затихает. — У меня родился Майк, у тебя — Шарлотта, — это имя больно режет слух Уильяму, но не подаёт виду. А Генри это имя невольно заставляет вздрогнуть. — Ну, и, в общем-то…       — Никого не забыл? — интересуется Генри.       — А, ну… ещё Бетти и Кэссиди, конечно… — отмахивается Уильям, чувствуя, как неприятно колет в груди.       Генри, почему-то не удовлетворённый ответом, хочет сказать что-то ещё, но в последний момент передумывает. Затем его недовольное, явно чем-то рассерженное лицо разглаживается, и его взгляд становится таким тёплым и приятным. На какое-то мгновенье Уильяму кажется, что перед ним стоит его Генри.       — Я тоже тебя любил. Тогда. В колледже. Но понимал, что всё это — неправильно. Возможно, будь я — будь мы оба — смелее, кто знает, — он грустно усмехается. — Возможно, у нас бы что-нибудь получилось.       — А сейчас? — спрашивает Уильям, ловя на себе вопросительный взгляд Генри. — А сейчас меня любишь?       Генри не спешит отвечать. Его лицо снова хмурится, словно Уильям спросил что-то такое, о чём следовало бы молчать. Словно задел за живое, расковырял только что зажившую рану. Генри смотрит на него так, словно Уильям вдруг предстал перед ним злодеем. Но это же совсем не так верно?       — Не знаю, — наконец, отвечает Генри. — Я не думал об этом. И не хочу. Это всё… слишком сложно.       — Не знаешь? Почему не знаешь? — Уильям чувствует, как сердце испуганной птахой бьётся о грудную клетку, грозясь сломать ему рёбра. Он чувствует, как хочет сломать каждую косточку в своём теле, лишь бы услышать от Генри эти три заветных слова: «я тебя люблю». — Есть какие-то причины или…       — Это уже второй вопрос, Афтон, — грубо отрезает Генри. И снова этот Афтон… — Твоя очередь отвечать.       — Генри, послушай, — Уильям вскакивает с кресла и, игнорируя внезапное головокружение, делает шаг навстречу. — Почему бы нам не попробовать. М-мы могли бы начать всё сначала.       — Уильям.       — Мы вп-принципе могли бы начать.       — Уильям!       — Начать новую жизнь. Вдвоём. Только ты и я. И нам больше никто не помешает.       — Для этого ты убил мою Шарлотту? — не выдерживает Генри, грубо хватая Уильяма за грудки. Почему-то Генри сейчас выше Уильяма на целую голову, хотя, если память его не обманывает (а в последние несколько лет она делает это с завидным упорством), то выше на целую голову он, а не Генри.       Это не его Генри.       — Думаешь, я не знал, кто причастен в смерти моей дочери? — плача, произносит Генри. С бледных щёк быстрыми струями текут горькие слёзы, хотя казалось он сделал это ещё когда остывшее тело его некогда любимой дочери нашли за мусорным баком той самой ночью в подворотне. — Не знал, кто виновен в пропаже моего сына?!       Какого сына?       — Шарлотте ведь только-только исполнилось шесть лет. А Сэмми… а Сэмми и того было всего три года…       Кто такой, блять, Сэмми?!       — …когда ты безжалостно забрал его жизнь, — Генри ослабляет хватку, отдавая волю слезам. Он громко всхлипывает, и этот всхлип бьёт испуганному Уильяму по разбушевавшемуся от страха сердцу. Сейчас он мало что понимает, но чётко осознаёт сейчас лишь одну вещь: все его маленькие, тёмные секреты всплыли наружу. И сейчас Уильяма больше интересует не то, как это произошло, а почему именно сейчас. — Забрал его прямо у меня из-под носа, — всхлипывает Генри. — А я, дурак, ничего не замечал.       Это не его Генри…       — Я… — Уильям нервно сглатывает слюну, пытаясь подобрать правильные слова, но в голову как назло ничего не лезет. Где он просчитался, где наследил уликами, как допустил, что Генри обо всём узнал? Вопрос, кто такой Сэмми остаётся открытым. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, Хен.       — Не прикидывайся дурачком, Уильям Афтон, я всё знаю, — Генри стирает со щёк слёзы. Рыжие волосы взлохмачены, очки неопрятно скособочены, а в блёклых зелёных глазах полыхает огонь ярости и бесконечной боли. Агонии. — Ты убил их. Сначала Сэмми, затем тех двоих детей, затем ещё пятерых, затем Чарли… — Откуда он, блять, узнал?! — Я знаю всё, Уильям Афтон. Знаю даже больше, чем нужно. Возможно знаю даже больше, чем ты.       — Генри, я…       — Тебе есть, что сказать мне, Уильям Афтон?       — Прости меня, Генри, прости… — Уильям падает на колени и закрывает лицо дрожащими ладонями. Он чувствует, как с щёк текут слёзы, как внизу живота скручивается комок панического страха, как бешено бьётся сердце в груди. Он что-то тихо мямлит, но ничего членораздельнее отдельных слогов он произнести не может. Дело даже не в том, что он не знает что сказать, дело в том, что он сам не знает ответа на его вопрос.       — Каково это было? — вдруг интересуется Генри. Уильям со стоном падает на бок, когда в живот прилетает удар чужим ботинком. — Каково было убивать моих детей? — ещё один удар в рёбра. — Каково было марать свои руки их детской, невинной кровью?! — кричит Генри уже громче, обсыпая Уильяма ударами со всех сторон. — КАКОВО БЫЛО ОБРЫВАТЬ ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ?! ЖИЗНИ МОИХ ДЕТЕЙ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ДЛЯ ТЕБЯ, УБЛЮДКА, КАК РОДНЫЕ?! КАКОВО ТЕБЕ БЫЛО, АФТОН?!       Уильям лежит на грязном, холодном полу и терпеливо сносит побои, в какой-то мере осознавая, что он это действительно заслужил. Он, конечно, всегда понимал, что узнай Генри правду, он того по головке не погладит, но в душе становится как-то гадко и неприятно от осознания того, что сейчас его избивает сам Генри Эмили — его некогда любимая муза и вдохновение, его пример для подражание, его восхищение, его смысл жизни…       А сейчас это всё рухнуло, исчезло где-то в яме безумия, которую Уильям вырыл себе сам, да ещё и Генри туда затащил. Разве Генри этого заслужил?       — Разве я этого заслужил? — переводя дыхание, спрашивает Генри, вдоволь напинавшись. — Заслужил то, что ты сделал со мной и моей семьёй? Сломал и уничтожил всё, что было мне дорого. Сломал меня… Да как… так тебе совести вообще хватило! Как ты спокойно спал после всей этой кровавой бани, что ты тут устроил?!       Уильям хочет возразить, но из горла вырываются струйки крови, которыми он харкает на пол. Он не спал. Не спал эти годы, вероятно, вообще. Ночью что-то происходило с ним. Что-то ужасное. Что-то, что он делает не только с окружающими (Сэмми, двое детей, пятеро детей и Чарли), но и с самим собой. После этого на теле появлялись новые синяки и порезы, составляющее одно и тоже слово:

Г Е Н Р И

      Уильям пытается приподняться на локтях, но чужая нога валуном придавливает его к полу.       — Не помню, чтоб разрешал тебе вставать, Афтон, — грозно осведомляет его Генри тоном военного командира. — Сейчас мы будем играть в «Правду», только в одну сторону: я задаю вопрос — ты, блять, отвечаешь. И за каждую ложь я буду ломать тебе по пальцу, — он демонстративно наступает на чужую ладонь, заставляя Уильяма застонать. — А если пальцы закончатся, я буду их вырывать. Если и этого будет недостаточно — я придумаю что-нибудь ещё, ты меня понял?       — Д-да… — тихо мямлет Уильям, вызывая у Генри не слишком положительную реакцию.       — Громче!       — Я тебя понял, Г-Генри.       Удовлетворённый ответом Генри ослабляет силу нажатия на чужую ладонь, но полностью ботинок не убирает. Сейчас Генри смотрит на него лишь с одним желанием: сломать. Сломать, разрушить, уничтожить, сделать с ним всё, что делал этот подонок с теми несчастными детьми, но в тысячу раз больнее. Чтобы он знал, каково это: быть сломанным. Вот только он уже давно сломан, но Генри этого мало. Он хочет ломать ещё. Ему нужно больше. Он хочет, чтобы Уильям страдал также, как страдали те дети. Как страдали его любимые Сэмми и Шарлотта. Как страдал он сам.       — Первый вопрос: зачем ты убил Сэмми?       — Я не знаю, Генри, я… я даже не помню, кто это, — честно отвечает Уильям, едва связывая слова. Он и вправду не помнит.       Генри безразлично хмыкает.       — Тогда может это, — ботинок с хрустом ломает большой палец, и Уильям кричит от боли, — смотивирует тебя вспомнить?       — Я не помню, правда! Клянусь тебе, Генри! Если бы помнил, я бы тебе сказал! Зачем мне врать? — вопит Уильям.       — Потому что ты всегда врёшь, — шипит Генри, вдавливая сломанный палец и вызывая этим ещё больше боли. — Вероятно, я знаю, почему ты убил Сэмми. Это всё из-за Кэссиди, да? Из-за его смерти ты убил моего сына, верно? Мстил мне, да? Око за око, или типа того, я прав?       — Я не знаю, Генри, — Уильям прижался лбом в грязный пол, тяжело дыша и пытаясь игнорировать боль, которая его внезапно протрезвляет. Теперь мир вокруг ему кажется чётче, но голова всё ещё идёт кругом. — Правда, клянусь тебе. Я… я ничего не помню, Генри, прости меня.       Ответ Генри явно не удовлетворяет, но продолжать расспрос на эту тему не решает. На первый раз прощает.       — Второй вопрос: зачем ты убил Шарлотту?       — Она была одна, — Уильям сглатывает вязкую слюну, дрожа всем телом. Чужое пальто слетело с него ещё во время побоев, поэтому сейчас он снова чувствует невыносимый холод. Он хочет согреться. Хочет согреться в объятиях Генри, который теперь ненавидит его всей своей душой. Уильям довёл его до такого. Довёл до грани, до точки кипения, до бесконечного безумия. Уильям во всём виноват. — Стояла под дождём, её… она оказалась на улице, она не могла войти в пиццерию, её кто-то выгнал. Я видел, как она была совсем одна. Такая… жалкая и беспомощная. Я хотел убить её. Руки так и чесались свернуть этой сучке шею, — Уильяма понесло, — перерезать горло, втоптать в грязь, чтобы от неё и мокрого места не осталось, я… я всегда ненавидел твою дочь, Генри, — Уильям криво ухмыляется, словно услышал что-то забавное. — Она всегда так… пыталась быть похожей на тебя, но она не ты. Я ненавижу подражателей, а ты… ты так много времени уделял этой крикливой дряни, о-о, а крикливой она была, в этом ты не сомневайся, Хен. Я, знаешь, как боялся, что даже шум ливня, музыка в пиццерии и голоса других детей не заглушат её вопли, когда я её убивал, — Уильям громко смеётся, чувствуя в груди приятную эйфорию от воспоминаний. — Она молила меня. Смотрела на меня такими преданными глазами, о-о, это было так прекрасно, Генри, я… — его безумную речь прерывает вопль, когда ещё два пальца оказываются сломанными. А затем снова безумно смеётся, едва не срывая голос.       — Больной ублюдок, — ровным тоном констатирует Генри. — И как ты только докатился…       — Мы оба, Генри, — поправляет Уильям, всё ещё нездорово смеясь. — Мы оба больны. И ты, и я — мы вместе!       — Не приравнивай меня к себе подобным, жалкий выродок, — ботинок с силой вдавливает сломанные пальцы, вызывая этим новую волну боли. — Ты сделал меня таким.       — Не мо… не могу с этим… не согласиться, Хен, — Уильям кашляет кровью, едва не захлёбываясь в ней. Его тело жутко дрожит и, вероятно, не только от боли и холода. Его трясёт в истерическом припадке, который он не в силах контролировать. — Мы оба в этом болоте, Хен. Мы оба на грани пропасти безумия, я прав?       На вопрос Генри предпочитает не отвечать. Лишь хмуро смотрит на этого выродка, на жалкое подобие человеческой души, которого он когда-то смело называл своим лучшим другом. Возможно, на какой-то миг он был для него кем-то большим, чем просто «лучший друг», но этот миг давно миновал и канул в яму небытия. Это было давно в прошлом, казалось бы совсем в другой жизни. Возможно, так и есть и тесамыесобытия действительно разделили их жизнь на «до» и «после». Но чем дольше Генри думает об этом, тем сильнее ему хочется разбить голову Афтона. Раскрошить череп, раздавить глазные яблоки, повыбивать все зубы и превратить его мозги в отбивную, а затем поджечь всё это кровавое месиво и поджечь себя самого наблюдать за тем, как остатки того, кто сломал ему жизнь быстро сгорают, оставляя после себя лишь пепел и неприятный осадок на душе.       Становится настолько мерзко, что Генри едва подавляет в себе рвотный позыв.       — Последний вопрос, — медленно произносит Генри, настолько холодным тоном, насколько это вообще возможно. Он садится на корточки, наклоняется над Уильямом и серьёзно смотрит ему в глаза, казалось бы прямо в душу, желая заполучить ответ на последний, столь желанный ответ. Приближается к Уильяму настолько близко, что тот чувствует его горячее дыхание. Выжидает несколько интригующих секунд и ровным тоном спрашивает: — Зачем ты убил меня?       На некоторое время в помещении наступает полная тишина (казалось, эта тишина длится вечность), а затем Уильям, несколько раз переваривший заданный вопрос, громко смеётся. О-о, как он любит метафорические вопросы. А вот Генри их ненавидит — ненавидит ходить вокруг да около, предпочитая задавать вопросы в лоб. Но это было раньше, а сейчас — всё по-другому.       — О-о, Генри, — протягивает Уильям, не переставая смеяться. Он находит в себе силы и медленно приподнимается, садится на колени, всё ещё опираясь о пол здоровой рукой; вторая всё ещё зажата тяжёлым ботинком. — Хотел бы я тебя убить, я бы это… уже давно сделал, — и снова смеётся. Так громко и истерически, что закладывает уши. — Но я этого не сделал, не буду и не собираюсь, потому что не хочу. Потому что… потому что люблю тебя, Генри, а-ха-ха! Люблю тебя, придурок. Сильнее тебя не любил никого в своей жизни! И, поверь, ради тебя, ради того, чтобы… чтобы быть с тобой я готов перебить всех на этой планете, я готов… готов пустить реки крови, устроить этому миру, всему человечеству кровавую баню, лишь бы ты был только со мной, Генри!.. Я, а-ха-ха, всё это делал только ради нас с тобой!.. Наверное, я так думаю, а-ха-ха-ха! — он снова падает на пол, громко, истерически смеясь во всё горло. Из глаз брызжут слёзы от смеха, от боли, от страха, от явного понимания того, что он сходит (уже сошёл) с ума. И это уже никак не исправить. Уильям сломан. Генри сломан. Они оба сломаны, без возможности восстановиться. Они оба на грани и теперь им прямая дорога либо в Ад, либо в яму безумия (или во всё сразу).       Генри не выдерживает такого накала, поднимается и доламывает оставшиеся пальцы, вызывая этим у Уильяма новый приступ смеха. Уильям сворачивается в клубок и почти задыхается от бесконтрольной истерики. Здоровой рукой сжимает сломанные пальцы и едва подавляет в себе желание начать биться головой об пол. Генри, вдруг куда-то отошедший, возвращается спустя несколько секунд. С ножом в руке.       — Ты уже не молод, Уилли, а память тебя и без того подводит, я прав? — интересуется он, присаживаясь рядом с Уильямом на корточки. — Поэтому, я предлагаю сделать тебе небольшую «напоминалку», чтобы ты не забывал имена тех, чьи жизни ты так безжалостно прервал. Как тебе такая идея, Уилли?       — О, Хен, — посмеиваясь шепчет Уильям, с трудом шевеля языком. Всё это окончательно забрало у него последние крупицы сил, и сейчас он выглядит чертовски жалким и замученным, словно вот-вот отрубится. — Ты можешь делать со мной всё что вздумается, потому что мне уже плевать.       — По тебе это прекрасно видно. Думаешь я не знал, что ты давно уже занимаешься саморазрушением? — Генри переворачивает Уильяма на спину и проводит холодной ладонью по худощавому телу. На бледной коже заливаются свежие синяки, а совсем свежие порезы успели открыться и вновь закровить. — Ужасное зрелище, Уилли. Хотя, я не прочь доломать твоё бренное тело окончательно, — он подносит нож ко впалому животу, но на этой действие Уильям даже не вздрагивает — ему плевать. — Я хочу, чтобы до конца своей жизни помнил имена тех невинных детей, чьи жизни ты так нагло забрал. Чтобы это было на тебе, — он делает первый надрез, и Уильям стискивает зубы, глубоко вдыхая, — как эдакое клеймо, понимаешь?       — Как с инцидентом с сорванными замками?       — Как с инцидентом с сорванными замками! Отличная аналогия, мне нравится, — хвалит его Генри.       Он вырезает имя, отрывочным воспоминание всплывающем у него в памяти. Он помнит имена их всех: ни раз читал о них в газетах и видел по новостям. Какое-то время их пропажа-таки пестрила во всех СМИ, об этом говорили на каждом углу. А потом поиски прекратились. Тел не нашли, улик не нашли, убийцу не нашли — всё это вдруг оказалось бессмысленным. Единственное тело, что убийца соизволил оставить на растерзание полиции и местным журналистам — было тело Шарлотты Эмили. Конечно, Уильям сделал это не ради новой волны бурных новостей и форы для копов — нет. Он сделал это для Генри. Чтобы он пострадал, помучился вдоволь чтобы наконец осознал, что единственный, кто у него остался — это Уильям. Полиции это никаких зацепок не дало, журналисты всласть насытились новым материалом для новостей, а Генри внезапно пропал. И это было явно не то, на что рассчитывал Уильям, перерезая горло этой маленькой дряни. А потом безумие взяло вверх, и Уильям больше не задумывался ни о чём. А может и задумывался, но провалы в памяти этого вспомнить явно не дадут.       Пока Уильям размышлял, Генри успел вырезать четыре имени. Имена тех двоих детей, Шарлотты и этого неизвестного Сэмми, о котором Уильям так внезапно позапамятовал. Неужто у Генри и вправду был сын? Почему Уильям этого не помнит? Очередные провалы в памяти?       Придя в себя Уильям тут же чувствует, как свежие порезы неприятно щиплют. Кровь струйками стекает по животу и бокам, потихоньку образовывая под ним бордовую лужу. Шрамы останутся точно, но это уже неважно, потому что Уильяму уже всё равно…       — Логан Джефферсон и Элисон Уайт… — медленно произносит — почти пропевает — Генри. — Ты помнишь эти имена? Вероятно, нет. А вот родители этих бедных детей вспоминают их каждый божий день, потому что их с ними больше нет. И я их прекрасно понимаю, потому что рядом со мной нет больше ни Сэмми, ни Шарлотты. Ты забрал их у меня.       — О, Хен, — тихо произносит Уильям, едва терпя боль, которую он находит в какой-то мере даже приятной. — Ты же помнишь, что я сам потерял двоих детей? Думаешь мне от этого не больно?       — Верно, — кивает Генри, стягивая с чужих ног штаны, потому что ноги — одно из немногих мест, где тело относительно целое. Ещё пять имён здесь обязательно вместятся. — Вот только Кэссиди и Бетти умерли в результате несчастного случая, помнишь? А что случилось с теми детьми?       — Это тоже в какой-то мере несчастный случай, — пытается отшутиться Уильям, хрипло посмеиваясь. Последние силы окончательно покидают его, и он чувствует, как сознание от него стремительно ускользает. — Они оказались не в то время, ни в том месте. Они просто попались мне под горячую руку, только и всего.       — Да что ты говоришь? — ровным тоном интересуется Генри, и Уильям громко вскрикивает, когда нож входит в его бедро. — Ой, прости, рука дёрнулась, — наигранно извиняется Генри и вытаскивает нож, брызжа кровью во все стороны. — Это тоже, я полагаю, несчастный случай?       Уильям хрипит и снова дёргается, когда на коже вырезают новые имена. Ему кажется, что с каждым разом порезы всё глубже и глубже. Генри режет не жалея сил: до дермы, до жира, а затем чуть ли не до мяса — останутся ужасные шрамы. «Напоминалка» о том, кого он безжалостно убил. Клеймо. Но Уильям в этот момент об этом почему-то не беспокоится, потому что ему п л е в а т ь. Плевать на всё, что происходит с ним сейчас, что делает с им Генри и что делает с ним безумие, в которое он погряз по уши. Безумие, которое он сам подкармливал каждым своим действием, каждым шагом, каждым необдуманным убийством, сводя с ума, вероятно, не только себя. Уильям не может сказать, что ему действительно жаль. Возможно, он действительно жалеет об этом где-то в глубине своей мерзкой, прогнившей души, но он этого не признает. Никогда. Потому что уже слишком поздно.       На его теле вырезаны новые имена. Их всего пять.       — Габриэль, Джерри, Сьюзи, Фриц и… — последнюю букву последнего имени он вырезает не жалея сил: резанул от души, прямо до мяса, — Кэссиди. Забавно, да? Весьма иронично, ты поэтому выбрал её?       Уильям хочет что-то сказать, но из уст вырываются лишь глухие стоны. От потери крови он почти не чувствует боли, зато чувствует, как кружится голова и жутко тошнит. Перед глазами мелькают цветные мушки, а лицо его прекрасного и неповторимого Генри Эмили расплывается бензинными пятнами. Сейчас Уильям чувствует непоколебимое желание дотронуться до него, в последний раз ощутить тепло его кожи и вдохнуть знакомый запах.       — О-о, Хен, — шепчет он и медленно поднимает здоровую руку вверх, чувствуя, словно к ней гири подвесили. — Прости меня, Генри. Мне очень-очень жаль, я так… так перед тобой виноват, я… — он почти касается чужого лица, но запястье вдруг хватают и с треском ломают, словно тонкую веточку.       — Будешь много разглагольствовать, клянусь — будет намного больнее, — ровным тоном произносит Генри под громкий вопль. — Пустые разговоры тут ни к чему, и ты это знаешь. А теперь, — Генри вновь переворачивает свернувшегося от боли Уильяма на спину, одной рукой держа чужие запястья, а второй — нож. — Сейчас будем вырезать последнее имя. Ты его прекрасно знаешь, Уилли, но на всякий случай напишу, напишу на видном месте, чтобы ты не забывал, как пишется имя человека, которого ты сломал.       Он по-удобнее обхватывает нож и пишет чуть выше груди чьё-то имя. Уильям тем временем чувствует, что находится в шаге от обморока, но острая боль во всём теле старательно держит его в сознании. У него не хватает сил посмотреть, что же там пишет Генри, поэтому остаётся лежать на полу в луже своей крови, тяжело дышать и молиться, чтобы это всё поскорее закончилось и он наконец увидел заветный свет в конце тоннеля, ведущий его прямо в ад. Он чувствует, как смерть дышит ему в затылок, но он почему-то не чувствует страха, как это было раньше. Всю жизнь Уильям панически боялся смерти, а сейчас он чувствует, что ему всё равно. Безразличие сковывает его тело, и сейчас Уильям абсолютно не сопротивляется зову судьбы. Ему суждено умереть здесь: в собственной мастерской в собственном доме, от собственного ножа, от рук его прекрасного Генри Эмили… Разве это не чудесно — быть убитым своим самым любимым человеком, ради которого ты совершал самые жестокие вещи? Уильям находит в этом что-то нечто прекрасное и даже романтическое, но так видит, вероятно, только он, потому что он — больной ублюдок.       Генри, наконец, заканчивает вырезать, встаёт на ноги и, делая шаг назад, любуется своей работой. На его лице цветёт довольная улыбка, словно он только что создал произведение искусства. В каком-то смысле это и есть произведение искусство, но понять его сможет далеко не каждый. Уильям осторожно приподнимается на локтях и пытается рассмотреть новую надпись на своей груди, кровавыми кляксами расползающуюся у него перед глазами.

ГЕНРИ

      О, теперь всё ясно.       — Теперь ты понимаешь, Уилл? — Генри вновь присаживается к нему на корточки, смотря прямо в глаза. На его лице кривит безумный оскал. — Понимаешь, что это конец?       Уильям в изнурённости мотает головой, слабо улыбаясь.       — Мне плевать, Генри. Мне плевать.       Генри на это лишь безразлично хмыкает и наклоняется над чужим лицом. И нежно целует бледные, тонкие губы, в первый и в последний раз, а если и не в последний, то следующий будет уже в Аду, в который им обоим открыта дорога.       — Я любил тебя, Уильям Афтон.       — А сейча-… — его вопрос замирает незаконченным обрывком, когда нож оказывается по рукоятку в животе. Он булькающе хнычет и смачно харкает кровью в попытках вздохнуть. Нож выходит из тела и входит ещё раз — глубже, из последних сил Уильям думает, что нож протыкает его насквозь.       — Мы оба на грани безумия, Уилл, — заключает Генри, вновь вынимая нож, пачкая всё вокруг чужой кровью. — Поэтому всё, что нам остаётся, — он переворачивает нож и вонзает себе в грудь — прямо в сердце, — это прыгнуть в эту яму добровольно.       — Вместе?..       — Вместе.       Генри падает на колени и, кашляя кровью, подползает к Уильяму. Обнимает его, а тот в свою очередь утыкается тому куда-то в шею, в последний раз вдыхая чужой запах.       — Мы оба в этом безумии, Уилл. Навсегда.       Навсегда.       У Уильяма больше не остаётся сил. Он закрывает отяжелевшие веки и, наконец, погружается в долгожданный покой. В сон без сновидений. В сон без кошмаров. В сон без холода и тревог. В сон, который не закончится никогда. Завтра для них уже не наступит, но это уже не важно, потому что они, наконец, сорвались вниз, и самая тёмная бездна ада уже ждёт их с нетерпением.       Завтра не будет нового дня. Завтра будет только безумие.

***

      Майк не знает, сколько прошло времени с того момента, как он приехал сюда, но судя по расплывающимся по ту сторону окна оранжевым разводам — уже раннее утро. Выброс адреналина давно затих, поэтому сейчас Майк чувствует жуткую усталость. Глаза предательски слипаются, тело тяжелеет, и парень едва держит себя в руках, чтобы не прилечь прямо здесь — на диванчике в приёмной. Голова тем временем абсолютно пуста, потому что Майк абсолютно не хочет думать на счёт всей этой ситуации. Да и сил на размышления уже нет, так что Майк позволяет себе побыть немного в тишине и одиночестве. Но эту тишину и одиночество вдруг тревожит врач, растормошивший задремавшего Майка за плечо.       — Напомните, кем Вы приходитесь мистеру Афтону? — интересуется врач. Майк сонно моргает и бросает беглый взгляд по бейджику на груди, вспоминая имя доктора.       — Сын, я, я его сын, — нервно отвечает Майк, вскакивая с дивана. — Что с ним? Он ж-ж…       — Жив, но в тяжёлом состоянии. Он сейчас в коме, но если выкарабкается — прогноз обещает быть благоприятным, — оптимистично настраивается доктор Докинз. — Давно у Вашего отца такие… приступы?       — Не могу сказать точно, мы почти не видим друг друга, — отчуждённо отвечает Майк, пожимая плечами. — Но такое у него впервые.       — Вы же понимаете, что если Ваш отец поправится, то его в срочном порядке нужно госпитализировать в психиатрическую клинику?       — Конечно, — соглашается Майк и мысленно добавляет: «я только с радостью».       — Хорошо, подпишите, пожалуйста, здесь, — доктор Докинз протягивает планшет с каким-то бумагами, и Майк быстро ставит размашистую подпись. — У Вас есть, кто мог бы за Вами присмотреть, пока Ваш отец в больнице?       — Ага, — врёт Майк, полностью уверенный в том, что никто это проверять, конечно же, не будет. Майк практически пихает планшет в руки доктора и собирается уходить, как врач его спрашивает:       — Вы не знаете, что это за имена на его теле? Сьюзи, Габриэль, Джерри…       — Без понятия, — отрезает Майк и спешно натягивает на голову капюшон. Разворачивается и собирается уже покинуть эту чёртову больницу, но вдруг останавливается и зачем-то отвечает: — Знаю только три имени: Шарлотта, Сэмми и Генри. Генри — он, эм, старый друг моего отца. Они с колледжа дружили. А Чарли и Сэмми — его дети.       — Этот Генри может приехать сюда? — спрашивает доктор Докинз, игнорируя не самое дружелюбное поведение парня. — Может, он знает что-нибудь о состоянии Вашего отца? Это могло бы помочь…       — Нет. Он мёртв уже почти год. Его дети тоже, — отрезает Майк и угрюмой походкой, сложив руки в карманы толстовки, направляется к выходу. — До свидания.       Врач тяжело вздыхает, решив ничего не отвечать и оставить парня в покое. Он не выглядит так, словно действительно переживает за своего горе-папашу, которому вдруг приспичило наложить на себя руки, ещё и таким способом, прямо в собственном доме. Кто знает, чем бы это обернулось, не зайди Майк в гараж в тот момент. Сидел бы тогда юноша не возле операционной, а возле отделения морга.       Доктор Докинз возвращается в операционную, и тут же смотрит на своего нового и, вероятно, очень тяжёлого пациента. Всё тело мистера Афтона в бинтах, обе руки в гипсе, а в нос вставлена назальная канюля. Кардиомонитор неприятным писком бьёт по ушам уставшего врача, и он с тяжёлым вздохом опускается на рядом стоящий стул. Он смотрит на мистера Афтона и думает о том, как вообще можно было довести себя до такого состояния. Выяснилось, что злоупотреблял мистер Афтон не только алкоголем и селфхармом, но и наркотическими веществами, такие как марихуана и героин, и в не маленьких таких количествах, но это, вероятно, далеко не единственная причина такого состояния мистера Афтона. Было явно что-то ещё, какая-то личная травма, но доктору Докинзу это знать не обязательно, потому что его задача сейчас — вытащить мистера Афтона из комы, поставить на ноги, а затем отправить в психиатрическую больницу на лечение его бед с головой.       — Побить себя молотком, изрезать всё тело, а затем заколоть себя как свинью, — смеётся один из дежурных хирургов — веснусчатый блондинчик тридцати с копейками лет, вытиравший руки бумажным полотенцем. — Долбануться, Льюис, видал такое хоть раз?       — Нет, — отвечает доктор Докинз, не отводя взгляд от пациента. — Но это уже не наше дело, пусть этим занимаются санитары.       — Слыхал про его младшенького пацана? — интересуется хирург, кивая на человека на койке. — Лет пять назад привезли сюда едва живого. Несчастный случай с аниматроником, ему пришлось полмозга удалить.       — Я сюда только в прошлом году переехал, — хмурится доктор Докинз, брезгливо отворачиваясь. — Что за ужасы тут творились?       — О-о, творилось тут много чего, — весело проговаривает — почти пропевает хирург — потирая ладони. — Давай закончим здесь и я тебе расскажу про эти две долбанутые семейки.       — Две?       — Там мужик ещё один был — дружбан этого недосуицидника, тоже руки на себя наложил в прошлом году, об этом весь город жужжал. Короче…       Пока мужчины разговаривали, заканчивая свои дела, на койку, не заметно для них, осторожно присаживается чей-то силуэт.       — О-о, Уилли, — радостно протягивает он, растянув на лице странную, пугающую улыбку. Протягивает ладонь к чужому лицу и осторожно гладит по бледной щеке. — Здорово тебя потрепало. Но ничего страшного, ты это заслужил, понимаешь? Все действия имеют последствия. Твои действия привели тебя к этому, и это вполне заслуженно, понимаешь?       Уильям не отвечает, но Генри замечает, как чужие ресницы едва заметно трясутся, а пульс кардиомонитор начинает отбивать быстрее.       — Не думай, что твои мучения закончатся быстро, нет. Я позабочусь о том, чтобы ты вдоволь настрадался, прежде чем Дьявол заберёт тебя в свои путы. Самая тёмная яма Ада, специально для тебя уже подготовлена, Уильям Афтон, об этом можешь не переживать, — большим пальцем Генри стирает слезу с бледного лица и осторожно целует Уильяма в лоб. — Я ещё вернусь, Уилли. Завтра. А завтра будет новый день.       Завтра будет новый день — новый день безумия.