Помню твой запах

— И сколько я нынче стою? Ну, с учетом инфляции, недавнего скачка курса и всего такого? — Разумовский горделиво вскидывает подбородок вперед и вверх и растягивает губы в улыбке, демонстрируя ровный ряд белоснежных зубов. Он еще немного щурится от слишком яркого света, но от него совсем не пахнет страхом, только азартом и любопытством — сильный, приятный, совершенно не омежий аромат. Олег видит, как у Вадика трепещут крылья носа, хотя сам он остается недвижим и даже выражение лица у него не меняется, так и держится преувеличенно добродушным, и морщится. — Я, знаешь ли, составляю что-то вроде… ммм… личного чарта. Верхнюю строчку упорно держат полтора ляма баксов. Все еще считаю, что мне польстили, это было три года назад, а тогда я максимум тыщ семьсот стоил. Боже, скажи, что тебе заплатят семьсот тысяч. А не то, боюсь, вы даже в первую десятку не попадете. За то, что твой хозяин нанял размалеванного клоуна вроде тебя, очки, кстати, минусуются, а не плюсуются, а то вдруг ты поду... Олег сгибает зажатую между пальцев сигарету, и она ломается пополам. Он малодушно отводит взгляд и не видит, а только слышит, как Вадик отвешивает Разумовскому звонкую оплеуху. Едва ли его оскорбила сомнительная шутка про клоуна, в конце концов Вадик клоун и есть, было бы на что дуться, — просто Разумовский любит и умеет выводить из себя одним своим самодовольным видом, а Вадик… ну, Вадик такой человек, никогда не прочь помахать кулаками. — Ух ты. А с твоей мамочкой мы сначала обговорили стоп-слова, — снова подает голос Разумовский. Звучит он уже не так надменно и игриво, как минуту назад. Рука у Вадика тяжелая, Олег по себе знает. — Неужели она не научила тебя манерам и основам БДР? Ай-я… Еще удар; мнимое эхо у Олега в голове подхватывает и утраивает звук: бам, бам, бам. По комнате расползается тяжелый металлический запах крови. Видимо, Вадик разбил Разумовскому губу. Олег сжимает между большим и указательным пальцами останки фильтра и растирает в труху. Она сыпется на бетонный пол, и он наступает на нее носком тяжелого ботинка, наконец выходя из тени. Разумовский пока его не видит. Разумовский сидит, привязанный к стулу, посреди небольшого подвального помещения без окон и с одной единственной металлической дверью. Даже если он до нее доберется, она заперта. Даже если умудрится открыть — за ней коридор, упирающийся в еще одну дверь. Стул крепкий, привинчен к полу, и руки и ноги Разумовского примотаны к ножками и подлокотникам широким прозрачным скотчем. Потом его будет очень неприятно отдирать. Вадик помешан на, как он сам это называет, "классике" поэтому из вариантов у них были багажник и лес или, вот, стул и подвал, но на дворе ноябрь месяц, а в пуховике и шапке-гандонке Вадик выглядит и вполовину не так устрашающе, как в своей любимой майке, обтягивающей торс как вторая кожа и оставляющей на виду все мускулы и размашистую цветастую татуировку на груди и шее. Разумовский смотрит на него снизу вверх, кривит окровавленный рот, но страхом от него по-прежнему не пахнет. Теперь от него пахнет яростью — вкусно, терпко, но совершенно не. Олег спотыкается на полмысли, но заставляет себя ее додумать, не малодушничать. Не так уж это и сложно. Теперь от Разумовского пахнет яростью: вкусно, терпко, но совершенно не так. Олег тянет воздух носом, пытаясь разобрать за металлической завесой хоть что-то знакомое, хоть что-то из той, другой жизни, что напомнило бы о Сереже, или хотя бы о положенной омегам покорности, но нет. Ничего подобного. Хотя Сережа, надо признать, даже в детдоме пах совсем не так, как другие омеги: гораздо резче и интересней. Олег потому к нему и подошел. Спросить, почему это он неправильно пахнет, и рассказать, куда таким чудикам, особенно новеньким, особенно рыжим, дорога. — Как хочу, так и пахну, — огрызнулся тогда Сережа. Сердитый, растрепанный, в растянутом фиолетовом свитере он походил на мелкого хищного зверька, загнанного в угол. Сейчас Олег понимает, что и сам был такой же, просто с другой пометкой в правом верхнем углу первой страницы личного дела. А казалось-то: не волчонок, целый волк! — И вообще, может, это ты неправильно пахнешь, а не я. Откуда тебе знать, а? И глянул так зло, как никто из детдомовских омег на Олега смотреть не смел. Они подрались прямо в коридоре, у подоконника, на котором всего пару минут назад Сережа восседал. Олег добыл себе трофейный клок рыжих волос, Сережа выбил ему передний зуб — тот уже неделю шатался, но Олег берег его как зеницу ока, чтобы не быть как Витек, которого дразнили Дырой в Заборе аж до третьего класса — а уже через неделю все воспиталки, технички и сторожа стенали в голос, как это так они умудрились спеться и всего за пару проказ стать грозой целого младшакового крыла. — Зато моя мамочка научила меня, каким дядям не стоит переходить дорогу, чтобы не оказаться с разбитым еблом и привязанным к стулу, — нараспев мурлычет Вадик, и по едва слышимой заминке посреди фразы Олег с точностью до секунды может сказать, когда он, красуясь, перекидывает зубочистку из одного угла рта в другой. — Твоя, кажется, была слишком мертвой, чтобы объяснить, как маленькому омежке надо вести себя на людях и когда можно, а когда нельзя открывать свой очаровательный рот. Разумовский откидывается — только пытается на самом деле, в его положении это проблематично и выглядит не слишком эффектно — на спинку стула и наклоняет голову чуть набок, всем своим видом транслируя в пространство: и это все? Губы и подбородок у него залиты кровью, как и разодранный ворот футболки, а вот укладка почти не пострадала ни от поездки с мешком на голове через весь город, ни от Вадиковых пощечин. Страшно представить, какие суммы он отстегивает своим стилистам. Он выглядит иначе, совсем не так, как Олег последние пять с половиной лет о нем думал. Красивый, по-другому, но все еще очень, очень красивый. Раздался в плечах, научился подбирать шмотки по размеру, держаться, смотреть на всех свысока. Он даже на Вадика смотрит сейчас свысока, несмотря на то, что снизу вверх. Видимо, Вадику это не по нраву. Раздается еще один удар. Разумовский сплевывает кровь, и видно, как шарит языком по зубам, проверяя, все ли на месте. Олег глубоко вдыхает и делает шаг вперед, понимая, что смысла и дальше откладывать неизбежное, нет. У них задача припугнуть, а не покалечить. — Если ты пытаешься потянуть время, то твой маячок мы отрубили, — говорит он ровно и лезет в задний карман штанов, чтобы достать и продемонстрировать айфон предпоследней модели со всмятку разбитым экраном. Разумовский нервным движением поворачивается на новый голос, находит взглядом Олега, и на секунду в его голубых, едва заметно подведенных глазах вспыхивает надежда. Ладно. Ладно. Олег думал, это будет сложнее. Накручивал себя, прятался в углу, как побитая собака, предоставив Вадику роль радушного хозяина ситуации. Но на деле это просто очередной заказ, за который хорошо платят. Даже не мокруха. Просто человек, которого надо припугнуть. Незнакомый, другой, совершенно точно не тот, который, зареванный и с поджатыми губами метался по их съемной однушке, собирая и швыряя Олеговы шмотки в разинутую пасть старой спортивной сумки, пока сам Олег сидел на краю постели и тупо, как баран, смотрел на сползающий с веснушчатого плеча ворот растянутой своей футболки. Там, на светлой коже еще виднелся бледный, почти выцветший край метки — они поставили их друг другу в глупые влюбленные четырнадцать, и Олег никак не мог понять, почему сейчас, когда все заканчивается, она вообще, вот ни капельки не болит. В старых фильмах, которые Сережа ненавидел всей душой, в такие моменты всегда болело. — Сережа, — сказал он тогда. Сережа поднял сумку и что было силы швырнул ее прямо в Олега. В полете у нее разошлась молния, и половина вещей вывалилась на постель и пол. — Убирайся, — ответил Сережа, и лицо у него было страшное, мертвое, — пошел нахуй отсюда, Волков. Хочешь сдохнуть — твое право. Давай, давай, чего расселся! Вон отсюда! Пшел! Они не виделись почти шесть лет, если не считать бесчисленные интервью, статьи и билборды, которые то и дело попадались Олегу на глаза, а теперь надежда у Разумовского во взгляде тает так же быстро, как и появилась. Уже через секунду Олегу кажется, что ее и не было вовсе, мало ли чего можно напридумывать, увидев обездвиженным и избитым человека, с которым столько всего было связано. Выражение лица у Разумовского делается как на пресс-конференциях, когда его спрашивают, не нашел ли он подходящую партию и значит ли что-нибудь, что сегодня он надел свободную рубашку, ведь за ней было бы очень просто спрятать округлившийся животик — холодное и пустое. — О, — только и выговаривает он, переводя взгляд с лица Олега на айфон у него в руке, и продолжает, медленно, разделяя слова паузами: — а я все облизывался на последний, появился новый цвет, сиреневый, очень красивый. Но было как-то совестно покупать, этому еще и двух месяцев нет. Получается, теперь есть повод. Спасибо. Олег. Разумовский бросает беглый взгляд на Вадика, проверяя, очевидно, реакцию, но тот только складывает руки на груди и улыбается шире. Олега вдруг окончательно отпускает. Было бы глупо скрывать потенциально проблемную информацию. Было бы глупо надеяться, что Разумовский не попытается использовать каждый из доставшихся ему козырей. Он всегда был умный и хваткий. "Так и не скажешь, что омега, — передразнивал Сережа искренне удивленных преподавателей в универе, — сраные ублюдки". — И второй маячок, который был в брелоке для ключей, тоже нашли, — спокойно перечисляет Олег. — И третий. В плече. Он видит, насколько тяжело Разумовскому дается не измениться в лице и улыбнуться. Зубы у него тоже залиты кровью. Согласно новостным сводкам за последние три года на него покушались четырежды, так что несколько часов назад на заднем сидении выданной заказчиком тачки, куда они с Вадиком затащили бессознательного Разумовского, Олег прошелся руками, а потом и ручным металлодетектором по всему его телу, вытащил из карманов мелочь — и куда ему, дураку, в одном кармане мелочь, а в другом пара платиновых кредиток — и прошелся еще раз. Когда дошел до маячка, прежде, чем взяться за скальпель, не удержался и дернул вниз ворот серой футболки. Кожа в том месте оказалась девственно чистая, хотя у Олега, если взять себя за плечо, метка еще прощупывалась. Наверное, удалил. Также, как увеличивают грудь или пенис или отсасывают жир. — Что вам нужно? — Разумовский переводит взгляд с Олега на Вадика и обратно. Он старается держать себя в руках, но одно дело выебываться, когда веришь, что за тобой уже едут преданные, хорошо обученные люди, и совсем другое, когда знаешь, что нет. Вадик ведет носом, улыбка у него на лице делается еще шире и острее, и Олег чувствует, как внутри, где-то в грудине, зарождается низкий рык. Он тоже чувствует, как меняется оттенок запаха: еще не паника, но уже отчетливый страх, который что есть воли пытаешься удержать в узде, но тщетно. — Всего-то передать послание, — отмахивается Вадик, — не ссы, красотуля. Он берет Разумовского за подбородок и наклоняется ниже. Вплотную не придвигается, не дурак. — Господин Бехтиев был очень, очень разочарован твоим поведением на открытии его казино. Я предложил ему, — Вадик говорит так уверенно, будто вовсе не импровизирует на ходу и в самом деле имеет доступ в кулуары бехтиевского особняка; его большой палец проходится по нижней губе Разумовского. Разумовский вхолостую клацает зубами. — Предложил ему, раз ты считаешь себя в праве так вести себя с альфой, напомнить тебе твое место. Привезти к нему и, скажем, хм… отдать охране? Пустить по кругу, а потом держать на привязи положенные двенадцать недель, — Вадик запускает вторую руку Разумовскому под подол футболки и трогает живот. Разумовского передергивает. — Скажи, красотуля, ты хотел бы от меня подпольный аборт? Или лучше от Волчика, по бывшей большой любви? Теперь передергивает уже Олега. У Разумовского тяжелеет дыхание и темнеет взгляд, он шумно сглатывает, и не требует, даже если ему самому и кажется иначе, а просит: — Пусти. Вот теперь это паника: резкая, с неприятной кислинкой. — Вад, — окликает Олег и делает шаг вперед, — достаточно. Оставишь нас на минутку? Вадик не сразу, но отпускает Разумовского, который тут же обмякает на стуле, и смотрит на Олега в упор, и на мгновение Олегу кажется, что сейчас с ним придется драться: как в древние времена, за уже пойманного, но еще не поделенного омегу. Наваждение пропадает почти сразу: опасный жадный блеск у Вадика в глазах пропадает как по мановению волшебной палочки, и он поднимает руки в своей излюбленной шутовской манере — понял, босс, как скажешь, босс. Олег не уверен, сработало это нежелание проблем или желание посмотреть, облажается Олег или нет. Скорее всего, всего понемногу. — Значит, от Волчика, — вздыхает Вадик и поддевает Разумовскому кончик носа указательным пальцем, как щенку или ребенку, — но ничего, я не в обиде. Не будешь скучать? Одернуть его сейчас значит поставить себя под удар в будущем — близком или далеком, Вадик злопамятная рептилия, и никогда не угадаешь, в какой именно момент ему захочется вытащить на божий свет твое грязное белье, заботливо припасенное им на всякий пожарный случай — так что Олег провожает его взглядом и терпеливо ждет, когда он уйдет, когда провернется ключ в первой двери, когда хлопнет вторая. Поворачивается к Разумовскому он сразу, чтобы не казалось, что тянет время. — Ты, получается, хороший коп? — хрипло спрашивает Разумовский после недолгого молчания, что они сверлят друг друга изучающими взглядами. Он прерывисто дышит, нервно кривит губы, но глаз не отводит. Олег пожимает плечами. — Получается, так. Они замолкают и несколько секунд снова просто смотрят друг на друга. Олегу странно и неуютно, и он заговаривает первым, когда пауза слишком затягивается. — Что, даже не попытаешься перекупить меня? Сережа фыркает, облизывает губы и тут же морщится от вкуса крови. — Как будто ты мне задаром сдался. Он произносит это настолько беззлобно и устало, что это почти не обидно. От него все еще пахнет страхом, но уже гораздо меньше, чем как когда тут был Вадик, и это одновременно льстит и вызывает раздражение. Олег кивает сам себе. Чего он, собственно хотел? Слез и мольбы? Если бы Разумовский был из таких омег, то сидел бы не в кресле руководителя крупнейшей в стране соцсети, а под замком и брюхатый раз этак в четвертый. И уж точно он не сидел бы здесь, пробуя растянуть скотч на руках. Пять минут назад он себе такого не позволял, а только чесал языком. Олег улыбается: значит, сразу к делу. — Альберта Адамовича, — от одного этого упоминания Разумовского передергивает, и верхняя губа у него приподнимается, как у хищного зверя, готовящегося к броску, но Олег продолжает, не давая ему шанса вставить слово: — очень расстроило то, как ты общался с его супругом, и… — У него имя есть. — Плевать. И какой пост ты потом накатал у себя в соцсети, Альберту Адамовичу тоже не понравилось. На сколько он там разошелся? На восемь тысяч лайков? — Одиннадцать было утром. И две с половиной репостов, и… — Заткнись, — Разумовский шумно втягивает носом воздух и мотает головой, пытаясь вырваться, когда Олег, почти как Вадик пару минут назад, берет его за подбородок и чуть сдавливает. — Да не рыпайся ты. Мне плевать, сколько там репостов, как зовут супруга и что, по твоему несомненно ценному мнению, у них с Бехтиевым не так в браке. Ты удалишь пост. Принесешь публичные извинения. И в качестве примирительного жеста подаришь им на годовщину свадьбы второго декабря небольшой пакет акций своей компании. На твой выбор, но не меньше семи процентов, окей? Все время, что Олег говорит, губы Разумовского сжимаются во все более и более тонкую нитку. — Окей, — говорит он после паузы неожиданно ровно и смотрит на Олега в упор. Может, зря он все-таки выгнал Вадика? От страха, кажется, не осталось и следа, Разумовский звучит так, как звучал сам Олег, еще в детдоме, когда во всем соглашался с отчитывающей его воспиталкой, только бы она поскорее заткнулась и закрыла дверь общей спальни с той стороны. — Хорошо, я понял. Это все? Послание доставлено? Я могу идти? Разумовский приподнимает руки, насколько позволяет растянутый до пары миллиметров зазор в скотче, и выражение у него делается ужасно надменное. Будто не на Олега смотрит, а на всамделишного безымянного курьера, принесшего не слишком важное письмо. И вот это — уже обидно. Хочется его ударить. — Нет, — копируя тон Разумовского, отвечает Олег. — Не все. Альберт Адамович думает, ты в последнее время слишком много нарываешься. И слишком много пиздишь не по делу. Он там какую-то статью прочитал, так, если что, и просил передать, так вот, в ней говорится, что это типичное поведение. Для несвязанного омеги. Олег замолкает и позволяет себе вдоволь насладиться тем, как на лице Разумовского последовательно сменяют друг друга презрительное непонимание, недоверие, отвращение и — вот она опять, эта тошнотворная кислинка — страх. Он дергается в путах, впервые с момента, что оказался в подвале, всерьез, снова ведет подбородком и на этот раз Олег его отпускает. — Нет, — чеканит Разумовский и торопливым движение языка облизывает губы. — Нет. Не смей. — Тебе было велено оставить метку, — Олег делает паузу добавляет: — Может, хоть после этого ты подуспокоишься. Разумовского снова подбрасывает на стуле и, если бы он не был привинчен к полу, Олегу бы уже пришлось гоняться за этим придурком по всему подвалу. А так Разумовский только бессильно рычит и продолжает остервенело дергать руками и ногами. Олег читал его статью полуторагодовой давности. Олег знает, что он обо всем этом думает. Олегу мелочно хочется спросить, неужели его метка, слабая и почти выцветшая через пару лет по причине неопытности, торопливости и глупости, тоже была символом патриархального гнета? Поэтому он ее удалил? С настоящей, "взрослой" такой фокус не пройдет — едва ли за нее возьмется хоть один дорожащий своей практикой пластический хирург. — Я тебе глотку перегрызу, — хрипло обещает Разумовский, снова выламываясь всем телом, и рывком поворачивает голову, чтобы не выпустить его из вида, когда Олег неторопливо обходит его со спины. — Слышишь, Волков? Только, попробуй, мать твою, меня хоть пальцем тронуть, и я… Раньше он говорил по-другому. Раньше он говорил: "хочу", "пожалуйста" и "давай я тоже, так будет честно". Теперь запахи мешаются в кучу: ярость, паника, неверие. Странное, но почему-то ужасно притягательное сочетание. Сам Разумовский походит на один сплошной комок нервной энергии, его все еще мотает по стулу, он рычит, угрожает и, наконец, когда Олег аккуратно отводит ему залаченные волосы с плеча, зовет: — Олег! Повторяет: — Олег, пожалуйста. И: — Не надо! Я не хочу! Бехтиева мало ебет, чего Разумовский хочет, а чего не, и Олега ебать не должно. Олег его больше не любит. Разумовский выкручивается, его трясет, он пытается повернуться и заглянуть Олегу в глаза. Как веретено, ей-богу. Олег дергает вниз ворот его серой, наверняка охуенно дорогой футболки, обнажая плечо. — НЕТ! — взвизгивает Разумовский и на мгновение Олегу кажется, что от его ярости, от его ужаса скотч сейчас лопнет, и он вскочит с кресла как ни в чем ни бывало. — Пусти! Я заплачу! Сколько угодно, и тебе, и твоему белобрысому дружку, и… Он едва не захлебывается словами, Олег, поймав короткую паузу на перевести дыхание, аккуратно кладет ладонь ему на горло, чуть сдавливает, и Разумовский может сколько угодно разглагольствовать про ярлыки, прогнившее общество, патриархальный гнет, что альфы могут быть кем угодно и омеги могут быть кем угодно, но правда есть правда: альфы всегда будут альфами. А омеги — омегами. Потому что, стоит сжать пальцы самую чуточку крепче, и Разумовский обмякает на кресле, и больше не вырывается, и только тяжело дышит. Олег чувствует, как заполошно бьется под его ладонью пульс. — Вот так, умничка, — удовлетворенно выдыхает он и, наклонившись ниже, утыкается носом в изгиб молочной шеи. Пахнет парфюмом, потом и немного корицей. Наверное, отдушка у шампуня. — Тише. — Пожалуйста, — снова просит Разумовский, куда смирнее на этот раз. Его откровенно трясет. — Пожалуйста, не надо. Олег. О… олеж. Если вдохнуть еще, можно уловить смутно знакомые нотки. Рот против воли наполняется слюной, и выкинуть "не" из всего произнесенного Разумовским оказывается на удивление просто. Олег примеряется и кусает, чувствуя, как рвется под зубами кожа и рот наполняется кровью. Разумовский всхлипывает и окончатльно обмякает на стуле. Олег расслабляет ладонь, все еще лежащую у него на горле, и больше не держит, а только гладит, ждет — тут дальше уже не его работа. Химические процессы сделают все сами. Уже через пару секунд дыхание у Разумовского ускоряется и в хитросплетение запахов медленно, но верно вклинивается еще один — вязкий, почти физически ощутимый аромат возбуждения. Олега ведет. — Вот видишь? — шепчет он и принимается зализывать ранки. Теперь он знает: чем больше будет слюны, чем глубже он проникнет, тем прочнее окажется связь. Тем дольше у Сережи между плечом и шеей будет красоваться его метка. — Не так уж и страшно, правда? — Ненавижу, — выдыхает Разумовский, и снова ерзает на стуле, снова дергает руками, снова пытается повернуть голову. На этот раз Олег ему позволяет. — У-убью. — Шш. Взгляд у Сережи уже поплывший. Первые часы после получения метки всегда самые тяжкие. Олег снова утыкается носом в темное некрасивое пятно укуса и шумно, как большая собака, дышит. Сережа глотает рыдания, но отводит голову, давая больше доступа к шее. Олегу не нравится, что он плачет — где-то там, внутри, неприятно тянуще екает. Олег откуда-то знает, что так быть не должно. Он совсем отпускает Сережину шею и, наклонившись ниже, вместо этого скользит рукой вниз, расстегивает молнию на джинсах и, запустив руку под белье, принимается гладить полутвердый член. — Убью, — повторяет Сережа и тут же громко протяжно всхлипывает, и толкается навстречу прикосновению, и тычется губами Олегу куда-то в скулу. — И тебя, и дружка твоего, клоуна. И Бехтиева. Убью. Он тихо-тихо скулит, когда Олег царапает ногтем чувствительную щелку и распределяет предъэякулянт с головки по всей длине члена. — Как скажешь, — соглашается Олег и водит кулаком вверх-вниз. У него у самого стоит и в голове не слишком ясно. Сережа пытается подкидывать бедра, мурчит что-то невнятное себе под нос, снова тянется, тычется губами в губы, и Олег глубоко целует его, соленого от крови и слез. — Еще, — просит Сережа. Просит: — Дай. Дай, я… Он кончает пару движений спустя, заливает ладонь Олега теплой спермой, и становится как тряпочный — мягкий, податливый. Беззащитный. Моргает осоловело, зовет: — Олег? — так жалобно и непонимающе, что Олег воровато целует его за ухом и шепчет: — Я здесь, солнце, все хорошо, — прежде чем отереть руку о джинсы и аккуратно застегнуть молнию. — Прости, тебе сейчас придется минутку потерпеть. — Что?.. Он не договаривает, слишком дезориентированный произошедшим. Олег возвращает руку ему на горло, надавливает… Сережа почти не дергается и уж тем более не сопротивляется. Просто обмякает в путах, теряя сознание. Олег на секунду прикрывает глаза. В голове понемногу проясняется. Где-то там, вспоминает он, за двумя дверьми, есть Вадик. Надо позвать его, отвязать Разумовского, погрузить в машину и отвезти обратно в квартиру, но пока… Прежде, чем выпрямиться, Олег утыкается носом в свежую метку у Разумовского на плече и в последний раз втягивает носом воздух. Пахнет вкусно. Сережей. Конец