Минусы и плюсы того, что ты встречаешься с Санеми Шиназугавой.

+. Рядом с Санеми чувствуешь себя в безопасности.

Гию стоит, как всегда — ровно, прямо, будто встроен в пространство. Плечи чуть напряжены, будто он сдерживает что-то внутри — не злость, даже не раздражение, а сдавленный ком, застрявший в горле. Кто-то перед ним — и говорит слишком громко, близко, цепко. Слова цепляются за кожу, как занозы. А потом звучит то самое — что-то о нём, слишком личное, слишком правильное, чтобы проигнорировать, и настолько же болезненное. Удар в самооценку. В имя. В одиночество, которое и так не даёт дышать. Гию дёргается. Мельком — подбородок чуть выше, зрачки сужаются. Он почти ничего не говорит, но по губам видно: он близко к тому, чтобы взорваться. Мышцы на челюсти вздрагивают. Руки дрожат от напряжения, но сжаты в кулаки. Ещё секунда — и он сорвётся. А потом — голос. Голос, будто выстрел в глухом лесу. — Ещё одно слово в его сторону, и ты, блять, отсюда только мёртвым уйдёшь, — говорит Санеми, подходя сзади, спокойно, ровно, как будто у него вся вечность впереди, чтобы добить того, кто посмел. В голосе — хрип, рвущаяся грубость, горячий воздух из гортани. Его рука ложится на поясницу Гию — не мягко, но крепко, намеренно. Как бы говоря: «я здесь». И в этот момент Гию, будто выныривает. Мышцы под пальцами дрожат. Тело перестаёт быть острым, как лезвие — смягчается. В воздухе стоит запах пота, мокрой ткани, отголоски разогретых тел после тренировки. Всё исчезает, остаётся только этот грубый голос и рука, фиксирующая реальность. Он не отвечает. Просто смотрит вслед убегающему из комнаты парню. Потом — на Санеми. — Я и сам мог справиться. Тот усмехается, не громко, но с каким-то почти домашним раздражением. — Заткнись, Гию. Я ведь сильнее тебя. —Врёшь. Потом его рука скользит выше — к талии. Гию ощущает, как он тёплый, пахнет мятой и пеплом. И впервые за этот день ему хочется остаться. Просто остаться — в этой тишине, в этой хватке, в этом голосе, который, как бы грубо ни звучал, всегда приходит в нужный момент.

+. Санеми ревнивый, и это довольно мило.

Санеми замечает первым. Он всегда замечает первым. Чей-то взгляд — слишком долгий, слишком голодный. Ладонь, ненавязчиво коснувшаяся плеча Гию. Слишком лёгкий, почти вкрадчивый смех, адресованный тому, кто редко говорит, но от этого кажется ещё более загадочным. Гию в этот момент обычно просто стоит. Не дёргается, не смотрит в ответ, не отстраняется. Как будто не замечает. Хотя на самом деле всё видит, всё чувствует — каждый скользящий взгляд, каждую неловкую попытку ближе подойти. Он сидит за столиком, ест, не поднимая глаз, а губы чуть поджаты. Жует медленно, словно с усилием, будто рис вдруг стал тяжёлым и сухим, как гравий. Он отворачивается, закрывая рот ладонью — не от стеснения. Это рефлекс. Тошнота. Всё внутри сжимается, как будто кто-то провёл по кишкам тупым ножом. А потом голос. Громкий. Резкий. Ударяющий по воздуху, как кулак по дереву. — Отошли. Вы, блядь, не знаете, что такое личные границы? Все замолкают. Даже стены, кажется, отзываются эхом. Несколько человек замирают, будто в ожидании — кто-то обернулся, кто-то вскинул брови. Но Санеми стоит, грудь вздымается под формой, кулаки сжаты, глаза щурятся — если бы можно было убить взглядом, от этих троих осталась бы только пыль. Он даже не касается Гию. Просто стоит рядом — почти вплотную. Но и этого достаточно. Воздух между ними вибрирует, как струна. — Думаю, выходить в людное место было не совсем хорошей идеей, — тихо говорит Томиока. Его голос — почти шёпот. Он ковыряет палочками рис в тарелке, не глядя ни на кого, будто бы хочет исчезнуть в этом простом движении. — Да забей ты на них, — хрипит Санеми, чуть тише, и садится рядом, касаясь бедром. — Не один ведь ходишь. В этом есть что-то трогательное. Как будто весь мир рушится, но рука, лежащая рядом, — это всё, что нужно, чтобы остаться в себе. Санеми ревнивый. И это, чёрт возьми, правда мило.

—. Санеми ревнивый, и это нихрена не мило.

Он замечает её издалека — Кочо идёт рядом с Томиокой, неторопливо, плавно. Говорит о чём-то, смеётся, склоняя голову чуть ближе, чем нужно. Улыбка на её лице мягкая, тонкая, почти игривая, но Санеми в ней видит что-то другое. Что-то, что раздирает изнутри. Гию слушает. Не отвечает. Иногда кивает. Его шаги размеренные, руки в рукавах хаори, лицо — без выражения. Но это спокойствие выводит Санеми из себя ещё больше. Он идёт следом, в три шага позади, и пальцы подрагивают от напряжения, будто каждая мысль — как игла в шею. — Какого хрена ты идёшь с ней, а не со мной? — цедит он, догоняя. Голос низкий, с надрывом. Он звучит так, будто вот-вот сорвётся на крик. Гию оборачивается — медленно, будто только что его разбудили. На лице — усталость. Не раздражение, не злость, просто… истощение. — У нас просто совместное задание, Санеми, — голос чуть дрожит, но не от страха. Оттого, что он это уже проходил. Он уже говорил. Уже объяснял. Шиназугава не слушает. Смотрит не на него — на Кочо, потом снова на него. Плечи у него ходят от дыхания. Он напряжён весь, как натянутый лук. — Она постоянно с тобой. — Не думал, что мне позволено находиться только рядом с тобой, — отвечает Гию и отворачивается. Плавно, без рывков. Уходит. Не быстро. Но с той твёрдой решимостью, которую не остановишь криком. Санеми остаётся на месте. Его дыхание сбивается, грудная клетка сжимается. Всё в нём хочет метнуться вперёд — догнать, схватить за запястье, крикнуть. Но он не двигается. Он стоит. Живот сжимается от чувства, которое слишком похоже на вину. Конечно, он потом придёт. Поздно ночью, когда воздух станет тише, а его собственное сердце не будет так отчаянно стучать в груди. Он не постучит, просто откроет дверь. Гию будет сидеть на полу у окна, с книгой, но не читая. Санеми встанет на колени перед ним, скользнёт пальцами по запястью, по бледной коже. — Я идиот, — выдохнет он, и губы его коснутся пальцев. Гию ничего не скажет. Только мягко проведёт рукой по его белым волосам, задержавшись на затылке. А потом тихо поцелует макушку. И останется с ним. Потому что даже когда ревность — это не мило, она всё равно его.

+. С Санеми не бывает скучно.

Сначала Гию думал, что это временно. Ну, какая-то начальная стадия отношений, когда другой человек ещё не надоел, и от его прикосновений не устают. Но потом прошёл месяц. Потом — ещё. А Санеми продолжал ломиться к нему в поместье так, будто они живут под одной крышей. Без предупреждения. Без намёка на вежливость. Поначалу Гию не знал, как реагировать. Тот вваливался с шумом — громко захлопывал сёдзи, разувался где попало, хватал его за рукав, не спрашивая, хочет ли он куда-то идти. — На улицу. Сейчас. Пошли, — говорил он, будто это не просьба, а приговор. И он тащил его. То на ярмарку — где было слишком много запахов, людей, огней. То на праздник урожая, где детей было больше, чем кислорода. То ещё куда-то, где Гию неизменно чувствовал себя чужим: стоял в стороне, прятал руки в рукава, отворачивал лицо. Санеми не замечал. Или делал вид. Просто крепко держал его за запястье, словно Гию мог исчезнуть, если отпустить. И только через пару месяцев Томиока, наконец, тихо сказал: — Я не люблю шумные места. Они выматывают. Не было обиды. Не было укора. Просто факт. Как дождь. Или холод. Санеми кивнул. — Хорошо. Будем делать по-другому. На следующий день он притащил его в лес. Утро было свежее, солнце пробивалось сквозь высокие деревья тонкими, почти невидимыми лучами. Лес пах хвоей и чем-то горьким — возможно, корой или землёй. Санеми молчал. Шёл впереди, не слишком быстро, но и не оборачиваясь. Иногда хрустела ветка под ногой. Иногда пела птица. Гию шёл следом. И впервые — дышал. С тех пор это стало их привычкой. Пешие прогулки. То в горы, то вдоль ручьёв, иногда на пустые поля. Без цели. Без смысла. Просто, чтобы быть. Однажды они наткнулись на озеро. Чистое, зеркальное. Воздух был влажным, а вода в нём казалась чересчур холодной — но Санеми всё равно ухмыльнулся и сказал: — Прыгай. — Нет. — Тогда я сам тебя кину. Он не шутил. Поднял на руки — легко, как будто в Томиоке не было ни грамма сопротивления — и бросил. Вода обожгла холодом, Гию захлебнулся, вынырнул с проклятием, которого от него не ждали. А потом нырнул сам Санеми, потому что оказалось — Томиока не очень-то и умеет плавать. Выбрались оба мокрые, злые, но с каким-то невнятным смехом, что висел между ними. Санеми снял верх формы, остался в одних штанах. Волосы растрёпаны, капли воды стекают по ключицам. Гию в своём хаори — насквозь промокший, но всё ещё не позволяющий чужому взгляду увидеть слишком много. — Ты идиот, — сказал он тогда. — А ты — зануда, — ответил Санеми, проводя пальцами по его мокрой щеке. И всё было правильно.

—. Санеми тратит на него слишком много денег.

Гию не любит подарки. Он не умеет их принимать. Они ставят его в тупик, будто от него требуют чего-то в ответ — и не обязательно подарка, а реакции. Эмоции. Слова. А это, как известно, у Томиоки всегда было под замком. Поэтому на свой день рождения он ничего не ждал. Ни поздравлений. Ни гостей. Даже Санеми не звал. Просто остался в своём поместье, как обычно — с книгой, с чаем, с дождём за окном. Всё шло как всегда. До тех пор, пока где-то ближе к вечеру не хлопнула входная дверь. Без стука. Без церемоний. Санеми. — С днём рождения, — хрипло выдал он, словно это был не праздник, а проклятие. Подошёл. Не сел. Не обнял. Просто сунул руку в карман. И вытащил… шпильку. Маленькую. Золотую. С тонким завитком, и алым камнем на конце. Не вычурную, но странно изящную — она как будто не принадлежала его рукам. Она смотрелась не как подарок от Санеми. А как что-то чересчур личное. Он подошёл ближе, не спрашивая. Поднял руку. Осторожно коснулся волос Томиоки, заколов шпильку с левой стороны, прямо над ухом. Пальцы при этом слегка дрожали — не от страха, а от нежности, которую он не умел держать в себе. — Тебе так идёт, — прошептал он, и всё. Не ждал «спасибо». Не ждал поцелуя. Просто развернулся и ушёл. Гию остался стоять на месте, словно его только что ткнули в грудь чем-то тяжёлым. В зеркале — отражение: он, тёмные волосы, и капля алого блеска у виска. Он до сих пор носит её. Не всегда. Но часто. Когда знает, что увидит Санеми. Когда хочет быть «понятым» без слов. Он никогда не спрашивал, сколько она стоила. Хотя иногда, глядя на неё в тени своего рукава, думает, что, может быть, слишком много. Санеми тратит на него слишком много — не только денег. Себя. Времени. Злости. Заботы. И Гию это бесит. И трогает. И пугает. И спасает. Всё сразу. И он так ни разу и не сказал: «Спасибо. За всё это». Но шпильку он хранит, как обет.