основная палитра

желание стереть себя из летописного эпоса своей жизни проявляется у особей человека лет до 20 сильнее всего, но кишибе, умноживший это число на два своим существованием еще десять лет назад, о таком не задумывался давно, и тяжело сказать, о чем он вообще задумывался /недавно/. кобени милая девочка, которую в детстве пиздили – это факт. если она напьется, себе на уме пожирая при этом содержимое розовых презервативов (кишибе не ведет бровью), то обязательно будет рассказывать свои самые забавные попытки суицида. у сладкоежки нет шрамов, оставленных собой, но есть жгущая язва от передоза ношпой (15 таблеток) и немного отмерший, слабый и медленный мозг после вдыхания ядовитого газа. она будет раскачиваться в католико-крестообразном направлении – вперед-назад, слева-направо – и гладиться головой об ногу, вжимаясь глазницей в его колено туго. непонятно, чего хочет девочка-выблядок, но на всякий случай он кладет руку ей на макушку – у детки вспотели волосы, слипшись в пряди, капли по лбу, капли на спине, холодная изморозь, оконный конденсат на обледеневшей девочке – стучат зубы. xtc, измазанные кончой, это что-то типа m&m’s в каплях талого пломбира, но судя по всему кобени не водили в баскин робинс. она ест с пола без разбору давленный виноград, пилюли. перепачканная и жалкая – но смотреть на нее не тошно. он просто садит ее с собой и держит принцессу в дворце из своих рук. она икает. «думаешь, ты такой хороший?». думал бы он о чем-то – он бы это сказал. ебать малолеточку как кобени чем-то греет его душу и освежает затхлость в его квартире. у кобени приятная жопа и пизда внутри мягче мягкого. она типа хочет к нему на ручки. она типа ревет и стонет, она типа такая жалкая, что менее провокативным было бы выйти из дома голой, чем поднимать мужикам хуи видом своих заплаканных пухлых глаз. у нее вульва похожа на эти заплаканные глаза – спойлер интимности на лице. кобени просит вылизать ей ресницы – соленая роса на черных стеблях паучьей лилии. ее глаза такие большие – она отдыхает в тропиках. в синем свете полицейской мигалки, устремленной не к их происшествию, кобени выглядит как идеальная грусть. идеальная мерзость их отношений, идеальная сладость бальзама с ее губ – пепси. кишибе запивает ее ртом ром на кристаллах льда, пока его девочка сама сидит на кристаллах. но иногда кишибе думает об этом в ином ключе – неужели он настолько плох, что годится в качестве ее пытки? неужели желающая ебнуть свое тело маленькая блядовка действительно расценила его как способ покончить с жизнью и надругать свою плоть, и рыдать и рыдать и рыдать и рыдать и рыдать и рыдать потом? осознавать себя чем-то настолько конченым – ее лезвием и иглой – вызывает чувство. не какое-то чувство – просто. что-то зудит в его голове, что-то морит. но кобени не приходит как на каторгу. скорее всего, ей весело, скорее всего, ей пусто – хорошая пустота беззаботности, плохая пустота – пропасть, это ее черное и белое, ее инь и янь. ее короткие ногти оставляют длинные борозды за собой на его спине. она такая нелепая, если так рассудить. несуразная. инфантильная. пизданутая. живое липкое мясо обволакивает его, кобени сжимается без команды – славная, сладкая, слабая. если взрезать ее по рельефной линии посреди ребер, то из кобени выпадет синтепон и пух, сахарная вата, конфетное конфетти. она обнимает его за плечи, как в медляке, и на полувдохе выдает нагноенный, затомившийся вопрос «я ведь не умру?». он смотрит ей в глаза – они прикрыты. в красном свете мигалки скорой помощи, устремленной не к ее боли, кобени выглядит как место преступления – не жертва. – все умрут, а я останусь, – она улыбается и дрожит, и улыбка ее дрожащая. – и ты останешься тоже. можно? она лижет свои губы и дергает свои бедра – типа, чего ты остановился? все хорошо. все не хорошо. она спрашивает очередное «можно?» и подтягивает носом влагу. у кишибе такое чувство, будто кобени нельзя ебать – вот что это такое было, наконец нашел определение зуду в своих мозгах. но «нельзя» не значит «невозможно». и на ее третье «можно?» он говорит первое «нельзя», гладя кобени латексом изнутри.