Горечь не скрыть

Облака — столь мягкие, нежные, подобные сахарной вате. Две фигуры сидят и оглаживают их, не смея переглянуться взглядами. Пальцы проскальзывают сквозь, чувствуя неприятную прохладу. — Так... У вас...? — Да. Кончено. Наверное, окончательно. Пётр поджимает губы. Ему стыдно, излишне, ведь сердце стучит от ложной надежды на взаимность, которая вновь разрушит его и оставит ни с чем. Ему всегда казалось, что в конечном итоге они будут вместе. Связанные, любимые, единственные. Он был готов закрыть глаза на каждую неудачную попытку построений отношений Адамом в прошлом. Простить то, что тот мог состоять в отношениях с несколькими. Простить за то, что... Кажется, в этом нет необходимости. Ведь лично они не были связаны никакими любовными узами, чтобы прощать его даже за стоящие провинности. — Адам, ты правда так любишь её? — Блять, естественно! Она восхитительная. Прекрасная лидерша, безумно привлекательная девушка моей мечты! Да блять, я готов на всё ради неё! Словно удар ножом в спину — почва под ногами словно заменяется облаками, что были за гранью райских тропинок. Словно теперь проскальзывали не только фаланги пальцев, но и ватные ноги, прижимающиеся друг к другу сейчас. Он склоняет голову. Может, это лишь дурной сон? Завтра его вновь разбудит пение птиц и голоса детей, а ласковое лицо жены исказится в милой улыбке. Он поймёт, что всё сейчас — лишь игра воображения. Но есть ли смысл возвращаться в ту реальность, где дети отвернулись от тебя, а жена никогда не была чем-то большим, чем простой подругой? — Как думаешь, может, я смогу всё вернуть?... Типа, бля, это пиздец! Да, она сука и виновата, но... Я же смогу, да? Мы заживём вместе счастливо и бла-бла-бла. Вот и единственная надежда разбилась вдребезги, а сердце пропустило болезненный удар, не желая более подпускать никого близко. Он должен помочь, должен быть сильным, должен... Или же нет? Зачем Адам рассказывает это всё ему? Знает, что чувствует его друг, но не останавливает поток собственных мыслей. — Петь, да ты слушаешь меня вообще? Петь? Петь, ты чё, ревёшь? Мужчина сбивается столку, когда голова от одного лишь упоминания имени поворачивается к нему, открывая вид на слёзы, беспрерывно стекающие по щекам вниз и скрываясь при каждом ударе об почву под ними. Сами Небеса пытаются впитать и скрыть горечь блондина. Он шмыгает носом, мигом отворачивается и пытается стереть любое напоминание о маленьких блестящих капельках, что оставляют столь неприятные следы на лице. — Ха-ха, что ты, нет! Всё в порядке, Адам. — Нет, ты пиздишь. — Ты... Ошибаешься. Я не плачу. — Пиздишь! Петь, ну блять, ну посмотри на меня. Русые волосы слегка покачиваются на ветру, оказываясь близко к чужому лицу. Он хватает его двумя ладонями и бесцеремонно поворачивает к себе, сталкиваясь взглядами. Они смотрят друг на друга до момента, пока Пётр не отталкивает Адама, не в силах больше контролировать собственные чувства, ныне отражённые в речи и действиях. — Зачем... Зачем ты сделал это? — Чё, Петь, я- — Ты хочешь видеть меня таким или что? Хочешь видеть, как я реву?! Почему ты... Почему ты, блять, такой! Он поднимается, слабо дрожа и пытаясь поправить ткань рукавов, на деле не замечая, как из-за этого она мнётся ещё больше. Всё ещё сидящий мужчина не понимает, в чём провинился, ведь и судить его нельзя: любит он другую давно, а скрывать ни от кого не собирался изначально. Единственный, кто так и не смирился — это Апостол, что ранее только и мог вдыхать чистый глоток воздуха от мыслей о том, что излишне близок с тем, кого любит. Каждый из них — жертва обстоятельств, тяготящих одного не меньше остального, но и вместе с этим виновник. — Петь... — Я не хочу ничего слышать более... Я так старался все эти годы. Я делал всё! А от тебя получал лишь неопределённость. Ты отдалялся и стоило мне только смириться и забыть, как ты вновь лип, как осиновый лист. Говорил о сокровенном после жарких ночей, соглашался на свидания... А то снова в твоей жизни появлялся кто-то. Тот, с кем ты клялся быть вместе. Тот, с кем... — Петь, я же говорил, я думал, что- — Да не думал ты ничерта! Я надеялся, что у нас всё получится! Да я был готов на любую херню, лишь бы остаться с тобой подольше! — Ты же не серьёзно? — Серьёзно! В том и дело, что, блять, серьёзно! Все попытки подавить нахлынувшие чувства казались безуспешными, а их последствия лишь пропитывали ткань одежды, оставляя неприятные мокрые пятна за собой. — Но ты никогда не видел во мне что-то серьёзное. Да, конечно, легче искать любви среди женщин, которые хер на тебя клали! — Петь. — Но как закрыть глаза на того, кто проводил дни рядом с тобой в больнице, никогда не кидал и любил, так мы последние! — Пётр. — Ты просто грязный кусок дерьма, которому нет дела до того, что чувствуют другие. — Святой Пётр. — Как же я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни! — Симон! — Что? Пелена злости сошла на нет, когда всё ещё родной голос позвал его по имени, что не было использовано другими по отношению к нему не то, что года, но и века. Всё потихоньку вернулось на свои места и ему предстояло лишь столкнуться с глазами, скрывающими ни меньшую боль, чем его собственные. Он лишь сейчас начал осознавать, что Адам до недавнего времени был в, пусть и не самом счастливом браке, но явно в том, где его любили не меньше, чем он сам. Даже пытаясь отыскать разочарования от сказанных слов, он лишь столкнулся с сожалением, столь искренним и... Болезненным. Кружащиеся листья в воздухе окружили их, что было похоже на попытку скрыть их от чужих глаз. Оставить одних. Беззащитных, слабых, единственных, кто мог бы понять друг друга сейчас. Это идеальный шанс прильнуть и разреветься в чужое плечо, забыть о всём сказанном когда-либо ранее. Но заместо этого блондин вырывается из только что замеченной хватки рук, поддаваясь зародившемуся страху испортить чужую жизнь ещё сильнее. Листья безмолвно падают, снимая невидимые нити, сцепляюшие их долгое время вместе. Пусть и казалось, что искал он прощения, на деле всегда ждал куда более развёрнутого исхода событий. Того несбыточного счастливого конца, о котором он лишь шутил и продолжит, раз за разом убивая частицы себя, что всё ещё надеялись на взаимность Адама. — Мне... Блять, Петь, мне правда... — Ты не виноват. Это лишь мой эгоизм и желание быть с кем-то рядом. Извини, что впутываю тебя в это. Резкий порыв воздуха вверх поднимает и пыль, заставляя Адама не сказать желаемое, а лишь прокашляться, прикрывая лицо. Чувство вины возрастает, но когда он откроет глаза, готовый говорить без всяких прикрас, Апостола уже не будет. Он вновь потерял всех, кого имел, даже не зная, что будет дальше с самым близким ему другом.