Однажды случается

Громовский мальчонка врывается в жизнь Августа на грани бесцеремония, со всей присущей этому майоришке — о, он наслышан — беспардонностью — может быть, это передается у них по отделу воздушно-капельным. Если на чистоту, Дима Дубин не делает ровным счетом ничего. То есть, совсем ничего — по крайней мере, чтобы из ряда вон, чтобы сердце Августа, неожиданно для него самого, враз стало мишенью для купидоновых стрел, и чтобы себя обречь на громовский стёб за статус нового предмета воздыхания того самого ван дер Хольта. Дима просто однажды случается. Светловолосый, растрепанный, в видавших виды джинсах и старом растянутом свитере в цвет глаз и синяков под ними, он неуклюже приземляется прямо перед ним и его охраной на колени в обнимку с папкой, споткнувшись то ли о воздух, то ли о чью-то подножку. — Не ожидал, что меня встретят так, — Август хмыкает со всей присущей ему надменностью и привычно скалится в заученной улыбке, обнажая ряд белоснежных зубов, — право, не стоило. Ситуация его забавит, хотя минутой-двумя ранее в отдел он шел, несмотря на намечающийся крупный контракт, в прескверном настроении — едва ли питерская серость и грузные тучи, не сулящие ничего, кроме противной мороси и грязи, способны вызывать улыбку; едва ли знакомство с бытом простых русских ментов есть предел его мечтаний. — You are welcome, мистер Хольт, — доносится снизу с ощутимым раздражением и полным отсутствием радушия. У кого-то выдалась тяжелая ночь или день. Или жизнь. Август опускается на корточки не столько чтобы помочь собрать вылетевшие из папки бумаги, сколько из мимолетного интереса и желания рассмотреть поближе, с кем имеет дело. Видит очаровательную ямку на подбородке с уже отросшими трехдневными колючками, вздернутый нос, щетку над верхней губой и светлую копну растрепанных волос; замечает измазанные карандашным грифелем подушечки пальцев. Задерживать взгляд до неуместного долго не хочет. Вместо этого подает слетевшие очки, не разбившиеся только чудом, и позволяет себе маленькую шалость — едва коснувшись пальцами чужой руки, трогает кожу легким электрическим зарядом и давит улыбку, когда тот вздрагивает и брякает «спасибо». — Не представиться как-то невежливо с вашей стороны, не находите? — Август выпрямляется и смотрит пытливо, желая — чего? — и сам не знает. Может быть, еще больше смутить. — Младший лейтенант Дмитрий Дубин, — говорит, как назло, ровно и уверенно, как будто раз десять перед зеркалом чеканил. Он оттряхивается и приосанивается, распрямляя плечи, но все равно оказывается почти на голову ниже Августа. — Не хочу задерживать. Федор Иванович уже вас ожидает. — Nice to meet you, Дмитрий. Ему сдержанно кивают в ответ. Уже через полчаса Август узнает, что Дубин здесь, в отделе, один из лучших и даже — oh, wie schade! — не женат. Последнее пролетает мимо его ушей случайно и предназначается вообще-то Архиповой — усатый генерал радеет за подчиненных как за собственных детей, желая им счастья не только в раскрытии дел, но и в личной жизни. Август принимает информацию на свой счет. Настроение у него растет в геометрической прогрессии на полигоне, когда всем становится очевидно, что кучка дуболомов с Громом во главе — не ровня даже одному его дрону. Едва ли для него это повод удивиться. Упиваясь собственным превосходством, Август склабится, самодовольно и хищно, предвкушая всеобщее уважение и почет, ожидая, что каждая собака, считая уже названного майора, окрестившего его дрон пылесосом, здесь теперь будет с ним считаться, потому что не может не, потому что северная столица лежит, считай, уже у него в кармане. Чужой взгляд на себе Август ощущает отчетливо, и это тоже рисует на его лице развязную улыбку, добавляя схожести с Чеширским котом из известной сказки. Дима, тот самый Дима, с ходу рухнувший к его ногам, смотрит с любопытством, придирчиво и так сосредоточенно, что на лбу меж бровей выступают характерные складки. Будто пытается взглядом выцепить хоть какой-то изъян, способный пробить брешь в хольтовской лощености и заземлить его до приемлемого ему уровня: может быть, замятие на идеально выглаженном пиджаке или выбившуюся прядь в зализанных лаком волосах, или пылинку на блестящем носу черных кожаных туфлей. Может быть, он попросту в открытую пялится. Может быть. Август не скупится на ответный приценивающийся взгляд сквозь темные линзы очков. Смотреть на Диму приятно, потому что он объективно хорош собой. Ему идёт черный — даже больше, чем давно нуждающаяся в обновлении джинса — и оружие в руках, ему идёт сосредоточенность, четкость и решительность действий, не идут только неестественные для молодого лица усы и крутящийся рядом Гром. Приподняв очки в изящном жесте и столкнувшись с диминым взглядом, Август задорно подмигивает. Дима хмурит светлые брови и делает вид, что этот его жест предназначается не ему. Может быть, он действительно так считает. Контракт оказывается подписан, хотя на первых порах Архипова принимает решение довольствоваться малым, не желая скупать всю партию дронов разом — никто не будет вводить такие устройства в повседневную жизнь северной столицы слишком резко и в большом количестве, потому что жители очевидно не поймут внезапных нововведений. Как бы там ни было, договор заключен, а вечером у Августа, стараниями Отто, оказывается папка с информацией о Дмитрии Евгеньевиче Дубине.

*

Движимый мимолетным, но вполне весомым «мне так захотелось», Август без предупреждения наведывается в отдел следующим вечером. Лишних вопросов о том, насколько значимой является надобность ехать вечером в пробки и дождь на другой конец Санкт-Петербурга, обыденно безмолвный Отто не задает, а по приезде по отмашке босса остается сидеть в машине. За долгое время работы он привык ко всем августовским закидонам — в конце концов, ему за это неприлично много платят. На входе Август сталкивается с усатым генералом — Прокопенко, так его фамилия — пребывающем в явно приподнятом настроении, объяснимым концом рабочей недели. Ошарашенный его неожиданным прибытием, он порывается задержаться, чтобы сопроводить иностранного гостя, но тот отказывается от такой компании, сообщая о желании встретиться лично с Дубиным. Долго объясняться ему не приходится — Прокопенко указывает куда-то в сторону, где Август без труда выцепляет взглядом светлую макушку. — Здравствуйте, Дмитрий. — А? — Дима вздрагивает от неожиданности, но растерянным не выглядит — скорее просто…уставшим. На нем все тот же потрепанный жизнью свитер и — о! — нет усов. — Добрый вечер, мистер Хольт, — смотрит не без удивления, но хватает его от силы секунд на десять: после он возвращается к изучению связанных с очередным делом бумаг, что лежат у него на столе. — Вы что-то хотели? По-моему, вчерашний визит должен был окупить все ваши цели. — Зашел посмотреть, как трудится лучший сотрудник доблестной, — «с» по-змеиному шелестит у него на языке, — полиции. Я восхищен. Август позволяет себе присесть на самый край стола, протерев там скопившуюся пыль неприлично дорогими брюками. Дима неловко дергает плечом, лишь на мгновенье отвлекаясь от дел. Становится предельно ясно, что Прокопенко вчера немного слукавил: женат его лейтенант, крепко и добровольно — на любимой работе. — Вы припозднились. Игорь ушел. Август красноречиво вздыхает, потому что не понимает феномена всеобщего обожания Грома, считая, что тащиться по «супергероям» — тем более, думает он со скверной ухмылкой, с приставкой «псевдо» — это удел восторженных десятилеток и людей небольшого ума. Он же обычный. У русских нет вкуса. — Только не скромничайте. — Только не бейте током, — невозмутимо парирует ему Дима, устало потирая переносицу. Август смеется ему в ответ. Искренне, не в натяг. Он не любит, когда перед ним пресмыкаются и лебезят из-за статуса, фамилии и денег — уже вдоволь этим пресытился. А Дима как не от мира сего — хоть и мальчонка еще на вид, щенок совсем, перед ним почти на равных. Это подкупает, и Август заинтригован, точно зная: за внешней невинностью наверняка скрывается…что-то. — О, Дмитрий, вы тоже заметили, что вчера между нами пробежала…искра? — он наклоняется к самому его уху, и это слишком — слишком близко, слишком интимно, слишкомслишкомслишком — для знакомства длиной в два дня. Август плевал на это пресловутое «слишком» — время у него ограничено. У Димы выдержка будто из стали, выражение лица непроницаемое — он даже не дергается. Чужая невозмутимость бесит и одновременно с этим разжигает внутри азарт. Август прикрывает глаза и, набрав в легкие воздух, шумно выдыхает в попытке присмирить вибрирующие на кончиках пальцев искры. Дима чувствует образовавшееся напряжение и запах дорогого парфюма, кожей ощущает чужое теплое дыхание. Голос его раздражающе спокоен: — Чего вы хотите? Август не замечает, но руки у Дубина влажные — всегда такими становятся от волнения. — Laissons tomber les formalités, — выпрямившись, он неосознанно переходит на французский, но скоро себя одергивает: — для начала перейдем на «ты». — Дима хмурится и смотрит внимательно, желая понять, в чем подвох. — And you? What do you want? — Домой, — не думая, Дима отвечает с простодушной честностью, устало подпирая рукой щеку, а затем вновь обращает внимание на документ под рукой, выделяя половину строки цветным маркером. Жалуется искренне — не потому что проникся беседой, а потому что больше в общем-то никто не интересуется: — Работы столько, что иногда не успеваю поесть. — Maybe…ужин? Какую кухню предпочитаешь? Дима, смутившись приглашению, отрицательно качает головой, и его жест неприятно отзывается больным тычком: в приглашениях Августу никогда не отказывали. Вообще-то это его обычно просили о встрече. Вообще-то всегда отказывал он. Помрачнев, Август молча скрещивает на груди руки в защитном жесте. Как будто не замечая ни повисшей тишины, ни чужого недовольства, Дима делает еще несколько отметок в бумагах, а затем аккуратно складывает документы в папку, которую кладет в ящик стола, и выключает компьютер. Молчание он прерывает самым простодушным вопросом в лоб: — Я могу принести вам какую-то выгоду, мистер Хольт? К чему такое внимание? — Август, — он кривится, поправляя: формальные «мистер» и «господин» звучат от русских до неестественного коряво — с таким скрежетом они это произносят — и успели изрядно ему надоесть. — Mon avantage…Мне нравится находиться в обществе интересных людей. Только и всего. Дима вскидывает брови. Август ждет, что тот спросит что-то предсказуемое, из ряда: «и это я интересный?», или «и чем же я так вас привлек?», или…- и заранее готовит обольстительный комплимент. Но Дима, даже если и хочет, такого не говорит. Только дергает уголками губ в полуулыбке — очевидно, ему приятно — смахивает со лба светлые прядки, встает из-за стола и накидывает на плечи тонкую куртку. Из отдела они выходят вместе. Премерзкая погода вновь заставляет вспомнить причины не любить Санкт-Петербург и задуматься о скором отъезде. Августу зябко, серо и грязно. Под его подошвой громко хрустит, ломаясь, широкий кленовый лист. Промозглый ветер нагло забирается под полы кашемирового пальто, по ногам тянет холодом и сыростью — и это русскую-то осень воспевали их лучшие классики! От холодного дождя спасает только Дима: он галантно делится с ним зонтом, молча провожая к близстоящей машине. Будучи польщенным незамысловатой заботой, отзывающейся ему ноющим теплом где-то в груди, Август никак не выражает это внешне. Бросает так, между делом, когда останавливается у машины: — Подвезти? — А? — погруженный в свои мысли Дима, смотрит растерянно, взгляд у него все такой же усталый, но мягкий. — Не нужно, я уже вызывал такси. Август поджимает губы, недовольный очередным отказом, но сдержанно кивает и садится в машину. В салоне сухо и выставлена комфортная ему температура, что ощутимо сглаживает его досаду. Диму он провожает взглядом вместе с малоприметным и потрепанным временем авто класса эконом с опознавательными таксистскими знаками.

*

На следующий день Дима просыпается от звонка курьера, который передает ему коробки с едой от сервиса, заявляющего о себе как о поставщике здорового и сбалансированного питания. Это кажется ошибкой — просто перепутали адрес, так бывает. Но на следующий день ситуация повторяется. И еще через день, и еще… Дима — ищейка. Но едва ли нужно напрягать голову и гадать, чтобы понять, чьих это рук дело.

*

Август наведывается в отдел снова спустя несколько дней — находит для этого поводы. Во-первых, ему необходимо урегулировать ряд вопросов, которые требуют личной встречи с Прокопенко. Во-вторых, он должен быть в курсе дел его партнеров. В-третьих, в конце-то концов ему нужно познакомиться с бытом русских ментов, являющихся отдельной, но значимой частью русской культуры! В отделе на него косятся с очевидным недоверием, перешептываются, смотрят, дичась — едва ли кто-то рад его присутствию здесь. Августа, привыкшего к разговорам за спиной, в общем-то это мало волнует, но тяжелый взгляд следующего за ним Отто заставляет даже особенно болтливых попридержать язык за зубами. Четвертый повод, в форме с погонами, в очках, растрепанный и как обычно уставший на вид — он вообще спит? — находит Августа самостоятельно и совершенно случайно, когда высовывается из архива, чтобы взять себе очередную порцию кофе. Они пересекаются в малолюдном коридоре, и Дима инициирует диалог сам, окликнув: — Август! — тот оборачивается и останавливается. Переминаясь с ноги на ногу, Дима бормочет вместо приветствия: — Я хотел поблагодарить вас…тебя, — ему неловко и он, очевидно, смущен — это считывается в его позе, мимике, взгляде. Август не сдерживает смешок. Ему не требуется пояснений, чтобы понять, о чем речь. — Но не стоило, правда. — Ерунда, — он буднично пожимает плечами, внимательно разглядывая Диму. — Хотел сделать приятно хорошему сотруднику. Надеюсь, у меня получилось. Дима, помявшись, неопределенно дергает плечом. Замечает: — Ты к нам зачастил. — Ты не хочешь меня видеть? — Август склоняет голову в бок. Он любит провокационные вопросы, еще больше он любит с их помощью ставить людей в тупик. К тому же, смущать Диму ему нравится. Но тот отчего-то не смущается. Ловко лавирует, уходя от прямого ответа: — В Питере много красивых мест. Наш отдел — не одно из них. У Августа на языке вертится комплимент, но, сочтя его неуместной пошлостью, он осекается. Просит: — Покажи мне самое красивое место. Я готов ввериться твоему вкусу. Август не выглядит так, как будь он простым иностранцем, искренне желающим поближе познакомиться с Петровским творением. Он искренне желает поближе познакомиться с cute russian officer и не пытается этого скрыть. Для него в этом нет ничего зазорного, но ему бросается в глаза то, как озирается Дима, очевидно не желающий, чтобы их беседа случайно стала достоянием коллег. Отвечает коротко: — Посмотрим. Август терпеливо кивает и ему дорогого стоит не закатить в ответ глаза — он где-то слышал, что это слово впаяно в прошивку всех русских мужчин и никакой определенности в себе не несет. Время близится к обеду, и ему не составляет труда сделать очередной шаг вперед к Диме — какой по счету? Впрочем, неважно. Если бы после смерти отца он сидел и ждал, пока ему все донесут на блюдечке с голубой каемочкой, а компания сама спасет себя от банкротства, у него вряд ли была хоть толика того, что есть сейчас. — Maybe lunch? Дима смотрит так, как будто хочет в очередной раз отказать, затем вздыхает и выдает с хитрым прищуром: — Только если я угощаю. Не ожидавший такого расклада, Август удивленно округляет глаза, но быстро возвращает самообладание, хотя во взгляде теперь легко читается очевидный интерес. Он готов поддержать инициативу, чем бы она для него ни обернулась, а оборачивается она шавермой в сырном лаваше из местного ларька у метро и стаканчиком с кофе три в одном — знакомство с бытом русских ментов становится для него внепланово слишком тесным. Молчаливо стоящий за его спиной Отто наверняка сдерживается, чтобы не покрутить пальцем у виска — где-где, а в замухрыжной шаурмичной они еще не были. О, Август уже видит эти кричащие заголовки в желтых газетенках в стиле «до чего докатился наследник Holt International!». Ему в общем-то по боку: его жизнь обещает быть слишком короткой, чтобы бояться осуждений. Кофе отвратный — он даже не пахнет, как настоящий хороший кофе, о чем вообще может быть речь? Шаверму в первый раз Август кусает с опаской и только тогда, когда видит, с каким аппетитом ее ест Дима. Она приходится ему по душе, как и всякий фастфуд, который его врачи клянут на чем свет стоит, рекомендуя в обязательном порядке от него отказаться. Август обреченно вздыхает, когда на черной рубашке расплывается белое пятно от жирного соуса, и пытается оттереть его бумажной салфеткой, только усугубляя ситуацию. Дима со свойственным ему простодушием предлагает замыть вещь в соленом растворе. — Ба-а, какие люди. Димка, ты чем его кормишь? — Игорь, тот самый, который Гром, который местная знаменитость, появляется внезапно и не то что бы к месту. Протягивает Дубину руку в дружеском жесте. Рожа у него нахальная — Август его с другой и не видел. — Заморский павлин снизошел до традиционного блюда простого люда? А дальше что — пиво под подъездом? — Игорь хмыкает. Дима молчит, но в его молчании мелькает призрак неодобрения. По крайней мере, Августу хочется так думать. Он улыбается кривым оскалом, не скрывая раздражения и желания собственноручно сбить всю его спесь: — Если это все, что вы можете предложить, не завидую вашей избраннице. О, ему достаточно лишь одного слова, чтобы Отто научил Грома не встревать в чужие разговоры и делать лицо попроще. Игорь набирает в легкие воздуха прежде, чем поддеть его в ответ чем-то не менее колким, но… — Вы оба, прекратили, быстро! — резко рявкает Дима, не давая и слова сказать. Игоря он одергивает за край куртки, а после — отвешивает ощутимую оплеуху. Тот смотрит ошалевше — явно не ждал — и растерянно потирает голову: — Димка, да ты чего? У Августа в глазах нездоровый блеск и пляшут чертики — едва ли он ждал открыть для себя Диму с такой стороны. Вот вам и младший лейтенант, мальчик молодой, всерьез особо никем не воспринятый. Не решаясь на рукоприкладство, как с Громом, он строго зыркает в сторону Августа, нахмурив светлые брови. Тот гулко сглатывает, чувствуя, как электризуется вокруг них воздух. Несмотря на сентябрьскую прохладу, становится жарко, и ему вот прямо сейчас хочется поднять руки, признаться во всем, в чем только может быть повинен, предложив взять себя под арест. — Развели тут…детский сад! — он вздыхает, потирая переносицу. В его словах, интонациях и жестах сейчас без труда считывается их усатый генерал — видно, у него и поднабрался. — Дуй в отдел, Игорь, тебя Прокопенко обыскался уже. — Мы с тобой, — Игорь смотрит на Диму серьезно, но выглядит как нашкодивший щенок, даром что уши не прижимает, — обязательно еще это обсудим. Дима только вздыхает, провожая его взглядом. Мужчина кавказской наружности, продавший им шаверму, громко ругается на перебои со светом, не стесняясь выражаться на великом и могучем русском матерном. Это отрезвляет. Август смаргивает подступившее наваждение. Дима неловко дергает плечом и заметно смягчается, его напускная строгость вмиг сходит на «нет»: — Игорь нормальный, правда. Я в первые месяцы работы сам от него натерпелся. Но ничего, притерлись….К нему просто нужно привыкнуть. Август брезгливо морщится от одной только мысли: — Я бы предпочел привыкать к кому-то хорошему. Дима поправляет без задней мысли: — Может, «к чему-то»? — а затем бездумно тянется к лицу Августа и также бездумно стирает пальцем остатки соуса с его щеки, легко задевая коротким ногтем гладкую кожу. Осознание приходит к нему с запозданием. Щеки загораются очаровательным румянцем — будто и не было пятью минутами ранее того младшего лейтенанта, который строил по струнке майора и оружейного магната. Он воровато оглядывается по сторонам, запоздало оценивая наличие вокруг нежелательных свидетелей его маленькой вольности. Август замирает в недоумении на добрые пару секунд, и это при его-то отточенном с детства умении держать себя при любых обстоятельствах, будь то пожар, потоп или… Дима Дубин. Ему думается, что этот проклятый Санкт-Петербург делает его слишком сентиментальным. Он чувствует себя идиотски влюбленным мальчишкой, и эту мысль хочется тут же пресечь на корню — настолько досадной она кажется — но ей в подкрепление непрошенная нежность щемит ему где-то слева. Выдыхает, выдержав паузу: — К кому-то, Ди-ма… И лучше бы воротило, как от Грома. Но к Диме, очаровывающим своей непосредственностью, внутренним стержнем, принципами и желанием их придерживаться, только сильно тянет. От него веет солнцем и свежей весной — может быть, от того и хочется быть к нему ближе, чтобы промозглой питерской осенью хотя бы на толику оказаться обласканным этим теплом. Обреченный наблюдать за происходящим, Отто вздыхает слишком красноречиво и громко, обращая на себя внимание обоих, и рушит всю прелестную неловкость момента. — Any troubles, Otto? — None at all, boss, — нечитаемым на эмоции тоном чеканит тот, а на языке у него так и вертится колкое — «а что насчет вас?». Профессионализм и чувство самосохранения мешают ему произнести это вслух. Дима смущенно ковыряет асфальт носом ботинка, ни на Августа, ни на Отто лишний раз старается не смотреть. Выдает задумчиво: — Если в отделе решат, что я якашаюсь с Августом ван дер Хольтом… — Як-ша-юсь…— Август вертит неизвестное ему слово на языке и пытается угадать: — You mean… «встречаюсь»? Дима закашливается, давясь уже остывшим кофе — Августу-таки невдомек, зачем продолжать себя этим травить. — Общаюсь. — And…what is the problem? Тебе нельзя общ-щ-щаться? — Сплетни пойдут по всему отделу, — он дергает плечом и чуть ежится от холодного ветра. — Ne t'inquiète pas, chérie. Отто проследит, чтобы вокруг не было зрителей, — Август смотрит на безмолвного охранника и тот, хоть и не понимает русского, по привычке молчаливо с ним соглашается. Продолжает заговорщически и выглядит при этом абсолютно серьезно: — Он умеет устранять свидетелей и для тебя с удовольствием на это пойдет. — Не надо никого устранять! Тем более для меня! Август остается все таким же серьезным, но в глазах шальными искорками блестит несвойственное ему ребяческое озорство. Он важно кивает: — Oh, okay, okay, — и добавляет снисходительно: — Я проявлю милосердие. — Но...? — Дима вопросительно выгибает бровь, чувствуя, что тот не довершил мысль. — Но ты примешь приглашение на ужин, — заявляет ультимативно. — И никаких «посмотрим» я не желаю слышать. Дима вздыхает так, как будто бы вот прямо сейчас найдет причину отказаться — мол, я при исполнении, работа у меня, понимаешь ли, сбежавшие Разумовский и Волков, кража кошелька, разбой, потерявшийся песик или вообще все вместе. Вместо этого он молчаливо улыбается ему в ответ своей самой обезоруживающей улыбкой. Августу всерьез кажется, что стоящий позади вооруженный до зубов наемник против него ему совсем не поможет.

*

Они не видятся до конца недели. К пятнице Дима успевает усомниться не то что в серьезности приглашения, а в самом факте его существования, списывая все на шалости разыгравшегося воображения, больного от недостатка полноценного сна и отдыха. Если по существу, он просто не хочет позволять себе обнадеживаться. Вообще-то Август мог уже обо всем и забыть, переключившись на что-то или кого-то — неприятный, но факт. Вообще-то он мог просто так несмешно пошутить. Мало ли, что у заморских богатеев может быть на уме. Дима чувствует себя полным идиотом, потому что думает об этом — зачем? для чего? — потому что отвлекается от работы на мысли о такой ерунде, потому что поплыл, как пятнадцатилетка, от ни к чему не обязывающего флирта. Все прескверные Димины догадки не находят и единого подтверждения: в назначенный день встречи Август напоминает о себе роскошным букетом из белой фрезии — чтобы узнать разновидность цветов, Диме приходится — снова — отвлечься от дел и залезть в интернет. Аромат у них ярко выраженный, они пахнут на весь отдел, отдавая фруктовой сладостью. Август не делает из этого таинства — выдает себя приложенной к цветам запиской. На пропахшей его парфюмом картонке — покосившееся сердце, явно старательно начирканное от руки, и красиво выведенная надпись: «C нетерпением жду встречи». Ну надо же. Оружейный магнат из списка Forbes рисует ему сердечки и шлет букеты. Расскажешь кому — не поверят. Но Дима, спрятавший картонку в бумажник, и не расскажет. Он растерян, он смущен, он в замешательстве, он вообще-то просил без зрителей — а тут их целый отдел! — и — ему никогда не дарили цветы. За ним и ухаживать-то никогда не пытались — он всегда считал это своей прерогативой. Впрочем, ему самому было как-то не до этого, хотя по юности и доводилось носить ромашки соседской девчонке, с которой впоследствии они учились целоваться на последних рядах в кинотеатре. Цветы Дима ставит в вазу, позаимствованную в кабинете Прокопенко. Букет занимает половину рабочего стола, скрывая за роскошной белой шапкой его самого. Тут и рассказывать никому ничего не приходится — не заметить и не учуять такую махину способен только слепой, в довесок лишенный обоняния. Вопросы в отделе появляются у всех, но озвучить их решает только Игорь. Не сумевший свести все на другую тему, Дима болтает первое, что приходит в голову, мол, маме купил — сам понимаешь, работы много, закопаюсь в делах, забуду, а у нее юбилей, Игорь, у тебя с Юлей тоже так-то важная дата или запамятовал? Игорь смотрит с подозрением — думает, думает, думает. Дима знает, что тот далеко не дурак и умеет складывать очевидные два и два, но надеется, что к расчетам он приступит попозже.

*

Встречи Август ждет с трепетом, который пытается скрыть не только от собственной свиты, но и от самого себя в попытках отвлечься на дела — с момента заключения нового контракта их навалилось немало. В конце концов, он давно уже не мальчишка, чтобы бледнеть и робеть перед первым свиданием — о, Дима вообще в курсе, что это свидание? Впрочем, неважно. Главное, что об этом знает хотя бы один из них. От Отто не ускользает то, с какой периодичностью Август поглядывает на часы, как он нервно щелкает ручкой, как барабанит пальцами по дубовому столу, как рявкает на прислугу, как дергает по несколько раз несчастных поваров, чтобы утвердить меню на вечер. Позволяет заметить: — Boss, everything will go smoothly, I assure you. No need to worry. — Worry?! I'm calm! Absolutely! — Август говорит скорее себе, нежели Отто, но на него зыркает таким страшным взглядом, что тот малодушно жалеет о неумении сливаться с интерьером. Как бы там ни было, отвечает иронично, с заученным спокойствием в голосе: — I see, August, — и секундой спустя ловко уворачивается от летящей в его сторону ручки. Время стремится к вечеру, а нервы Августа — к нулю. Он нахаживает круги по комнате в ожидании, отправляет пару гневных сообщений Шрайберу, которого сам же отослал в полицейский отдел в качестве водителя и последующего сопровождения, затем переодевается — сочтя белый халат на голое тело неуместным для этой встречи, меняет его на черный хлопковый комплект из широких штанов и просторной футболки — придирчиво оглядывает себя, включив фронтальную камеру, небрежно зачесывает пятерней волосы — без привычных лака и укладки они вьются на самых концах — после переключается на бесполезное листание коротких видеороликов с животными, присланных сестрой. Когда Отто сообщает о том, что они вот-вот прибудут, старается собраться с мыслями, чтобы выглядеть непринужденно и быть — хотя бы пытаться! — хозяином положения. В светло-голубой рабочей рубашке, с нелепым рюкзаком за плечами, зависший истуканом, как в трансе, на пороге его комнаты, Дима выглядит забавно. Переодеться он не успел: Отто едва ли не силком вытащил его из отдела, изъяснялся на смеси английского и нидерландского, что начальство у него — зверь и опоздания (и опаздывающих) не любит. Дима, понимая сказанное только урывками, смотрел все равно сочувствующе, бормотал «five more minutes, please», но все-таки позволил усадить себя в машину. — На что глазеешь? — позволив ему осмотреться, Август прерывает молчание. — На все. Красиво у тебя здесь… И ты тоже, — Дима смущается собственному незамысловатому комплименту и улыбается. — Извини, что опоздал. Отто не виноват, это я заработался. — Опоздал, really? — Август удивленно вскидывает брови. — А я и не заметил. So much work! Если бы Отто имел смелость встрять, он бы тут же вручил ему Оскар за актерскую игру, затем рассмеялся и подстегнул за вспыльчивость и склонность к драматизму, а потом посочувствовал бы Диме — с Хольтом ему будет непросто. Но он молчит, скорее из профессионализма и желания жить, нежели из трусости, и Август дает отмашку, заставляя оставить их наедине. Без посторонних глаз Дима чувствует себя смелее, хотя сам факт его нахождения здесь явно вызывает у него ступор. Он даже сесть не решается, так и топчется на одном месте, пока Август не отодвигает стул с резными ручками, галантно приглашая его усесться за стол, на котором уже спустя пару минут оказывается подан ужин. Август надеется, что не прогадал, отдав предпочтение итальянской кухне. Ступор у Димы длится недолго, потому что уже через полминуты его выражение лица становится по-рабочему серьезным, а он сам выдвигает претензию: — Спасибо, конечно, за букет, мне очень приятно. Но подарки дороже трех тысяч расцениваются взяткой, — голос у него строгий, но злости в нем нет. — Три тысячи — это в какой валюте? Доллары? Евро? — Август! — возмущение в его голосе мешается с очевидным осознанием бессмысленности этой ругани. Очаровательно! Август улыбается: — Я рад тебя видеть. Напряжение между ними постепенно сходит на нет. Белое вино, поданное к ньокки с уткой и пармезаном, окончательно разряжает обстановку и развязывает язык, хотя пьют они немного, не имея цели напиться. Дима хвалит старания поваров, хвалит вино, в конце концов хвалит и букет, смущенно и как-то неловко, признаваясь, что ухаживаний раньше принимать не приходилось и что вообще-то считал происходящее глупой шуткой. Он обаятелен в своей простоте и чистосердечности, и Август любуется им совершенно бездумно, пока тот увлеченно болтает о работе и о самых сложных своих задержаниях. — Знаешь, откуда у меня этот шрам? — Дима закатывает рукав рубашки на левой руке до локтя и тут же смотрит растерянно: он искренне не понимает, что из последних его слов заставляет Августа рассмеяться. — Вообще-то это моя реплика, sunshine. — А? — И чего же ты хочешь — убить меня или соблазнить? — Что? — Дима вспыхивает от смущения, сосредоточенно хмурит светлые брови, и по его лицу видно, что он думает слишком много, всерьез пытаясь разгадать причины чужого веселья. — Неважно…— Августу приходится приложить усилия, чтобы вернуть себе — как там это на русском? — pokerface. — Так что там со шрамом? — Получил во время задержания Разумовского, — Дима дергает плечом, все еще не понимая. Август кивает, услышав знакомую фамилию. — Такое пекло было, сомневался, что выживем. У меня их еще много, — он указывает на несколько участков на теле, прикрытых тканью, под которой скрываются затянувшиеся рубцы. — Какие-то на работе получил, какие-то — в детстве. — Хочешь, покажу тебе свои? Получив в ответ согласный кивок, он встает, стягивает футболку через голову и разворачивается спиной. Так и замирает. На полминуты в комнате повисает нехорошая тишина, от которой делается неуютно — Августу так точно. Он судорожно выдыхает. Комментарии тут излишни — выглядит уродливо. Ему ли не знать о своем изъяне. Но Дима, кажется, не чувствует ни страха, ни отвращения, если только не пытается их скрыть. Просит: — Можно я…? — договаривать ему не приходится. — Можно. У Димы мозолистые и шероховатые пальцы, но мягкие и осторожные касания — такие, как будь под ними не человек с экзоскелетом, а дорогая фарфоровая кукла. Он ведет пальцами по спине, трогая кожу вокруг механизма почти невесомо, боясь не за себя, а просто одним резким движением нанести вред. Ощущается как что-то интимное, и Августа трогает эта бережливая в своем проявлении нежность, подло, исподтишка — прямо по сердцу, танцующему теперь где-то слева канкан. Дима крупно вздрагивает, когда по его пальцам неожиданно бьет электрический заряд, и машинально одергивает руку. Август встревоженно восклицает виноватое «sorry!», но тот лишь выдыхает с восторгом: — Почти что Тони Старк. — Август не видит, но улыбку на чужом лице почти осязает кожей. Поворачивается к нему лицом — и вправду улыбается. Задумчиво бормочет, качая головой: — Ну какой из меня герой? — на лице сама собой расползается ответная улыбка. Не упускает возможности добавить: — Я же не Игорь Гром. Расстояние между ними до критического ничтожно — настолько, что сократить его не составит труда одной неуклюжей как бы случайностью, но Август не торопится этого делать сам. В стоячем положении разница между ними ощущается особенно, и Дима смотрит на него снизу-вверх — в глаза, на губы, на мерно вздымающуюся и опускающуюся на вдохе и выдохе широкую грудь. Наверное, нервничает, но не тушуется в смущении от такой близости — решительностью в общем-то тоже не пышет. Говорит абсолютно ровно — голос совсем его не выдает: — Ты думаешь о нем слишком много, — и влажными пальцами теребит торчащую снизу подола рубашки уже замусоленную нитку. Август неуклюже брякает: — Не больше, чем о тебе, — и тут же раздражается сам себе: так клишированно он сейчас звучит. Заметивший его секундное смятение, Дима смешливо фыркает — наверняка сейчас думает также. Свои мысли он, впрочем, не озвучивает — может быть, из сочувствия к внезапно обнаруженной чужой неловкости или нежелания портить момент. — Мне будет сложно все ему объяснить. — Говоришь так, как будто он тебе муж, а я — любовник, который прячется в шкафу, — Август раздраженно дергает плечом. — Так у вас, русских, кажется, принято шутить? — Ты где-то нашел сборник русских анекдотов для тех, кому за пятьдесят? — Дима выгибает бровь в насмешке. Август цокает, закатив глаза: — Liefdeszaken… что может быть проще в объяснении? — Шел, споткнулся, оказался в одной постели с оружейным магнатом. Ты так себе это представляешь? — Sunshine, но это ведь ложь, — уголки его губ дергаются в ухмылке, — до постели мы с тобой еще не дошли. Дима не смущается и совсем не краснеет. Отвечает совершенно будничным тоном, кивком подтверждая его слова: — Не люблю лгать, — в глазах у него шаловливо блестят озорные искорки, он смотрит смело, как будто бы с вызовом, — придется потрудиться, чтобы это стало правдой, — провокатор. Август выдыхает рвано и слишком шумно, облизывает губы в предвкушении. В горле сухо, к шее подступает жар. Он решительно готов и к труду, и к обороне, и к чему угодно в общем-то готов — прямо здесь на столе, на кровати, у панорамного окна, если Дима спустит тормоза, если возьмет инициативу на себя, заломит ему руки, как при задержании, припечатав животом к любой из доступных поверхностей, если строго рявкнет, чтобы приструнить, если… К тому, что Дима, привстав на носки, поцелует его прямо здесь и сейчас, Август, к своему ужасу, оказывается не готов. Поцелуй выходит едва ли не на грани целомудрия — без языка: легкое касание губ губами, сухими и чуть потрескавшимися, чужое теплое дыхание, неловкое столкновение носом об нос. Чтобы внутри что-то громко, выражаясь на великом и могучем, ebnulo, Августу хватает и этого — в комнате, как и во всем особняке, внезапно становится темно, потому что от перегрузки выбивает пробки. — Dammit! Ему остается радоваться, что Дима не видит, как позорно алеют его щеки, но тот выпускает тихий смешок — как будто и так все знает.