Покоритель психопатов

Ю Чону методично работал кулаками, приводя в беспорядок лицо незнакомца. Тот продолжал широко ухмыляться, несмотря на разбитый, а может быть и сломанный нос. Тёмные глаза, так напоминавшие глаза Мунджо, хитро блестели из-под длинных ресниц. Когда горячая ярость утихла, сменившись глухим раздражением, Чону отряхнул руки от чужой и своей крови, и, пошатываясь, встал. Незнакомец повернул голову в бок и сплюнул. Чону поморщился, увидев красивый белый зуб. Какое расточительство... Его браслет любовно звякнул, когда он поднял руку, чтобы стереть с лица пот. Несмотря на видимое спокойствие, Чону ни разу не расслабился: чутьё твердило об опасности, так что следовало быть на чеку каждую секунду. Он знал, что не выйдет из этого переулка целым, если вообще выйдет — незнакомец был достаточно силён и безбашен. Парень напротив всё-таки сумел подняться, сделав это достаточно легко, чему Чону не слишком удивился — парень выглядел крепко и явно был из числа тех живчиков, к коем относился и Чону. Хитрые глаза глянули на Чону с весельем и глубоким интересом — так на него смотрел Мунджо, когда Чону только заселился в злосчастный Эдем. Чону насторожился сильнее, когда увидел начинающееся движение плеча — следовало готовиться к удару. Он ловко увернулся от него в последнюю секунду, параллельно успев сделать подсечку противнику. С ног она мерзавца не сбила, но ориентацию тот потерял на жалкие секунды — секунды, что помогли Чону разогнаться и вновь повалить его наземь. Незнакомец схватил его за шею, на что Чону ответил ударом ребра ладони по локтю и, когда рука по инерции разогнулась, перешёл на болевой приём, развернувшись и скрестив ноги на шее парня. Так он удерживал его только силой ног. Незнакомец был неглуп, набравшись сил, он раскачался и вырвал руку из захвата, тем самым лишая Чону преимущества. Выругавшись, парень без лишних движений ударил его по рёбрам, и те зазвенели острой болью. Чону со свистом втянул воздух и быстро вскочил, вовремя выставив блок против чужого хука. — Ха, а ты хорош, — тяжело выдавил из себя парень перед ним. Чону невпечатлённо уставился на него. Слышать комплимент от человека, которого он только что отмутузил, было странно. «Хотя, со мной живёт человек, подаривший мне браслет из зубов», — филосовски подумал писатель. Он начинал уже привыкать к такому соседству, но это не отменяло сумашествия дантиста. — И браслет у тебя ничего, — добавил незнакомец, словно читая его мысли. — Но мне больше рёбра нравятся. — Их на браслет не повесишь, — медленно ответил Чону, мысленно отмечая расслабленное состояние человека напротив. Это была истинная расслабленность, а не та, что вводит в заблуждение. Чону научился хорошо различать это благодаря Мунджо. Незнакомец взъерошил волосы, чёрные и густые. Глаза, хитрые-хитрые, заблестели будто бы сильнее; они неотрывно смотрели на человека перед собой, зачарованные окрапленным кровью лицом. — Конечно, — согласился он. — Не повесишь. Я, кстати, Кан Суëн. Он протянул ладонь вперёд. Чону, помедлив, ответил на рукопожатие. — Ю Чону. — Последовал холодный ответ. Чону никогда не доверял незнакомцам, а после трагедии в Эдеме — тем более. Суëн растянул губы в ленивой улыбке. Он казался довольным лисом, хищным и опасным, что только сильнее подстегнуло не доверять ему. Тем не менее, номерами они обменялись. Один из чистого любопытства, другой просто поддался в силу усталости и алкоголя в крови. *** Стояла глубокая ночь, когда он зашёл в квартиру. Пусть и зная, что Мунджо не спал в ожидании его, Чону всё равно старался вести себя как можно тише, пока возился в коридоре. Проходя мимо спальни Мунджо, он увидел того сидящим в кресле и читающего, и быстро юркнул мимо чужой двери в ванную комнату. Ему стоило смыть весь пот, грязь и кровь. Костяшки рук и ссадины неприятно защипало, когда горячая вода полилась с душа. Рёбра мучительно заныли, напоминая о себе тупой болью, и Чону тихо зашипел, стараясь слиться с шумом льющейся воды. Мунджо определённо был за дверью, поджидая его, и слышал каждый вздох Чону. Он делал так всегда, когда Чону проводил время без его постоянной слежки. Словно бы боялся потерять его, упустить. «Если бы я только мог», — мрачно усмехнулся Чону про себя. Но он не мог, ибо цепь была снята, и Чону мог предаваться своей свободе. Больше никаких притворств и лжи самому себе. Вместе с водой ушла неуверенность прежней жизни. Чону наконец-то вздохнул с облегчением, мысленно поблагодарив того незнакомца, что вновь дал вкусить сладость насилия. Это было приятно, признал он. Возможно, он и Мунджо не так сильно отличаются. *** Как и ожидалось, дантист стоял прямо за дверью, но, к сожалению, не настолько близко, как хотелось бы Чону, открывшему дверь с особым энтузиазмом. Мунджо даже не моргнул. Какая срань. — Ты с кем-то дрался. — Очевидно, это была констатация, поэтому Чону предпочёл отмолчаться. Он знал, что полотно его лица представляет собой неплохую картину матëрого экспрессиониста. Мунджо растянул губы в улыбке, но глаза по-прежнему хранили кладбищенский холод. Чону почуствовал дрожь, пробежавшую по шее. — Могу ли я узнать, кто испортил твоё красивое лицо, дорогой? Судя по ненормально-прямой спине и напряжению в уголках рта, Мунджо был зол. От него так и веяло жаждой убийства. — Один чудак. Признаюсь, — Чону нахмурился, — он был интересным. Эта драка, она... — Он ненароком коснулся браслета. Тот тихо звякнул. — ...была будто пробуждающей. Это отвратительно, но я хочу ещё. — Признаться самому себе стало ещё одним облегчением за сегодняшний день. Шаг за шагом, Чону начинал принимать себя таким, каким он был — свирепым и диким. Если до этого была лишь жажда, то теперь стало очевидно, что Мунджо мечтает уничтожить этого человека. Съесть, сжечь, закопать — что угодно, лишь бы Чону не смел даже думать о нём, как о ком-то интересном. Серьёзно, Мунджо был прямо перед ним, готовый бросить мир к его ногам, убить за него, убить для него. Он был тем, кто увидел истинную суть Чону, тем, кто помог воплотить в реальность все его желания. Какой-то чудак с улицы не заслуживал видеть великолепия его возлюбленного. — Разве это не замечательно, — начал он, — что ты являешь миру своё истинное я? Лично я не вижу в этом ничего отвратительного. Хочешь — ненавидь, хочешь — убивай... Мунджо подошёл ближе, врываясь в личное пространство Чону. Тот закатил глаза, поставив ладонь на грудь дантиста, и Мунджо замер, вожделенно смотря на него. Некоторое время они молчали, просто глядя друг другу в глаза. Рука Чону так и оставалась лежать на твёрдой груди, что позволяло ему ощутить биение сердца Мунджо — быстрое, лихорадочное. И тут до него дошло. — Ты боишься, что я уйду от тебя, — тихо сказал он, с трудом сдерживая улыбку. Мунджо мелко вздрогнул, когда волна мурашек пробежалась по рукам. Но он утвердительно промычал, не разрывая зрительного контакта. Дискомфорт от мысли, что Чону однажды решит бросить его, побудил Мунджо схватить чужое плечо, словно стараясь удержать. — Боже, я уже начинаю привыкать к тебе и твоим замашкам. Разве это нормально? — Чону запрокинул голову и застонал: — Ещё одного психа в своей жизни я не выдержу. Мунджо заметно расслабился, стоило только Чону произнести эти слова. — Дорогой, я так рад, что ты со мной, — тихо промурлыкал он, скользя пальцами по коже Чону — от плеча к шее. Как только рука дошла до горла, он нежно сжал его, и наклонился к Чону, выдохнув прямо ему в губы: — Я люблю тебя. Чону резко отшатнулся. Дыхание сбилось, а лицо опалило жаром. Он пробормотал что-то о тяжёлом дне и убежал в свою спальню. «Какого чёрта он творит!» — пронеслось у него в голове, когда он захлопнул дверь в комнату. Не раздумывая, он схватил со стола «Замок» Кафки и плюхнулся на кровать. Рёбра взорвались невероятной болью, и с его губ непроизвольно вырвался мучительный стон. Осторожно, стараясь не задеть травмированные рёбра, он перевернулся на спину. В таком положении чтение было затруднительным, руки отекали, но Чону уже было без разницы. Сна не было ни в одном глазу, и стоило хоть чем-то занять себя. Так до самого утра он читал не отрываясь, ни разу не передохнув. Когда взошло солнце, он отложил книгу в сторону, зевнул и бешено начал тереть заслезившиеся глаза. В дверь деликатно постучали. Чону нахмурился, тут же вспоминая смущающие события вчерашней ночи. — Дорогуша? Откроешь? Чону нехотя встал и зашаркал к двери. Тело протестующе загудело. Чону постарался игнорировать вспышки боли. Открыв дверь, он увидел Мунджо, на лице которого залегли тени недосыпа. — Ты не спал, дорогой. — Ты тоже, — тупо ответил Чону, с удивлением разглядывая лицо перед собой. Он никогда не видел синяков или мешков под глазами дантиста, так что сейчас он упивался тем поразительным фактом, что Мунджо такой же человек, как и другие. С такими же потребностями и с таким же функционалом. — А тебе идёт быть человеком. Мунджо в притворном удивлении поднял брови. Поднеся руку к голове, он расстрепал свою укладку. Чону так и застыл, глядя на него. Прямо сейчас Мунджо казался ему самым привлекательным человеком на Земле. Он, конечно, всегда признавал красоту старшего, но никогда не ставил его выше Джиын. Но сейчас его бывшая девушка даже рядом не стояла с той притягательностью, которую источал Мунджо. Полусонные глаза, небольшие тени под ними, беспорядок на голове — всё это ударило по Чону. Он в смущении отвёл взгляд, смотря куда-то за спину Мунджо. — Только тебе я позволяю видеть меня таким несобранным, — ласково проговорил Мунджо, погладив кадык Чону. Тот громко сглотнул, на что дантист только усмехнулся, продолжая небольшие поглаживания вверх-вниз. — Идём завтракать, дорогой. Чону заторможено кивнул. Завтрак прошёл в обоюдном молчании. Чону не был любителем поговорить за едой, в отличие от Мунджо, а старший уважал желания своего возлюбленного. В устоявшейся тишине изредка звенел браслет, который Чону никогда не снимал — даже в душе. При одном взгляде на этот браслет сердце Мунджо наполнялось горячей нежностью, такой непривычной для него, но приятной. Чону с самого своего появления вызывал в нём неизмеримый шквал эмоций и ощущений, никогда не негативных. Полог тишины продолжал держаться до тех пор, пока в квартире не зазвенела телефонная трель. — Это мой, — незамедлительно определил Чону. Он быстро двинулся в сторону своей комнаты и взял телефон с комода, стоявшего у кровати. Пробежавшись глазами по дисплею, он в удивлении распахнул глаза. Подумав с несколько секунд (звонивший и не думал сбрасывать), Чону всё же ответил. — Слушаю? — Ты ответил, как замечательно. Чону раздражённо вздохнул. — Всё, чего я сейчас хочу — это спокойно допить свой кофе. Так что сразу к делу. Кан Суён на том конце тихо хихикнул. Это только повысило градус раздражения Чону, и он сжал свой телефон едва ли не до треска. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ему не стоит так сильно злиться, верно? — Полагаю, у тебя сегодня выходной, — утвердительно проговорил Суëн. Чону нахмурился: как тот мог знать об этом? Чону вчера не был сильно пьян, так что провалами памяти не страдал, соответственно, он точно помнит, что не говорил о своём выходном. — Я лишь предположил, не более. Время просто позднее, а ты только завтракаешь. — Подозрений это не сняло, но позволило расслабиться. Чону прислонился к косяку, зажав телефон между плечом и ухом. Складывалось ощущение, словно Кан читает его мысли. Чертовски жутко. — Ну, и? — Давай ещё раз подеремся. Чону удивлённо выдохнул. Нет, этот парень определённо был сумашедшим. Ведь кому ещё может понравится быть грушей для битья? «Мунджо», — настойчиво маячила мысль на периферии. Чону старательно затолкал её подальше. — И как ты себе это представляешь? Снова грязный переулок за каким-нибудь баром? Уж изволь, я не фанат вони и мусора. Кан в ответ лишь рассмеялся. Чону уже собирался сбросить вызов, но остановился: а собственно, почему бы и нет? Разве это не отличная возможность выпустить пар? По крайней мере, так он точно будет уверен, что не сорвётся на кого-нибудь в неподходящий момент. — На самом деле, я на часок занял одно местечко, где обычно проходят нелегальные бои. — Занял? — негромко спросил Чону, прикусив кончик пальца. — Именно так. Если не согласишься, то просто побью грушу, что уж. — Несмотря на беззаботный тон, Чону уловил нотки нетерпения и некоторой надежды. — Я не доверяю незнакомцам, — с нажимом ответил он, начиная неуверенно переминаться с ноги на ногу. Предложение было отличным, но клоки сомнения цепкими лозами охватывали его. Эдем научил его предельной осторожности. — Я тоже. — И вновь этот смех. — Я не против, но... — Чону на несколько секунд замолчал, — не смей переходить черту. Кто знает, что я могу с тобой сделать. Смех на том конце стих. За ним последовала короткая, полная восхищения фраза: — Это я и хочу узнать. *** С завтрака прошло уже более двух часов. Мунджо ненавязчиво пытался выведать имя звонившего, но Чону молчал, как партизан. Спустя час бессильных попыток, Мунджо был доведён до крайней точки кипения. Он пошёл напролом. Свалив Чону на пол, он зафиксировал его руки над головой, пока другая рука придерживала шею. Сжав ногами бока Чону, он тем самым заблокировал ему какую-либо возможность выбраться. — Скажи мне, дорогой, — хрипло начал Мунджо, — кто этот человек? Я слышал ваш разговор и мне непременно нужно узнать, кто это. Никто не смеет забирать тебя у меня. Дыхание у него было сбившемся, в конце концов, физическая сила Чону была просто поразительной. Но на стороне Мунджо был многолетний опыт, а опыт решает многое. — Не смей требовать что-то от меня! — агрессивно вскричал писатель. — И, сукин сын, отпусти меня уже! Мунджо лишь хмыкнул и сжал чужие запястья сильнее. Тело под ним неистово боролось с немалым весом дантиста, но каждая попытка выбраться была провалена. Чону в бессильной ярости посмотрел в тёмные омуты психопата. Взгляд Мунджо был полон неизвестных Чону эмоций, настолько сильно ощутимых, что он отвёл глаза, ощутив некоторую неловкость. «Этот придурок вечно заставляет меня чувствовать себя странно», — зло подумал он, в раздражении пиная бедро брюнета. Тот издал короткий смешок и всем телом навалился на неожидавшего такого Чону. Пискнув, Чону отчаянно завертелся, пока его рёбра горели адским огнём. Он обречённо застонал, нарочно ударился головой о плечо Мунджо (тот даже не дëрнулся, явно имея устойчивость к боли) и прекратил попытки уйти. — У меня, вообще-то, рёбра болят, — как бы между прочим сообщил он старшему. Тот негромко промычал и уткнулся носом в отросшие волосы Чону, параллельно приподняв своё тело, перестав оказывать давление на несчастные рёбра. — А ещё ты очень странный. Серьёзно, ты ведешь себя, как школьник, обуреваемый гормонами. Мунджо наклонил голову к его уху; длинные локоны мужчины защекотали лоб писателя. Чону фыркнул. — Хм-м, период гормонального всплеска у меня отсутствовал. Скажу больше, у меня и секса никогда не было. А знаешь почему? — горячо выпалил Мунджо. — Потому что ни один человек не привлекал меня в романтическом или сексуальном плане. Всё, что меня интересовало — это созидание искусства. Но потом появился ты, алмаз, но не огранëнный... Ты уже был искусством, но всё то, что делало тебя им, было упрятано тобой же. Дорогой, я впервые за всю жизнь испытываю эти незнакомые ощущения, и причина тому ты. Это всегда был только ты. Я так сильно люблю тебя, — будто в бреду шептал Мунджо, снова, как вчера, поглаживая его шею. Чону пораженно застыл, слушая эту эмоциональную исповедь. Кажется, он начинал привязываться к Мунджо сильнее, чем думал... *** Чону определённо повезло. Мунджо вызвали на работу из-за того, что некая Нами не вышла в силу похмелья. Предельно вежливо, даже слишком, Мунджо согласился, однако лицо, лишённое каких-либо эмоций, говорило о явном неудовольствии дантиста. Вот таким странным существом был Мунджо: его пустое лицо никогда не говорило о крайней степени бешенства, в то время как Чону обладал большей выразительностью, поэтому всем сразу становилось ясно, когда он зол. — Удачного дня, дорогой, — проговорил Мунджо, обувая лакированные туфли. Чону кивнул и достал из-за спины обычный пластиковый контейнер, оставшийся у него ещё с Эдема. Туда он положил наскоро согретый обед, приготовленный ещё вчера. — Держи, поешь хоть. — Мунджо благоговейно принял контейнер, сияющими глазами смотря на писателя. Чону раздражённо открыл дверь, мол — катись уже. Дантист белозубо улыбнулся и вышел, на прощание махнув рукой. — Я слишком добр к нему, после всего, что он сделал со мной, — пробормотал себе под нос Чону, захлопывая входную дверь. «Неужто я становлюсь таким же сумашедшим?» — лениво подумал он. Сейчас эта мысль звучала не так ужасно, как во времена Эдема. После убийства трёх человек хочешь не хочешь, а шарики за ролики заедут. Теперь Чону даёт свободу своему истинному «Я». А это значит, что следует собираться на назначенную встречу, на которую он всё-таки решился. Надев самые неброские вещи в своём гардеробе — чёрную футболку и спортивки, Чону неторопливо перекусил кимбапом в блаженной тишине. С собой он решил взять лишь телефон и кошелёк, больше ему ничего не требовалось. Перед выходом прибравшись в квартире, он пошёл на остановку и стал дожидаться автобуса. Нетерпение вызывало мелкую дрожь в пальцах, и Чону принялся тупо сгибать и разгибать их, стараясь так отвлечь себя. Выходило вполне неплохо, разум полностью сосредоточился на бессмысленном повторении одного и того же действия, да так сильно, что Чону едва не упустил нужный ему автобус, в последний момент бросившись к уже закрывающимся дверям. Он с облегчением вздохнул и сел на свободное место, достал наушники и ушёл в себя, бредя по нескончаемым коридорам собственного разума. Там и тут мелькали разнообразные сцены и сюжеты, и Чону старательно перебирал их один за другим, выцеживая самое ценное и стоящее. Чону постепенно набирал популярность как писатель. Его книга — «Пианист» — произвела немалый фуррор среди корейской литературы. Мунджо также внёс вклад в его растущую популярность: благодаря ему, история получила огласку и стремительно распространилась среди читающего общества. Помнится, Чону тогда искренне поблагодарил его за пиар своей книги и приготовил шикарный ужин, предварительно купив любимое пиво дантиста. Весь вечер широкая улыбка не слезала с лица Мунджо. Чону встал, когда карта показала, что ему выходить через две остановки. Мужественно стерпев вечернюю толкучку, он вышел, широко вдохнув свежий воздух. Нос радостно уловил запах свежести, что стало облегчением после удушливого пота и концентрированных дамских духов. Немного пройдясь по узкой улочке, он вышел к двухэтажному зданию. На табличке перед ним было выведено крупным шрифтом: Бар «Потерянный рай». Чону усмехнулся. После Эдема всякие религиозные мотивы вызывали тошноту. Из бара люди прямо таки выползали. Пьяные вопли, блевотина, вонь перегара — вся эта какофония обрушилась на рецепторы Чону с сокрушительной силой. Он брезгливо отшатнулся, зажав ладонью нос. «Хорошо, что я больше не посещаю такие места», — подумал он, поджимая губы. Теперь, когда он работал с адекватными людьми и, соответственно, испытывал меньше стресса, то о желании выпить не шло даже и речи. Кан Суëн не заставил себя долго ждать. Чону коротко осмотрел его: при лучшем освещении тот выглядел куда приятнее, но внутри Чону зиждилась вязкая тревога, а мозг буквально вопил об опасности. Чону улыбнулся. Кан Суëн был высоким мужчиной, лет тридцати, может и больше. У него было красивое лицо, крепко сложенная фигура и, судя по всему, некоторые проблемы с головой, исходя из агрессивного сияния его глаз и широкой ухмылки. Чону наклонил голову на бок, продолжая изучать человека перед собой. Абсолютно опасен — таков был его вердикт. Суëн хитро прищурился, вытащил сигарету одной рукой, пока другая шарила по карманам брюк, после чего разочарованно вздохнул: — Закурить не найдётся случаем? Чону криво улыбнулся, вынимая зажигалку, подаренную Джиын на годовщину их отношений, и протянул её мужчине. Тот благодарно поклонился, принимая зажигалку, и чиркнул ей, поднося длинную сигарету к мерцающему огню, после чего с шумом втянул сигаретный дым, отдающий ментолом, и растянул губы в ещё более широкой ухмылке, запрокидывая голову и смотря в небо. Уже был вечер, только начинало темнеть. Солнце бросало прощальные лучи сквозь облака, окрашивая их в нежно-розовые цвета. Кан невольно залюбовался. — Знаешь, тяжёло жить в мире, где никто не понимает, почему ты делаешь то, что делаешь, — задумчиво проговорил он, облизнув губы. В ответ раздалось неопределённое мычание. — Но теперь я встретил тебя, и мне кажется, что мы похожи намного больше, чем я представляю. Чону, тебе так не кажется? Писатель не ответил, вперив взгляд в острый подбородок Суëна. Да, он определённо чувствовал схожесть между ними, отрицать этого он не мог, но и говорить о том, что они одинаковы, было бы глупостью. Убил он лишь однажды, в тот адский день, подаривший ему освобождение, но тогда он не мог рассуждать здраво. А от Кан Суëна так и несло кровью и смертью, прямо как от Мунджо. Чону не сомневался — этот человек был безжалостным убийцей. Его стоило бояться. Так почему Чону испытывал странное волнение? Собственное тело дрожало от сладострастного предвкушения грозящегося насилия. — Сегодня, — начал он, — никто не уйдёт целым. Кан Суён истерически расхохотался, его ещё совсем нераскуренная сигарета выпала из бледных, длинных пальцев, напоследок прощально мигнув огоньком. *** Чону дрожащими пальцами сжимал чужую шею, ощущая бешеный пульс и горячность кожи. Его пальцы, доселе холодные-холодные, теперь горели. «Это действительно так тепло, как говорил Мунджо», — подумал он, усиливая хватку, ибо мужчине удалось схватить его голень и потянуть её в сторону, отчего Чону накренился в бок. Удерживать доминирующую позицию становилось труднее — Кан был силëн, с восторгом признавал Чону. Запахи их пота смешались в воздухе, образуя удушливо-пряную смесь и напитывая помещение жаром. Кровь, стекающая с разбитого носа Чону, пятнами окропляла маты. Ею же было залито лицо Суëна, но вопреки ожиданиям Чону, тот совсем этому не противился, напротив — казалось, он наслаждался ощущением липкости и концентрированным запахом железа. Периодически испуская смешки, он выкашливал свою собственную кровь прямо на Чону, чем приводил того в большее бешенство. — Блядь, — прохрипел Суëн, выбравшись из-под Чону; он держался за шею, на которой уже начинали выступать синяки в форме пальцев, пальцев Ю Чону. Суëн скинул футболку, полностью пропитавшуюся потом, и ринулся с новыми силами в атаку, профессионально сделав подсечку и оседлав бёдра писателя. Неистовый кулак с силой врезался в чужое лицо, затем снова и снова, и так продолжалось ещё некоторое время, прежде чем Чону потерял сознание. Кан Суëн довольно улыбнулся и наклонился к обезображенному лицу, залитому синяками и кровоподтёками. Он с упоением впился в пухлые губы, слизывая горьковатую кровь. В паху приятно потяжелело, и он пожалел, что Чону находится в бессознательном состоянии. Драка разогрела его, и теперь хотелось либо убить очередного неудачника с улицы, либо трахнуть этого симпатично-опасного парня. «Нас связывает жажда крови», — догадался он, прежде чем на его затылок обрушился мощный удар. Мунджо аккуратно отложил биту на пол, прямо рядом с упавшим телом. Пнув бывшего заключённого в сторону, словно какой-то мешающий мусор, он подошёл к Чону. Приподняв его подбородок, он любовно обтер губы влажной салфеткой, а следом и всё лицо. Закончив, он приступил к переодеванию: снял испортившуюся футболку, вытер грудь и шею, заместо футболки натянул серый лонгслив, почти такой же, как его чёрный. Штаны он решил оставить, те были в неплохом состоянии. Подхватив Чону на руки, как невесту, он спешно двинулся к своей машине, припаркованной в тени деревьев. На радость дантисту, камер в этой округе не было. Он открыл дверь и осторожно положил возлюбленного на заднее сиденье. Чону, стоило его голове коснуться мягкой кожи сиденья, задышал спокойнее. Мунджо недолго полюбовался им, на время забыв обо всех делах, в том числе и о Кан Суëне. Потом со вздохом несильно захлопнул дверцу, а после тенью скользнул к спортзалу. Мягко шагая, он добрался до распластавшейся фигуры, не изменившей своего положения с момента его ухода. «Как всё удачно складывается». Небрежно закинув бессознательного мужчину себе на плечо, Мунджо как можно скорее выбрался из спортзала, бросил тело в багажник, предварительно снова ударив битой по затылку, и наконец-то уехал из этого зловонного квартала. За всё время поездки Чону так и не очнулся, так что подъехав к дому, Мунджо вытащил его из машины и занёс в квартиру, осторожно уложив возлюбленного на кровать. Лицо Чону болезненно скривилось, и Мунджо ласково разгладил образовавшиеся морщинки указательным пальцем. *** Кан Суëн проснулся в слабоосвещеном месте на медицинском кресле. Мужчина хотел было встать, но его руки оказались заключены в наручники, приковывающие его к этому самому креслу. Он прошипел сдавленное «Черт!» и попробовал пошевелить ногами. К его растущему ужасу они... не слушались. Тогда он глянул вниз, и пронзительный мужской крик сотряс небольшое помещение. Его ноги! Они были ампутированы до самого колена! Дверь отворилась, и в комнату вплыл мужчина лет тридцати пяти. На нём была белоснежная рубашка и в цвет ей резиновые перчатки, чёрные брюки и прозрачная накидка сверху. Кан Суëн сам иногда использовал такую... Мужчина смерил его пугающим взором, отчего холодок пробежал по позвоночнику Кана. Он замер, перестав кричать и дёргаться в безуспешных попытках вырваться. Установилась тишина, нарушаемая лишь отрывистым дыханием Кана. — Ты — Кан Суён, отсидевший за убийство всего пять лет. Как только ты вышел, началась целая серия убийств, безжалостных и кровавых. Я видел снимки трупов и хочу сказать, что всё то, что ты делаешь — совершенная безвкусица. Никакого оригинального подхода, просто тупое закалывание ножом. Ты не насильник, однако именно с помощью убийства ты выплëскиваешь свои сексуальные потребности. Тебе нравится видеть, как слабы перед тобой твои жертвы, и я абсолютно уверен, что во время совершаемого преступления тебя мучает эрекция. — Мужчина медленно обошёл кресло, в котором находился Суён. Говорил он неторопливо, с расстановкой, голос его был лишён какой-либо интонации, чем только больше нагонял ужаса на Кана. Он сжал подлокотники кресла, пальцами впиваясь в потёртую кожу. Капелька пота защекотала висок, и ему нестерпимо захотелось смахнуть её. Ситуация казалась ему странно-сюрриалистичной: он, опытный человек, так легко попался в чью-то ловушку. Он испустил смешок, склонив голову вниз, глядя на белый кафель под собой. «До чего же я жалок», — подумал он в отчаянии. Мунджо испытующе глянул на своего будущего пациента, в уме прикидывая, насколько тот окажется полезен. Верхние зубы Суëна были в идеальном состоянии, имея лишь небольшой жёлтый налёт, но это было в пределах нормы, так что Мунджо не жаловался. Он планировал подарить Чону ожерелье, и желание сделать свой подарок идеальным полностью захватило его. С обыкновенной педантичностью он разложил на небольшом железном столике необходимые стоматологические инструменты — анатомические щипцы, скальпели, кюретки и прочее. Единственное, чего не хватало — обезбаливающего средства. «Нам оно, конечно, ни к чему», — довольно проговорил дантист про себя, поправляя перчатки. Он всегда предпочитал смаковать чужие страдания, упиваться горькими слезами и мольбами о пощаде. Этот день не стал исключением. Теперь, когда все приготовления были завершены, можно было приступать к самой тонкой и тщательной части работы: присвоение самого идеального зуба в свою коллекцию украшений. Мунджо принялся регулировать кресло, свет; всё это время он тихо напевал одну из любимых песен Чону. Сам Чону уже давно очнулся; Мунджо заботливо умыл его, обработал все синяки и раны, плотно обмотал рёбра бинтами, накормил и напоил. Чону, перед тем как уйти спать, послал ему благодарную улыбку и пожелал спокойной ночи, прекрасно осознавая, чем будет заниматься Мунджо этой ночью, однако не испытывая ни малейшего отвращения. В груди Мунджо болезненно засвербило, да так сильно, что он удивлённо охнул и прислонил руку к месту, где сердце заходилось в бешеном ритме. «Действительно, это — любовь», — подумалось Мунджо, пока на его лице расцветала мягкая улыбка.