обещания.

-1-

      фрэнки был странным парнем, и обещаний требовал тоже каких-то странных. и выбирал для этого неподходящие моменты.       скажем, когда впервые поставил острющий подбородок мне на плечо, пока я черкал в блокноте очередной эскиз, и сказал тихо и таким будничным тоном, словно просил меня передать соль: — обещай, что если меня укусит вампир, ты вонзишь мне кол в сердце.       и я почему-то не сказал ни «что ты несешь», ни «хватит смотреть мои рисунки без разрешения». — зачем? может, я дам тебе укусить себя, и мы будем жить вечно. — жить вечно — это идиотизм, — фыркнул он, не убирая подбородка с моего плеча. всегда он так — сыпал громкими фразочками. на все у него готов ответ. — почему? — я отложил блокнот и чуть повернулся; теперь наши лица были совсем близко, и я против воли улыбнулся. — ну, глупо думать, что вечность — это просто отсутствие смерти, — пояснил он, и я отметил про себя, что эту мысль нужно обдумать позже. сейчас я не мог ни о чем думать, потому что длинная челка фрэнка была в паре сантиметров от кончика моего носа.       я ничего тогда не ответил и в тот вечер совсем забыл подумать о вечности. наверное, стоило бы.

-2-

      следующее странное обещание фрэнк попросил, когда вытащил меня из дома в пятницу вечером ради репетиции. он позвонил мне из телефонной будки, и уже тогда был здорово пьян, а когда я пришел, он плохо стоял на ногах, но говорил воодушевленно и отчетливо: — парни! обещайте мне, что когда я ворвусь в белый дом и убью президента, вы не выдадите меня! — он поставил одну ногу на усилитель, а в руке держал бутылку; пива в ней осталось на донышке.       я посмотрел на него — не знаю, какой у меня был взгляд в тот момент. возможно, испуганный, потому что боб за спиной фрэнка только пожал плечами, мол, не парься, это обычная пятница; возможно, восхищенный, потому что фрэнк, встретившись со мной глазами, просиял и закричал с совершенно сумасшедшей уверенностью: — джи! ты такой же гребаный бунтарь! мы отправим этих ебаных лжецов в ад, где им самое место! — и с этими словами он швырнул бутылку мимо меня в стену гаража. она разбилась, и по стене тут же растеклось мокрое пятно. — осколки же могли кого-то… — начал рэй, но я его не слушал. не знаю, что мною двигало в тот момент; решимость фрэнка и его бунтарский дух оказались заразительными. я сделал шаг ближе, тут же почувствовав запах пота, и прошептал: «обещаю», так тихо, что сам едва расслышал.

-3-

      третье мое обещание было, наверное, самым простым, но оно тоже далось мне с трудом. — обещай не задавать вопросов, — отрывисто бросил фрэнк. я кивнул, потому что не врубился; он стянул толстовку через голову, и я тупо открыл рот. пару секунд я не мог вымолвить ни слова, а потом, когда хотел хоть что-то произнести, напоролся на предупреждающий взгляд — «никаких вопросов» — и проглотил все свое сочувствие. оно оцарапало гортань.       от самых запястий до плеча змеились ожоги. я не знал, сам ли фрэнк тушил о кожу сигареты или у его отца не нашлось под рукой пепельницы. а ещё — шрамы, белесые, выпуклые шрамы, частые и короткие, они напоминали загнанные под кожу белые нитки. почему-то они не выглядели как раны — скорее будто фрэнки разваливался по кусочкам и пытался сшить свою оболочку.       чем дольше я об этом думал, тем хуже мне становилось (я по-прежнему боюсь иголок).       и не то чтобы я никогда не видел ран и не чувствовал холодка от бритвы на своем запястье, но это было другое. это был фрэнки, мой фрэнки; мне казалось, что у меня подкосились бы ноги, если б я увидел на нем хоть царапинку. но мне запретили задавать вопросы, поэтому я заткнулся и не мешал фрэнку переодеваться. а потом мы пошли в кино, и посреди фильма мне вдруг ужасно захотелось курить. я стоял на улице под козырьком и не мог зажечь маленький огонек своими дрожащими пальцами.       вместо того, чтобы убивать американских президентов, фрэнки почему-то решил убивать себя.       я смотрел на то, как по его руке текла кровь; темно-красная. — джи! джи, тащи гребаные кисточки! — его зрачки были странно расширены. я не мог ничего сказать; он истерически смеялся. — рисуй, джи! пока не засохло, рисуй своих вампиров.       потом до него дошло, что раскрывшиеся порезы почему-то не вызывают у меня бурного восторга, и он бросился меня успокаивать. всякие «мне не больно», «господи, я просто идиот», «я не думал, что ты так испугаешься» пролетают мимо ушей.

-4-

— джи, — говорит он серьезно и строго. — обещай, что будешь меньше пить, ладно? — я и так не много, — отрезаю я.       он смотрит с недоверием, еще пару секунд — и надломится все мое жертвенное спокойствие, пару секунд — и я брошусь ему на шею и буду биться в истерике. нельзя. среди нас двоих должен быть хоть один нормальный. здоровый. поэтому я демонстративно принимаюсь считать, загибая пальцы, и смотрю, как он внимательно качает головой. такой участливый, блять. — за месяц я купил пива всего четыре раза, — показываю ему «класс» оставшимся большим пальцем. (остальное время я пил мартини (без сока — дрянь) и коньяк).       лицо фрэнки немного светлеет, и я вспоминаю, зачем все это делаю, убеждаюсь в том, что я прав. — а мне казалось, в этом месяце ты писал мне пьяным больше четырех раз… — он задумывается. это правда; и написал бы еще больше, если бы не приучил себя блокировать телефон. — не волнуйся зря, ладно?       он кивает.

-5-

      последнее обещание он не просил. я сам его дал, черт дернул меня за язык. я был идиотом, конченым идиотом и, что еще хуже, бессовестным романтиком. романтики вообще все — бессовестные люди, они не умеют думать о последствиях. в общем, я сказал: — я всегда буду рядом.       на костре нужно сжигать тех, кто говорит «всегда» и «клянусь».       за это последнее обещание я цеплялся обеими руками, даже когда у меня из рук валились карандаш и кисти, когда я не мог вставить ключ в замочную скважину, когда в моей голове оставалось всего два ощущения — ватная тяжесть от выпитого алкоголя и беспокойство за фрэнки.       я даже не любил его. уже не любил. инстинкт самосохранения не позволяет любить того, из-за кого куришь по пачке в день; коньяком захлебнулись все бабочки в животе. или я говорил себе, что больше его не люблю, я не знал. в любом случае, это было не то чувство, что раньше, когда я готов был бежать за ним на край света, высунув язык.       он говорил: — по-моему, тебе хуже.       и: — это из-за меня?       и: — боже блять, прости…       и я мотал головой, мол, нет, что ты; лгать ему стало в какой-то момент очень просто. и это его «не ври, ладно?» я даже не считал за обещание.       я знал, что этот парень способен на ненависть. я чувствовал это. ненависть текла у него в жилах, ненависть темнее чернил, страшнее самых глубоких и гнойных язв. вместе с этой ненавистью у него была сила, какой не было у других, и способность любить и привязываться так, как никто и никогда не привязывался до этой минуты.       он смотрел своими доверчивыми ореховыми глазами, смеялся тихо и ласково, и говорил: — ты делаешь мою жизнь светлее, джи.       и я не чувствовал радости, трепета, ответной любви или что там положено чувствовать влюбленным. я ощущал, что своими ногами в этих вот смешных носках, которые он подарил мне на рождество, хожу по лезвию ножа, и по обе стороны плещется океан ненависти. и я должен был спасать фрэнка, держать его руку с обгрызанными ногтями в своей потной ладони и вести его куда-то, может быть, к свету. океан пока успокоился, дремал, и ничто не нарушало его глади. но если бы я оступился, о, волны взметнулись бы так высоко, что не осталось бы выживших, чтобы описать и измерить их.       именно поэтому я держал скорую на быстром наборе, не отключал звук, чтобы он мог звонить мне, когда я сплю, срывался и выбегал в февральскую ночь, не накидывая пальто. пытался сдержать свои тупые обещания.       если бы я оступился, фрэнки возненавидел бы и меня, и себя, и это убило бы нас обоих.