Кое-что о воспитании

— Блядская балюстрада… — Кавех. — Трижды блядская… — Манеры, — недовольно выдыхает аль-Хайтам, складывая руки на столе, оторвавшись от очередной скучной писанины. — Манеры, Кавех, — кривляется он, откидывая от себя карандаш. — Твой грязный язык, Кавех. Я в своем чертовом доме и буду использовать ругательства на свое усмотрение. — В таком случае, просвети меня, акцент на слове «свой» ты делаешь специально? Мне стоит начать волноваться о дележке жилплощади? — Ты знаешь, что я имел в виду, мы это обсуждали, — огрызается Кавех. Его пальцы перепачканы в грифеле, как и щеки. — Речь о том, что мы не на людях, не надо меня одергивать. Аль-Хайтам хмыкает. — Ты и на людях ругаешься хлеще любого прожженного моряка, — говорит он и встает со стула. — Не помню, чтобы в Академии ты себя вел подобным образом. Кавех раздраженно фыркает и тоже встает. На кухонной стойке давно уже стоит кофейник, и кофе в нем остыл, но Кавех имеет сомнительную привычку (одну из многих) выстужать любые горячие напитки, делая их непригодными для потребления. — В Академии я был юн и наивен, — важно тыкает пальцем в него Кавех и наливает себе холодной бурды. — К тому же, времени на проекты у меня было больше, чем сейчас. Клиенты пошли капризные, всем подавай чертеж в рекордные сроки… Аль-Хайтам также знает, что в Академии Кавех и вовсе был другим человеком. И несколько лет назад, когда он повстречал его в таверне, пьяного, разбитого и потерявшего всякую надежду на светлое будущее — тоже. Последние пару лет аль-Хайтам занимается тем же, чем и тогда — пытается выяснить, что за человек живет с ним под одной крышей. Живет — тоже неправильное слово, потому что просто жизнью их быт с Кавехом назвать сложно. Аль-Хайтам все еще не знает верного названия, но это и не самое главное. Главное: — Моих денег хватило бы нам для безбедной жизни, — говорит аль-Хайтам больше для того, чтобы поддразнить. — Тебе необязательно работать. Кавех взрывается. — Я не буду твоей трофейной женой! — визжит он, вихрем подлетая к аль-Хайтаму, почти сшибая кофейник. — Архитектура — это тебе не бумажки перебирать, это целое искусство! — Да, я знаю, — аль-Хайтам обнимает плюющегося слюной Кавеха, прижимая его руки к бокам. На всякий случай. — Но ты спишь по три часа и постоянно жалуешься. Кавех хмурится, но видно, что тает от прикосновений и внимания. — Я самовыражаюсь, — отвечает он просто для протокола, все еще изображая из себя обиженного. — Тебе иногда тоже не мешало бы. Аль-Хайтам смотрит в его глаза и улыбается. — Тебе бы не понравилось такое, — загадочно говорит он, и Кавех удивленно приподнимает брови. — Для самовыражения у нас двоих есть ты. Но Кавеха уже зацепила неосторожно брошенная фраза, и он вцепляется в нее, как ришболанд в добычу. — Что мне не понравилось бы? — спрашивает он, и аль-Хайтам сдерживается, чтобы не поцеловать наморщенный нос. — В Академии работать — одна скука, едва ли даже в обед можно оторваться от бумаг. Кавех не то, чтобы и не прав. Аль-Хайтам проводит свой обед у себя же в кабинете, прямо за рабочим столом, а потом не помнит в деталях, что именно ел. Культ еды — по части Кавеха, и аль-Хайтам не собирается позволять каким-то пищевым предпочтениям диктовать содержимое его тарелок. Сбалансированные рационы — его первостепенный и единственный путь, иногда нарушаемый громкими требованиями Кавеха попробовать очередную сладкую гадость с базара. Кавех, тем временем, вертится в руках аль-Хайтама и продолжает прежде, чем тот успевает раскрыть рот. — Никакого самовыражения, — с каким-то даже довольством подводит черту Кавех. — У тебя отсутствуют простые земные желания. Наесться аджиленаха в сахаре, напиться в таверне… — Уснуть в розовых кустах возле, — добавляет аль-Хайтам, сдерживая смех, когда Кавех возмущенно смотрит на него. — Такого не было, — пятна на щеках говорят об обратном. — В любом случае, у тебя атрофирована способность хотеть чего-то. Аль-Хайтам гладит его румяную щеку пальцем, размышляя. Сказать Кавеху о некоторых своих желаниях, необязательных, но тех, которые посещают его голову чаще всего? Очень соблазнительная идея. Соблазнительная она еще и потому, что заставит Кавеха смутиться еще сильнее, покраснеть еще ярче, а в конце концов, у аль-Хайтама появится возможность скрасить это скучное утро, разложив Кавеха прямо на кухонной стойке. Кавех, наблюдая за его раздумьями, подается к руке, как кот, заглядывает в глаза и разве что не мурчит. — Кави, — ласково зовет его аль-Хайтам, и тот щурит глаза. — Если бы я решил вербально выражать свои желания, непременно начал бы с твоего воспитания. — Мои манеры… — У тебя их нет, — обрывает его аль-Хайтам. — Ты громкий, взбалмошный, ничего не знающий о личных границах человек, который ругается, как сапожник, и постоянно ломает вещи в нашем доме. — Ты впервые сказал, что это наш дом, — мечтательно произносит Кавех, укладывая ладони на грудь аль-Хайтама. — Отметим этот день в календаре? Так или иначе, воспитать взрослого человека невозможно, говорю это потому, что с тобой это совершенно не вышло. Аль-Хайтам фыркает и все-таки целует Кавеха в нос. — Меня не нужно воспитывать, — он затыкает Кавеха еще одним поцелуем в губы. — А вот тебя — вполне себе. Что-то между ними в этот момент меняется. Поза Кавеха, его взгляд, его руки, на секунду сжавшиеся, когда он уловил этот почти незаметный подтон в голосе. Флирт. Вот, что это было. — И как же ты собрался это делать? Теперь Кавех заинтересован. Аль-Хайтам делает вид, что крепко задумывается. — Ты знаком с методами дрессировки лошадей? Эмоции сменяются на лице Кавеха, и аль-Хайтам наблюдает за этим с большим удовольствием. Ладони Кавеха, прижатые к его груди, потеют — аль-Хайтам чувствует это через тонкий слой ткани, то, как они становятся горячее. — Мне стоит обидеться на то, что ты сравниваешь меня с животным, или принять это за комплимент, потому что, на самом деле, ты любишь лошадей? — озадаченно вопрошает Кавех. — Или, может, ты считаешь что я — как породистый жеребец на торгах: красив, статен, неприступен… Аль-Хайтам закатывает глаза. — Кнут и пряник, Кавех, — поясняет он, видя, как загораются его радужки от понимания. — Сначала ты наказываешь лошадь кнутом, а затем даешь ей что-то вкусное. Если, конечно, урок был усвоен. Кавех тянется к аль-Хайтаму, не в силах больше стоять без дела. Его губы мажут по гладко выбритой скуле, по подбородку, и оказываются, наконец, на нужном месте, там, где аль-Хайтам и хотел их почувствовать. Кавех всегда целуется с отдачей, мокро, глубоко, не волнуясь о том, что сталкивается зубами и носом. Аль-Хайтаму нравится в нем это, его спонтанность, страсть, погруженность в процесс. Все то, что делает его гениальным архитектором и любимым мужчиной. Аль-Хайтам толкает его спиной к стойке, выбивает из Кавеха воздух движением ладони по спине, по разрезу в рубашке. Раньше, когда Кавех только начинал носить подобную одежду, аль-Хайтам мог часами смотреть только на эту ложбинку позвоночника, на соблазнительный изгиб, который мечтал однажды проследить пальцами. И только посмотрите на них. Каких-то лет пять, и он весь в его руках, мягкий, упругий и податливый. — Кнут, Кави, — Кавех тяжело дышит ему в рот и плохо понимает, что ему вообще говорят. — Кнут. — Замолчи, Архонты, — стонет Кавех. — Сделай уже что-нибудь. Аль-Хайтам выгибает бровь и отстраняется. Кавеху, очевидно, совсем уж неймется, но аль-Хайтам, в отличие от него, еще способен воспринимать действительность, а поэтому разворачивает Кавеха к себе спиной и нагибает его над поверхностью столешницы. — Какой ты непослушный, — намеренно медленно проговаривает аль-Хайтам, оглаживая округлый зад. — Похоже, придется научить тебя терпению. Кавех недовольно ворчит, перенося вес на локти. Аль-Хайтам не снимает с него штаны, только задирает слишком уж откровенную рубашку, чтобы опустить руки на поясницу. Кожа горячая и гладкая, светлая, будто бы Кавех даже на стройке не снимал с себя верх, оставляя всем окружающим возможность строить догадки о том, насколько он на самом деле красив под всей этой одеждой. Аль-Хайтаму нравится эта идея, больше, чем он ожидает от себя. Он давит большими пальцами на ямочки, разминая мышцы, и Кавех стонет в удовольствии. Все его скрюченные позы во время черчения, может, и кажутся удобными в моменте, но в обозримом будущем Кавех и правда рискует однажды не разогнуться. — Ох, аль-Хайтам, — выдыхает он. — Можешь, когда хочешь… Но вся эта перепалка случилась не для того, чтобы Кавех растекался патокой по столешнице. Аль-Хайтам вздергивает его за плечо, позволяя Кавеху привыкнуть к положению, оборачивает руку вокруг его горла и шепчет: — Мне даже немного жаль, что до настоящего кнута мы с тобой не дошли, — щеки Кавеха заливает краской от легкого недостатка кислорода и горячего дыхания над ухом. — Видят Боги, тебя нужно пороть дважды в неделю, чтобы ты научился себя вести. Скулеж, который аль-Хайтам получает в ответ, ощущается лучшей наградой. Аль-Хайтам был прав. Кавех мечтает о том, чтобы его выпороли. Поставили на колени, укротили и превратили в стонущее, беспорядочное существо, не способное ни на одну здравую мысль. Ногти впиваются в мягкую кожу шеи, не оставляя царапин, но предупреждая. Аль-Хайтам более чем уверен во взаимности происходящего, как и в том, что Кавех не станет пытаться вывернуться из захвата. Его ладонь спускается вниз, на ягодицу, обтянутую тканью штанов, но это даже к лучшему. Кавеху стоить оценить метод воспитания во всех его вариантах, и аль-Хайтам не склонен торопить события. Прикосновение — скорее, намек на него, небольшое поглаживание. Задница Кавеха круглая и полная, почти что девчачья в каком-то смысле, будто создана для подобного. Аль-Хайтам поднимает руку невысоко, просто, чтобы дать понять свои намерения. Дыхание Кавеха срывается в высокий стон на ударе, бедра подаются вперед, упираясь в основание стойки, и аль-Хайтам удерживает его крепким захватом. — Кто бы мог подумать, что нашему уважаемому господину секретарю такое нравится… Аль-Хайтам прикусывает его плечо, задевая зубами край рубашки, и не ведется на провокации: — Похоже, дважды в неделю — слишком мало, — шепчет он в красное ухо. Его ладонь снова с силой опускается на ягодицу, и Кавех мычит от неожиданно ставшей крепче хватки на шее. — Не очень-то умно́ дерзить тому, кто мог бы придушить тебя в мгновение ока. Эффект от этого яркий чересчур. Кавех выламывается в спине, прижимаясь задом к напряженному паху аль-Хайтама. Трется, вертится, выпрашивает больше прикосновений. Затем выворачивается в его руках, оказываясь лицом к аль-Хайтаму, и тот с удовольствием наблюдает за румянцем, растекшемся по шее и груди. — Я с ума схожу, когда ты такой, — урчит Кавех ему в губы, вылизывая его рот так усердно, что аль-Хайтаму приходится придержать его за волосы. — Эти твои командирские замашки… Аль-Хайтам усмехается и отвечает на поцелуй. Он знает об этом прекрасно, о том, как Кавех любит подчиняться, сдаваясь в крепкие руки, подставляясь под зубы и шлепки. О том, как сильно он заводится от откровенного проявления власти и силы, большей, чем обладает он сам. Он отрывается от Кавеха, стягивая с него плотно сидящие штаны. Специально задевает пальцами член, но не дает Кавеху нужных прикосновений и ласки. Он течет бесстыдно и открыто, и аль-Хайтам на секунду закрывает глаза, сдерживая порыв сорвать с него все эти побрякушки и одежду, поставить Кавеха в коленно-локтевую и взять совершенно по-животному, так, чтобы он еще несколько дней не смог бы сидеть своим прекрасным задом на стуле. — С тобой всегда так, — рычит он ему в губы, его рука забирается в нижнее белье, прижимая мошонку. Кавех вряд ли вообще понимает, о чем речь, только дергает бедрами навстречу. — Много болтовни и мало дела. — Накажешь меня потом, — шепчет ему Кавех, выдергивая застежки из его пояса. Разнузданность его вида достигает предела, когда он падает на колени. — Я хочу твой член в своей глотке, сейчас же. То, что должно было быть кнутом, быстро переходит в разряд того самого поощрения. С Кавехом по-другому не бывает, и аль-Хайтам не находит в себе сил расстроиться. Насколько он знает, это у него на всю жизнь теперь — болтливый рот, развратные рубашки, скандалы ни о чем и Кавех. Сидящий у его ног и мечтающий о том, чтобы ему засадили. — Это даже лучше, — аль-Хайтам нежно гладит его по скуле, убирая выпавшие из прически пряди. — Может, так ты перестанешь нести всякую чепуху. Возразить ему Кавех не успевает, да и не сильно хочет. Аль-Хайтам въезжает в его глотку, горячую, влажную и тесную, и стонет, удерживая голову Кавеха на месте. Он чувствует, как мышцы сокращаются, как Кавех судорожно давит в себе потребность отодвинуться, чтобы вдохнуть воздуха, но аль-Хайтам не отпускает. Вперед и назад, поступательно, размеренно, достаточно глубоко, чтобы Кавех давился, и недостаточно глубоко, чтобы сделать больно. Аль-Хайтам вымеряет все до миллиметра, он знает каждый вздох и стон Кавеха, чтобы быть уверенным, что рука Кавеха — у него же в трусах, двигается в том же ритме, и это делает с аль-Хайтамом что-то страшное. Он отстраняет Кавеха за волосы, наклоняется, чтобы слизать собственный вкус с распухших губ. Сказал бы кто-нибудь аль-Хайтаму пару лет назад о том, что его самая влажная и тайная фантазия будет отсасывать ему на коленях в кухне — он бы не поверил. Кажется, он не верит до сих пор. — Я люблю твой член, — признается Кавех, переводя дыхание, в глазах у него стоят слезы. — И поёшь ему оды с завидным постоянством, — почти ехидничает в ответ аль-Хайтам, а потом проталкивает головку между губ, мутным взглядом наблюдая, как Кавех сжимает ее. Ему жарко в одежде, жарко в залитой солнцем кухне, но в паху завязывается тяжелый узел, а Кавех выглядит так прекрасно с членом во рту, что аль-Хайтам не двигает и мускулом, чтобы попытаться скинуть с себя хотя бы накидку. Их секс — быстрый, медленный, горячий, нежный, ленивый в утреннем свете, бешеный в своем темпе после целого дня, проведенного порознь. Разный, но всегда такой — просто нереальный. — Открой рот, — тяжело дышит аль-Хайтам, вытирая слюну с подбородка Кавеха. Кавех слушается, и его глаза говорят аль-Хайтаму о том, что он тоже на грани. Он кладет тяжелую головку ему на язык, двигается неспеша, зная, что одно поступательное — и он упадет в Бездну. Ему приходит в голову мысль, от которой слишком тяжело отказаться прямо сейчас. — Убери руку из трусов, — голос хрипит. Веки Кавеха трепещут. — Ты кончишь сам. На лице проскальзывает удивление. — Я не… — Ты побудешь послушным и кончишь сам, — давит аль-Хайтам, едва удерживая себя от того, чтобы не начать толкаться в приглашающе раскрытые губы. — Давай, Кави. Кавех убирает руку, вместо этого обхватывая ладонью сильное бедро аль-Хайтама. Они не то, чтобы часто делали это: для аль-Хайтама было новостью, что от определенных комбинаций движений Кавех способен кончить, не прикасаясь к себе, особенно, когда был возбужден так долго. Спустя какое-то время, аль-Хайтам также понял, что глубокая глотка Кавеха — удовольствие не для одного него. Кавех знает, что от него требуется. Он вцепляется пальцами в бедра, побуждая аль-Хайтама снова двинуться. Вибрация его стонов отдается в паху, в голове, во всем теле аль-Хайтама. Он начинает с более осторожного ритма, позволяя Кавеху привыкнуть. Вид такого Кавеха выносит ему мозги, заставляет хотеть большего, всего одновременно; вид его слез и растянутых вокруг члена губ превращает его в кого-то совершенно другого. — Твой рот, — он задыхается в собственных же движениях. Секунды сбиваются в кучу, в ушах звенит. — Как я люблю твой рот, Кави… Он не знает, что несет. Оргазм окрашивает все вокруг красным, его руки сжимаются в мягких волосах, натягивая горло Кавеха на себя. Он не может разжать пальцы долгие мгновения, а затем слышит задушенный хрип и чувствует дрожь, и это первое, что доходит до него в кровавом мареве. Он отпускает Кавеха, давая вздохнуть. Ноги аль-Хайтама трясутся, и он заставляет себя убрать член обратно в белье прежде, чем смотрит на Кавеха, оглушенного и потерянного на полу, с испачканными бедрами и животом. — И что, даже руку не подашь после всего этого разврата, что ты здесь устроил? — Я устроил? — удивляется аль-Хайтам, но руку подает, поднимая Кавеха вверх, и тот стоит так же нетвердо. — Конечно, — притворно-насупленно (но на деле, скорее, самодовольно) отвечает Кавех и возвращается к аль-Хайтаму в объятия. — Если бы ты только и вправду мог меня наказать, но ведь у тебя и палец не поднимется. Это верно, думает аль-Хайтам. Может, слегка обидно и, в каком-то смысле, обличающе, но верно. — Я твое слабое место, господин секретарь, — заглядывает в глаза, ведет ладонью по чувствительному месту под нижней губой. — Ты мое сокровище, Кави, — говорит аль-Хайтам и прижимается к нему в поцелуе. Вообще-то, он его все. Но слабому месту об этом знать сейчас совершенно необязательно.