Осенний блюз

— Илья, глянь. Твой поклонник уже отвоевал себе столик, — усмехнулась Маринка, работающая официанткой на теплоходе, и Илья выглянул из-за своей ширмы. Так и есть. В этот раз парнишке повезло, и он занял столик, находящийся недалеко от сцены. Уже размотал свой километровый шарф, свернул и перебросил через спинку кресла. Но пальто снимать не спешил. Ну да. На закрытой палубе было довольно свежо, но все равно теплее, чем наверху. Там ветер с Финского опять прикидывается депилятором. Илья видел, как какие-то девчонки вбежали в ресторан, приглаживая волосы и громко сетуя на испорченные прически. Так и хотелось им сказать: алё, на дворе сентябрь, дамы, а вы в Питере. Но Илья не думал о девчонках. Он смотрел на парнишку. Тот был обычным. Выстриженные виски и длинная русая челка, падающая на не то серые, не то светло-зеленые глаза. Довольно высокий и стройный. На вид лет 16-17, но разведка в лице Маринки донесла — парню 21. Он заказывал в прошлый раз пиво и вынужден был посветить паспортом. Та же Маринка разглядела и имя парнишки — Тимофей. Сегодня Тимофей пришел пораньше, занял свой столик, разобрался с одеждой и, откинувшись на спинку кресла, ждал выступление Ильи. Это была их третья встреча. Первый раз Тимофей оказался здесь случайно. Во всяком случае у Ильи создалось именно такое впечатление, потому что парнишка шел по проходу на звуки саксофона и словно не видел ничего вокруг. Он даже не заметил шнур, переброшенный через проход, и едва не грохнулся, споткнувшись об него. Илья тогда его и увидел. Да его тогда все увидели. Падая, парнишка вцепился в плечо мужика, которому такое обращение явно не понравилось. В следующий раз Тимофей сидел слишком далеко от сцены. Его это не устроило, и он перебрался ближе, что опять не осталось без внимания. А потом он попал на другую смену (Маринка не официантка, а находка для шпиона) и выглядел очень расстроенным и даже вышел на одной из остановок, но перед этим узнал, когда будет играть «такой высокий голубоглазый парень с родинкой вот тут». Маринка хлопала невинно глазками и улыбалась, рассказывая Илье об этом. Саксофонист на это лишь вздохнул. Дичь какая-то. Хотя… Илья слышал выступления Кирилла. Тот играет технически верно, но без души. Музыка в его исполнении неживая и напоминает искусственные цветы: вроде красиво, а мёртво… Ресторан-теплоход заполнялся людьми. Туристы, романтики, веселые компании и одиночки собрались здесь в полночь, чтоб проводить еще один день осени под звуки джаза. Стоял гул голосов, иногда то тут, то там вспыхивал смех. Женские высокие голоса ложились на низкие мужские, и рождалась какая-то своеобразная мелодия: живая, игривая и каждый раз разная, не похожая на ту, что звучала вчера или позавчера. Но вот все расселись, теплоход отчалил от пристани. Официанты забегали между столиками. Ведущий натянул на лицо улыбку и вышел к отдыхающим. Он говорил то, что говорил изо дня в день. Говорил о Питере, о разводе мостов, об осени, а потом объявил выход Ильи. Что ж пора работать. Теплоход покачивался на тихих спокойных волнах Невы. Мимо в своем ночном убранстве проплывали достопримечательности Питера, но в окно почти никто не смотрел, хотя и в телефон никто не пялился. И то хорошо. Илья почти никогда не смотрел в зал, но сегодня нет-нет да скользил взглядом по Тимофею. Бедняге не повезло, к нему подсели две бойкие пожилые дамы. Они время от времени довольно громко переговаривались и фотографировали друг друга на смартфон. Тимофей поглядывал на них и кривился, а потом опять возвращался к Илье, к музыке. Он не заказывал спиртное. Перед ним стояла лишь чашка кофе. Он здесь был не ради еды, вина и даже не ради видов. Он вообще ни разу не посмотрел в окно. Он здесь был ради той музыки, что исполнял Илья, и тот, сам того не замечая, всё больше отдавался процессу, всё больше растворялся в плачущем блюзе, игривом джазе и романтических каверах. Теплоход замер у Благовещенского моста, и ведущий вновь взял слово. Илья мог немного передохнуть. Положил саксофон и только собрался выйти на палубу, как был оставлен. Длинные пальцы, где на одном красовалось серебряное колечко «Спаси и сохрани», легли на локоть, и Илья поднял взгляд. Тимофей. И глаза у него не серые, и не зеленые. Они дымчато-голубые. — Простите, а вы не знаете «I Want to Talk About You»? — спросил парень. — Нет, — ответил Илья, досадуя, что и правда не знает такой композиции. Глаза напротив погасли, и пальцы выпустили локоть. — Жаль, — сказал Тимофей и вернулся к своему столику. В 2:30 теплоход вернулся на причал, и сонный народ потянулся на берег. Илья разбирал саксофон, чтоб уложить в футляр. Он видел, как Тимофей мнется на палубе, как пропускает всех, а сам воровато оглядывается на нос корабля, где стоит музыкальное оборудование и ширма. Он ждал Илью. И тот решил рискнуть, а потому стал еще быстрее собирать вещи. Однако к нему вышел ведущий и попросил зайти в каюту. — Говори здесь, — сказал музыкант, укладывая инструмент. — Илья, чтоб ты знал, это не моя прихоть и не моя инициатива. Короче, сегодня твое последнее выступление у нас. Илья вскинул глаза на мужчину. — Что? Ведущий вздохнул и заговорил. Из всей длиннющей тирады, что вылилась на голову музыканта, Илья уловил лишь одно: он здесь больше не работает. Вот, дескать, деньги, нам было приятно сотрудничать, но бла-бла-бла… — До конца навигации две недели, нельзя было подождать? — спросил парень. — Еще раз! Это не моя идея. Извини. Илья натянул пальто, подхватил футляр, сунул деньги во внутренний карман и быстро пошел к мосткам, но теплоход уже отчалил, чтобы пришвартоваться на ночь на другом берегу Невы. Глаза метнулись к берегу. Далеко. С такого расстояния уже никого не разглядеть. Черт возьми! Когда они отплыть-то успели? — Черт! — Ты чего, Илюх? Тебе же на Петроградку, — удивился ведущий, а музыкант застонал про себя. Да, ему на Петроградку, но там на берегу Тимофей. — I Want to Talk About You, — проговорил про себя Илья и обессиленно опустился на стул. — Видно, не судьба. И в ответ на его слова заплакало небо. Капли скользили по окнам нижней палубы. Картинка за стеклом дрожала и размазывалась, словно никак не настраивался фокус камеры. И на душе было по-осеннему тоскливо. Однако, когда ты теряешь заработок, тосковать особо некогда. Нужно искать работу: аренда сама себя не оплатит. Спасибо друзьям, выручили, и Илья устроился в ресторан, где стал играть по вечерам. Но душа томилась, и эта осень казалась более тягостной, чем все предыдущие вместе взятые. Чтобы отвлечься, музыкант обычно разучивал новые композиции. И однажды, пролистывая ноты, наткнулся на название, показавшееся ему знакомым — «I Want to Talk About You». Тимофей. Об этой композиции говорил Тим. Интересно, приходил ли он на теплоход? Тим искал Илью. Он не знал его фамилии, не знал, где тот учится. Люди, проходившие с Ильей почти всю навигацию, ничего о нем не знали. Социальное равнодушие или просто современный похренизм? Даже оплату Илья получал в конверте. Каменный век какой-то! Осень в этом году вышла не такая плаксивая: радовала солнышком и теплом, однако душа томилась, словно ждала чего-то. Однажды, проходя по Большой Конюшенной, Тим увидел под навесом пианино. Обычное старое пианино, отжившее свой век и вынесенное на улицу умирать. Какие-то подростки терзали инструмент, ударяя по черно-белым пальцам. Пианино хрипело, взвизгивало и стонало. Тимофей не смог пройти мимо. Подошел. Пришлось поскандалить, а потом сесть и показать, как нужно играть. Пианино благодарно вздохнуло под пальцами, и блюз затопил переулок. Да, некоторые клавиши западали, некоторые были расстроены так, что парень кривился от их звучания, но продолжал играть, будто музыка могла утешить одинокое сердце. На солнце набежали тучки. Закапал дождик, а вокруг навеса стали собираться люди. Защелкали зонты. А пальцы знай играли и играли, лаская черно-белую клавиатуру, и Тим сам не заметил, как мелодия сменилась в очередной раз. Бессмертный «Вальс-бостон» Розембаума отозвался в сердцах людей, кто-то даже напевал слова. Сзади произошло какое-то копошение, но Тим не оглянулся, а потом аж вздрогнул, когда на припеве зазвучал глубокий голос саксофона. И улыбнулся. Он узнал это звучание. Он не оглядывался, но чувствовал спиной взгляд Ильи. И пальцы будто обрели силу, да и пианино словно ожило, стряхнув со своих молоточков пыль и усталость. Инструменты подстраивались друг под друга, то звуча в унисон, то уступая соло, то солируя. Парни играли так, будто репетировали не раз. И этот маленький концерт разогнал тучки, вновь выглянуло солнце, заплясало на мокрых карнизах и крышах домов, заискрилось осколками на листве, но больше всего его было в душе! Хорошо-то как! Мелодия закончилась, и Тим оглянулся. — Привет, — сказал Илья, встретившись с ним глазами. — Привет. — А я уж думал не встретимся, — признался саксофонист, улыбаясь. — Питер — деревня, просто большая, — усмехнулся Тим. — Ребят, сыграйте еще что-нибудь! — раздалось из «зрительного зала». — Пацаны, а вам куда денег кинуть? Номер какой? — Тим, — позвал Илья, и пианист поднял глаза. Ему не нужно было спрашивать, откуда тот знает его имя. — Ну-ка, подстраивайся. И саксофон заиграл «I Want to Talk About You». Тим опустил руки на клавиши и ловко подстроился под игру Ильи. Листва шуршала под ногами прохожих, а на душе была весна.