Волчок

Свет в крохотной ванне отдает зеленцой. Не цветущей и успокаивающей, какая встречает в благоухающих рощах или дремучих лесах, а болезненной. Такой, как у махровой плесени. Та, что пахнет гнилью и слизью. На кафельной плитке россыпь брызг. Сережа безуспешно пытается умыть собственное лицо, в надежде хоть немного прийти в себя. Придирчиво смотрит на себя в зеркало, практически не узнавая отражения. — От этих чертовых анаболиков, — Сережа тянет нижнюю губу, всматриваясь в окровавленные десна, — у меня зубы крошиться начали. Сплевывает. Бордовый сгусток неохотно ползет по раковине к сливу. Вода в кране назойливо гудит сифоном. Волков смотрит на его сгорбленную над умывальником спину. Сверлит, прямо-таки, невозможными хмурыми глазищами. Щеку собственную изжевал уже от раздумий. Молчит. Сережа громко полощет горло. Привкус колес вцепился в глотку намертво. Его пальцами хочется выковырять, царапая мягкую гортань изнутри до крови. Нет уж. Больше он эту дрянь глотать не будет. Лучше уж пулю себе в висок пустить, чем еще раз почувствовать, как глубоко и на сухую проталкивается красная пилюля. В первые разы приема он успокаивал себя: это, мол, Нурофен. Это, просто-напросто, простецкое обезболивающее. А потом блевал желчью от головной боли. Аж до судорог в животе и трясущихся рук. Как же он был наивен. Разумовский всегда был падок на самообман. — Не стой за спиной, — хрипит он, ловя в отражении обгорелое и некогда родное лицо. — Пожалуйста. — Как скажешь, — отрешенно отвечает Волков, скрываясь в темени спальни. Сереже чудится шорох крыльев. Он жмурится. Сережа боится, что все это — лихорадочный трип подлой красной пилюли. Что он сейчас откроет глаза, и его встретит грязная круглая комната с мягкими стенами и потолком. Что за спиной его окажется не Олег, а Рубинштейн. Или еще хуже — тот, ради кого Рубик и пичкал его таблетками. Сереже хочется впечататься лбом в треклятое зеркало до звонкого треска. Сережа хоть и слабак, но трусом не был. Он распахивает воспаленные глаза и его начинает колотить. Где-то в уголке зрения мелькает вороной силуэт. Словно крыло или когтистая лапа. Росчерком по сознанию пронеслось. Короткой вспышкой. Разумовский дергает рукой рефлекторно, сметая зеркало с креплений. Оно визжит дребезгом осколков и сыпется стеклянной пылью и крошевом. Сережа пугается, путаясь в собственном теле, спотыкается и грохается на пол, чувствуя укус стекла на ступне. — Твою мать. Рука Волкова является из темноты, хватая его за шкирку. Тянет на себя, помогая добраться до двуспалки со свежевыстиранными отельными простынями. По светлому линолеуму вереницей легли бордовые пятнышки. — Тебя и на минуту оставить нельзя, — цедит сквозь зубы Олег, скидывая ослабленного и напуганного Разумовского на матрас. Светом щелкает. Сел у кровати, беря с осторожностью в свои ладони окровавленную ступню. — Ты оставлял меня и на дольше, — не укоряет, а констатирует. Голос его звучал так же отрешенно и безучастно, будто о погоде говорил. Волков молчит, но на его лице читается «И к чему это привело?». Осматривает свежие порезы. Достал крохотный осколок. Разумовский шипит. Жмурит глаза от боли. Шорох усиливается. Шуршит так, что чешет мозги изнутри. Сережа хватается за голову. Стискивает спутанные волосы между пальцев, вот-вот вырвет себе клок. Голова раскалывается. Глаза жжет. Сознание отключается. — Как очаровательно, — тянет уже не Сережа уже не своим голосом. Руки Волкова замирают. Олег поднимает глаза, наливаясь настороженностью и напряжением. Как хищник, готовый защищаться. — Опять ты, — выдыхает он резиновыми губами. Янтарь прожигает в Волкове дыру. Прямо по центру лица. Птица не улыбается, скорее, скалит рот, растягивая его зловещей гримасой. Приосанивается, садится увереннее. Ступню упирает Олегу в солнечное сплетение, пачкая кровью грудь. Сереже должно быть больно, но у него даже не дергается лицо. — Соскучился по мне? — Не особо. — Взаимно. — Верни его на место, — Олег отстраняется от касания, но лишь для того, чтобы дотянуться до аптечки. Достает стрептоцид и бинт. Молча берет в руки щиколотку, так, чтобы рану лучше разглядеть. — Умница, Волчок, к ноге, — смеется Птица, с любопытством наблюдая за тем, как Олег обрабатывает рану, а затем бережно перевязывает. Пальцы его грубые, но касается с осторожностью, будто пух гладит. Боится. Боится даже дыхнуть лишний раз на его драгоценного Сереженьку. Это смешно до колик. — Да не бойся ты так. Не сахарный, не растает твой голубок, — Птица поддевает большим пальцем ноги волковский подбородок, зля Олега еще сильнее. Тот останавливает его одним движением. Перехватывает над косточкой, отстраняя от себя. Смотрит прямо. Брови хмурит сплошной суровой шпалой. — Верни. Его. Обратно. — Не-а, — Птица тянется рукой к чужому лицу. Берет тремя пальцами, сжимая щеки. Приближается так, что дыхание застревает в крохотном пространстве между их лицами. Шепчет так, что Олега холод прошибает в загривок, — не заслужил. Птица изучает его лицо. Чуть вертит, стараясь рассмотреть под разными углами. Страх и отвращение читается в голубых огромных глазах. Злых глазах. Он боится его. Он ненавидит его. Он беспомощен перед ним. О, как же это прекрасно. — Спасибо за заботу, псинка, — он хлопает пальцами Олегу по щеке в унизительном жесте, упиваясь его злой дрожи. Птица чувствует свою полную безнаказанность. Еще бы, Волчок его не тронет, чего бы он не сделал. Ведь это значило тронуть его драгоценного. Тронуть того, ради кого он пол-Питера взорвал. Да он, скорее, сам себя на мине подорвет. — Верни его обратно. — Да что ты заладил, как заевшая пластинка?! — Птица разочарованно разжимает пальцы. Отползает по кровати, призывно стуча по матрасу. Волков мечется — это читается в гуляющих желваках и микро-жестах. Ему хочется и колется. Птица улыбается. Почти смеется. Дразнит. Вот он я, твой драгоценный Сереженька, возьми свое. Ну же. Мне ведь так нужна твоя поддержка… Олег сдается. Ругается сквозь стиснутые зубы, но садится на кровать. Птица залезает на него сверху. Волкова кроет ужасающее дежавю. Казалось бы, вот он, Сережа. Его Сережа. Ставший чуть старше, осунувшийся, изнуренный, но, все же его. Его руки сейчас гладят волковские плечи. Трогают пальцами лицо. Его кончики рыжих волос щекочут нос и щеки. Его коленки стискивают бедра. Но это был не Сережа. — Нам было так хорошо без тебя, — Птица говорит через губу, канюча, — когда ты уже свалишь обратно в Сирию? — То же самое хотел спросить у тебя, — рычит он, смотря на него уже с вызовом. Останавливает своевольную руку у себя на животе, пока Птица не стала совсем уж в открытую его щупать. Нет. Не сейчас. Не так. — Я никогда и никуда не уходил, дурак. А лишь наблюдал за вами всю его жизнь. Заодно изучал и тебя… Знаешь, ты мне никогда не нравился. Волков прикрывает глаза. Думает, видимо, о чем-то. Ему больно. Птица готова сожрать его боль, не прожевывая. Скалится с сытостью, едва слюной не исходится. — Такой ты, — продолжает, щупая чужое лицо. То приближается к нему, то отдаляется, будто и не Птица, а змея-искусительница. Олегу жутко. Он каменеет, как статуя, — конченый. Конченый эгоист. Он от тебя все детство отлипнуть не мог. Льнул как лист к ветке, светом в оконце считал. А про меня и вовсе забыл. Прогнал еще лет двадцать назад, но я никуда не уходил, Волчок. Я всю жизнь с ним рядом был. И теперь уж и подавно не уйду. — То есть все это время… — Все. — И даже… — Олег не договаривает, путается в словах и мыслях, пытаясь осознать весь масштаб слона, которого он не замечал в комнате годами. — И даже, — кивает Птица. Хохочет. Давит сильнее, вжимаясь в Олега плотнее, почти ерзает. — Что с лицом? Стыдно стало? Я видел все, чем вы жили. Чем дышали. Чем питались. Как трахались. — Заткнись. — Ты его никогда не щадил. Потому что ты эгоист. Брал его как породистую кобылу. Меня в такие моменты просто выворачивало. А он от восторга только глаза закатывал, потому что Сережа — мазохист, — Птица цепляет Олега за шею. Прижимается крепче, встык, ерзает во всю на нем, изображая стоны. Так убедительно и живо, что Волкова кроет воспоминаниями. О далеком, юном, горячо-влюбленном и безбожно упущенном. Его кроет ненавистью к себе. Стоны эти, каркающие, не Сережины, обманчивы и душат крепче удавки. Олегу кажется, что его голову засунули в мясорубку. Птица тащит его руки себе на бока, заставляет его сжать посильнее, как когда-то сжимал Сережу в своих руках. — Боже… Олеж… не останавливайся. Прошу, т-только… мхм. Да… Да! Олег хватает его под кадык. Резким и отработанным движением скидывает с себя, заставляя распластаться по кровати. Тело пружинит под возмущенный скрип матраса. Птица, не ожидавший такой силы и быстроты, удивленно хохочет. Жрет янтарными глазами. Волков нависает над ним. В его глазах — черти. Они полны одержимости, злости и рвения. Они горят, а Птица любит пожары. Дыхание его, пропахшее сигаретами, жаркое, опаляет худое лицо. — Если я тебе никогда не нравился, зачем скачешь на мне, как портовая блядь? — говорит спокойно и вкрадчиво. Сдержанно даже. Но в этом тоне чувствуется реальная угроза. — Хо-хо, Волчок, неужто зубки показать решил? — Птица закусывает губу, сглатывает, заставляя адамово яблоко проехаться по мощной ладони. — Мне нравится видеть твою скорбную рожу. Возбуждает. — Вуаерист херов, — Волков не дергается, когда чужие пальцы начинают скользить по напряженной груди. Птица изучает его на ощупь. Олегу хочется ему каждую кость в запястье сломать, считая по алфавиту. — Ты слишком дерзкий для того, кто снял бронекостюм. Осторожней, Волчок, шестой пули ты можешь не пережить, — Птица скользит указательным и средним пальцем к животу. — Тыщь — и жмурик. Как же он будет плакать. Если поймет, конечно. Но ты не переживай. Я преуспел в изображении тебя. Твой Сереженька ни о чем не догадается. Колесо Сансары даст новый оборот, только ты уже будешь мертв по-настоящему. А мы с ним снова будем вместе. Как я и хотел. Олег хмыкает. Отирает большим пальцем острые скулы. Лезет свободной рукой куда-то под подушки. Отточенным движением сапера быстро обхватывает в путы армейских ремней чужие руки. Птица и дрогнуть не успел. Олег слезает с него. Связывает ноги. Хладнокровно. Больно. Резко. Встает над кроватью, окидывая взглядом результат своей работы. Не вырвется, как бы не изгибался. Птица мается по кровати. С лица улыбку не содрать. Но Олег попробует. — Кстати о птичках, — Волков обходит его, уже сам хватает пальцами за впалые щеки, заставляя смотреть в глаза. — Ты стрелял в меня. И херово стрелял. С двух, блядь, метров только в мочку попал. Позорище. — Я не люблю, когда меня перебивают. — А я не люблю, когда в меня стреляют. — Ну и что ты мне сделаешь? — даже будучи связанным, Птица не теряет самодовольства. Рыжина в хаосе стелется по лицу. Он выгибает руки под неестественным углом. Пытается испугать. Но Олегу все равно. Пока он зафиксирован — безвреден. Но почему же так смеется? — По старой борозде проехаться решил? Я — не Сережа, связывание не люблю. — Тем лучше, — безразлично тянет Волков, усаживаясь у стены. — Перебесишься и свалишь. — Только лишь для того, чтобы добить тебя, когда ты меньше всего этого ждешь. — Обратно его верни. А дальше я уж разберусь. Птица закатывает глаза. Откидывается на подушку. Руками дергает, выпутаться пытается. Но узлы крепкие. Выдержат. Ночь обещает быть долгой.