На общем балконе

      В 11 лет Таисию положили в больницу, когда ветрянка дала осложнение на лёгкие. Ей казалось, что она просто кашляет чуть сильнее и больнее, чем обычно, в груди правда немного болит, и всегда хочется спать, даже когда только проснулась. То, что пневмония — штука серьезная, девочка поняла только по испуганным глазам отца в палате. По долгу службы он научился скрывать настоящие эмоции, быть «ледышкой», как всегда упрекала его дочь. Но это был второй раз в жизни, когда Тася увидела папу настолько растерянным и встревоженным, после маминой «болезни души». Поэтому тогда она сказала: «я выздоровею, пап, только если мы поиграем в игру «да». Правила игры были по-детски простыми — Виктор на все дочкины вопросы и просьбы должен был отвечать «да».       Он немного успокоился, когда дочь, заливаясь хриплым смехом, получала твердое «да» на однообразные вопросы «пап, ты горилла, как из зоопарка в Симферополе?», «пап, ты же не знаешь, сколько будет дважды два?», «я же лучше тебя пишу сочинения?». И Аристов выполнил все ее тогдашние пожелания — от клубники в феврале до Диснейленда в Париже через неделю после выписки. Он, совсем искренне, не по правилам игры, признался, что ее игра в «да» правда помогла затянуть ранки от ветрянки и очистить детские лёгкие от злых бактерий.       С этими же мыслями под руку соседки Тамары Таисия поднялась на этаж реанимации, надеясь договориться с папой так же, как они договорились 5 лет назад — дочь отвечает «да» на все, что говорит папа, а папа открывает глаза и распутывается из трубок ИВЛ. Она знала папу слишком хорошо, поэтому уже готовилась отвечать «да» на очевидное: «ты не слушаешься меня, когда я говорю о безопасности», «ты не понимаешь всей ответственности, ты же дочь прокурора», «будешь жить все летние каникулы у бабушки и дедушки в Феодосии», «это все из-за Кислова, я же предупреждал вас с мамой».       Но до двери, пропускающей по электронному ключу только мед персонал больницы, она не дошла, не увидела папу, не договорилась. Как же он тогда очнется, если они не сыграют в «да»?       — Дочь? Теть Тамара? Что с ней случилось...?       Бесперебойно горящая световая панель «реанимационное отделение», надпись красными, будто кровью намазанными буквами на матовом стекле двери «вход строго воспрещен» и совсем молодая медсестра в голубом костюме, неравнодушно подбежавшая к девочке, под курткой Виталия прижимающей к груди разорванную футболку, с запекшейся кровью на губах — это все, что Тася запомнила четко с того дня. Дальше — каша, вязкая, пресная, на воде, без грамма молока и тем более без сахара, одни слипшиеся комочки ненавистной Ульяной манки.       Мамины слёзы, успокаивающая ее баба Тамара, звонки на нужные номера, которые ещё Виктор установил своим девочкам на быстром наборе на всякий случай. Дмитрий Игоревич, заместитель отца, появился очень быстро, как тогда в «Депо», когда Таисия набросилась на Всеволода. А вместе с дядь Димой и Константин Хенкин. Первыми словами Таси к нему были: «только не говорите Боре». Константин Анатольевич растерянно осмотрел изуродованную девочку, и в его голубых, как у Хэнка, глазах промелькнула боль, будто за собственную дочь. «Думаешь, я мог бы ему не сказать?».       Молодые опера Хенкина начали брать показания с Таси сразу, как только врач зафиксировал побои.       Кусками она помнит, как раздевалась на кушетке, оголяя синяки на ребрах и тазу; яркую вспышку фотоаппарата, фотографирующего заплывший левый глаз и полопанные капилляры белка; как Альмира нервничала и ругалась на молодых сотрудников, тыкающих в лицо дочери фотографии наркоманов, причастных к произошедшему. Дмитрий Игоревич профессионально ее успокоил, объясняя, что все это нужно для быстрого опознания, отвел в сторону и, кажется, дал выпить из фляжки. Опера, которые по виду были ненамного старше Таси, аккуратно задавали вопросы, стоя на приличном расстоянии от ее больничной койки и не смущая взглядами на кровоподтеки, выглядывающие из-под больничного халата. То ли потому что были благородными парнями, то ли потому что знали, чью дочь опрашивали.       И на самом деле, как стало известно позже, к тому моменту все, на кого указала Аристова, были уже в бобиках или в отделе. Отец всё-таки был хорошим руководителем, раз даже без его участия его команда так скоро нашла жуликов. Да и бежать им, по-честному, было бессмысленно. Слишком глупо спалились, так же легко попались.       Уроды знали машину Таси — видели у дома Меньшикова, откуда девочку, теряющую сознание, выносил Ваня на руках. И планировали, что за рулем будет она. Откуда было знать тупым торчкам, что именно в этот день свою машину Аристов отгонит в сервис и пересядет на дочкину, пылящуюся во дворе? Расспрашивать у мамы, как именно это произошло, у Таси не хватило внутренних сил — Альмира и так была бледна и истощена от слез и нервов за любимых людей.       Константин Анатольевич сказал лишь, что это был несчастный случай, и вышел в коридор, отвечая на бесконечные звонки на рабочий телефон. Тася мельком пробежалась по документам тех же молодых сотрудников и смогла выцепить лишь: «... лица установили самодельное взрывное устройство приблизительной массой 50 грамм в тратиловом эквиваленте...». Смогла вытянуть из одного из них подробности, когда попросила подать воды. Состроила жалостливые глазки, прижала ладонь к сердцу, говоря о том, как ей плохо от незнания, что с ее любимым папочкой. И тогда один из них, смиловавшись, бросил:       — Заложили взрывчатку у колеса, она сдетанировала на скорости и разорвала ходовую, Виктор Анатольевич не смог бы справиться с управлением. Подушка безопасности сработала, но это всё-таки лоб в лоб со столбом...       — Поэтому они мне говорили, что папа не поможет... — так и не коснувшись высушенными до корочек губами воды, прошептала Таисия.       Опер шустро записал за ней в свои бумаги, хмуря молодое лицо. И Аристова вдруг подумала, что вот этим светловолосым сотрудником может быть Боря через несколько лет. Она очень четко представляла его в форме, вспоминала, как смеялась, когда он, щуплый пятиклассник, утопал в отцовском кителе и фуражке, красуясь перед ней дома, а Тася называла его дядей Степой. Таких полицейских, как Боря Хенкин, должно быть больше — очень человечных и отзывчивых. Хэнк будет идеальным МВДшником, и пусть Гена и Киса будут называть его мусором — Тася будет им искренне гордиться и надеяться, что служба не съест его гуманность и доброту.       — Да, и именно поэтому они проследили за Вами, когда поняли, что ошиблись. Думали, что убили Виктора Анатольевича, сами прикинули, сколько им светит за сотрудника прокуратуры. Ну, а Вы уже были делом мести. Простите, — смутился опер, поднимая глаза с протокола. Тася ровно кивнула, отпивая из стакана.       Перелом ребра — единственное серьезное повреждение Тасиного организма, не считая ярко-синих отметин тут и там, кровавых ссадин, распухшего лица и убитой насмерть менталки. Первым же делом после всех необходимых для следствия процедур Тася закрылась в душевой на час. Время от времени к ней стучались, волнуясь, спрашивали, все ли там у неё нормально? Она отвечала утвердительно, продолжая играть в «да» без папы, но ничего нормально, конечно, не было. Даже сейчас, сидя на холодном кафеле под струями кипяточной воды, она все ещё мысленно валялась в подъезде, избитая и запачканная до самых корней волос.       И даже когда кожа уже горела от жесткой больничной мочалки, больше похожей на металлическую щетку для посуды, Тасе все ещё казалось, что она ни грамма грязи с себя не стерла. Красные полосы по рукам, ногам, животу от яростных натираний под кипятком, но под ними все те же грязные чёрные руки, их кровавые взгляды и страшные слова. Сколько ей ещё нужно прожигать тело болью, чтобы отмыться от них? И отмоется ли она вообще от этого когда-нибудь?       Она рвалась к папе, просила увидеть его хотя бы на минуту, но врачи были непреклонны и по-профессиональному равнодушны к слезам. Они и Таисию уложили в отдельную палату, наказав соблюдать постельный режим — иначе кости не срастутся. Альмира разрывалась на два коридора, получала не меняющиеся ответы о состоянии мужа «стабильно тяжелое» и уходила к дочери, перед дверьми к ней стирая с лица влагу. Таисия и так пережила ужасное, а если и мама покажет слабость, опустит руки, то что остается ее хрупкой девочке?       Мама сидела у ее койки, пила третий стакан дешевого кофе из автомата и не касалась больной темы — помнит наставления психолога «не навреди». Ульяна копошилась с Лего, время от времени льнула к руке сестры и заглядывала в ее глаза снизу вверх. Она сейчас понимала Таисию, как никто другой. Поэтому они были молчаливыми помощниками-подорожниками друг другу.       Когда мама положила тёплую руку на голову старшей дочери и начала гладить лоб, Тася уснула в ту же секунду. Снов не было. Помнит только вечную пустоту и свой собственный страх остаться в ней навсегда. «Если долго смотреть в бездну, бездна тоже посмотрит в тебя». Поэтому резко раскрыла глаза, когда показалось, что вот-вот захлебнется воздухом этой бесконечно чёрной бездны.       Испуганно вздрогнула, когда в полумраке палаты увидела силуэт. Чёрное тело, как почувствовав ее, задвигалось, и только потом Таисия узнала светлые, почти золотые волосы.       — Это я, Боря, — прохрипел Хэнк, пододвинувшись, насколько позволяло кресло рядом. Сонно потёр глаза. — Прости, напугал.       — Нет, я просто спросонья не поняла, — она попыталась опереться о спинку койки, но больное ребро обратно пригвоздило ее к жесткому матрасу. Тася сморщилась. — Как там папа?       — Все так же. В реанимации. Тебе больно? Может врача? — Хенкин вскочил, растерянно копошась на прикроватном столике в надежде найти что-то типа обезболивающего.       — Нет-нет, все нормально. Нужно просто удобное положение найти, — перенесла вес на левую сторону тела, повернувшись к Боре. — Ты давно здесь?       — С вечера. Ритка тоже приходила. И Мел с Генычем. Но их выпроводили перед отбоем. А насчёт меня папа долго договаривался со всеми врачами, — Хенкин улыбнулся, оставаясь стоять у кровати. Его волосы смешно топорщились из-за неудобного сна на кресле, а на скуле отпечатался розовый шов от рукава толстовки.       — Я просила дядю Костю не говорить тебе, — тихо сказала Таисия, пытаясь вытащить из-под плеча зажатую косу. Боря помог.       — Думаешь, он мог бы не сказать?       — Он так же ответил, — очень хотела улыбнуться, но не уверена, что у неё получилось.       — Если хочешь, я могу уйти, буду в коридоре...       — Нет, — твердо, перейдя с шепота на сиплый голос.       Боря кивнул. Окинул палату взглядом, потоптался на месте, но в кресло не вернулся. Таисия не отрывала от него прямого взгляда, а он, по всей видимости, под ним чувствовал себя некомфортно. Помолчали пару минут. Она сминала тёплое одеяло, под которым должно было быть жарко в мае, если бы не ее непрекращающаяся дрожь, и боялась озвучить то, что ее пожирало внутри. Встретилась с тёмными в ночи глазами Бори и опустила взгляд.       — Просто я не хотела, чтобы меня видели такой, — ноздри расширились, пытаясь вдохнуть так много воздуха, чтобы в горле не запершило от слез.       — Ты не стала ничуть хуже, Таись, — Боря с искренним непониманием смотрел в ее глаза, игнорируя уродливые синяки.       — Я почти ничего не вижу этим глазом, — ткнула она в заплывшую от удара сторону лица, — потому что глаз до конца не открывается. А ты говоришь, не хуже.       — Но я это говорю честно. Ты как была красивой, так и осталась.       — Это только для тебя, потому что какого-то хрена любишь меня. Другой так не скажет, — стыдливо прошептала Тася, отворачиваясь.       — Если бы я любил тебя меньше, я бы мог говорить об этом реже, — Боря улыбнулся, совсем без обиды, и Таисии от его улыбки стало хоть немного, но легче. — Ты правда самая красивая, что бы с тобой ни случилось.       — Но я... грязная, — на последнем слове голос все-таки сорвался, и в уголках глаз собрались слёзы-предатели.       Хэнк подошел ближе, к ее подушке. Конечно, он понял, что она имеет в виду.       — Где грязно?       — Везде. Тут, — Тася ткнула в запястье, испещренное синим, — тут, — в предплечье, — тут, — в шею со следами грязных чёрных рук, — тут, — в щеку, — везде.       Боря потянулся к ее руке, и когда она инстинктивно вздрогнула, остановился, одним взглядом спрашивая разрешения. Таисия опустила глаза на чистые руки Бори с запекшейся кровью на костяшках, успокаиваясь. Он едва ощутимо провел пальцами по ее косточке на запястье, поднялся выше к локтю. Она поняла, что он старается стереть эту невидимую грязь, которая ее беспокоит, когда Хэнк коснулся ее скулы, а у неё вдруг ничего не заболело. Погладил по щеке, отмывая и забирая с собой всю боль, варварски причиненную теми, кто на это не имел никакого права. Таисия благодарно накрыла его руку влажной холодной ладонью и сжала.       — Как думаешь, кровать выдержит, если ты ляжешь рядом?       Глаз Бори в темноте Тася почти не видела, но могла поклясться, что увидела в них блеск. И сейчас у неё точно получилось улыбнуться.       — Кровать-то выдержит, главное, чтобы врачи выдержали, когда увидят. Никакой папа-мент не поможет, — усмехнулся Хэнк.       — Значит боишься? — с вызовом спросила она.       — Просто ты потом не ругайся на них, что они меня в палату к тебе не пускают.       Койка жалостливо скрипнула от веса Бори, и Тася, поморщившись от боли, сдвинулась на край матраса, освобождая место. Хэнк лег набок, вместо подушки подложив под голову локоть, боясь нарушить тесное пространство Таси. Но она закинула руку на его грудь, укладывая друга на спину, потому что знала, что он спит только так. Боря послушно уложился, накрывая ее руку своей, и Аристова прижалась лицом к разгоряченному телу. Опустила голову, чтобы он не видел изуродованный глаз. Давно они вот так не лежали, щедро делясь друг с другом теплом.       — А может это бумеранг? — едва слышно, в грудь Хэнка.       — Ты о чем? — волосы защекотали ее затылок от горячего дыхания парня.       — Ну, мне прилетел бумеранг за то, что я с тобой так поступила.       Грудь Бори затряслась от смеха.       — Дурочка. Если и бумеранг, я его сам разломаю напополам. Спи давай.       Он коснулся губами ее виска, и рана на скуле больно кольнула, когда Таисия улыбнулась, мысленно благодаря Борю за то, что он не задал ни одного вопроса из тех, которыми ее запытали оперативники.

***

      Разбудило Тасю не яркое рассветное солнце, бьющее ровно по больничной койке, и даже не звон стукающихся друг о друга ампул, которые медсестры несли на подносах по коридорам отделения травматологии.       Киса. Его голос. Не спутает ни с чьим, даже в полусознании, даже если бы лежала в коме, подключенная к аппаратам жизнеобеспечения, около папы.       Не понимала, что он кричит, но знала, что это точно был он.       Подняла с теплого плеча Бори тяжелую голову, оборачиваясь на закрытую дверь палаты, за которой раздавалось все больше и больше возмущенных возгласов.       — Это че, Киса? — сморщился ото сна Хэнк, аккуратно освобождая Тасю от своих объятий и наскоро просовывая ступни в кроссовки, валяющиеся у прикроватного столика.       Аристова, забыв о травме, приподнялась вместе с ним, но сразу же съежилась от боли и прижала руку к ребрам. Другой рукой испуганно схватила Борю за запястье. Он вопросительно посмотрел на неё, мысленно уже вылетая из палаты на не утихающие крики. Она еле заметно покачала головой из стороны в сторону. Хенкин, конечно, снова все понял. «Не хочу его видеть».       Боря кивнул, последний раз провел пальцами по ее руке, упрашивая отпустить его, и вышел в коридор, закрывая за собой дверь.       — ...мне нужно ее увидеть! ...почему нет?! — кричал Ваня, и Тася схватилась за волосы на висках, жмурясь до боли и вспышек под веками.       — Молодой человек, покиньте больницу! — медсестра в возрасте, кажется, стояла прямо у входа в палату, преграждая путь нежеланному наглому гостю.       — Кис, харе, прекращай! — встрял Боря. Странно, что до сих пор не было слышно ударов кулаков по лицу.       — Какого хрена? Какого хрена ты тут, с ней? А мне нельзя даже увидеть ее?!       Ручка двери резко опустилась до стука, и Тася от страха сползла с койки, босиком отбежав к окну. Ребро будто снова разрезали ножовкой, и судя по боли — совсем не медицинской. Ржавой, затупившейся, по металлу. Вчера так не болело, либо от шока, либо от сильных обезболов внутримышечно.       Опустившись к холодной батарее, мокрыми руками рыскала по полу, будто прохлада больничного кафеля остудит ее жар и успокоит растревоженное сердце. Дышать в полную силу она не могла — расколотая кость будто впивалась в легкое своим остриём. Приходилось делать вдохи и выдохи тогда, когда было больно хотя бы не до слез в глазах. Накрыла голые колени больничной рубашкой, сжимая ее полы.       — Что ты тут устроил, Ваня? — сквозь какофонию разъяренных голосов и шума в ушах послышался голос Альмиры. — Как ты вообще мог сюда прийти? Как посмел...?       — Теть Альмира, простите меня, я виноват перед Вами! — не сбавляя тона, кричал Киса. — Но я хочу увидеть Таисию!       — Ты ее пугаешь. Она тебя боится, — отрезал Боря, и ручка двери отскочила вверх. Послышалась возня, будто кто-то кого-то толкал.       — Как вы вообще сюда попали?! — вопрошал уже медбрат. — Приходите в приемные часы!       — Хотя бы минуту дайте! Мне поговорить...       Снова скрип кроссовок по стерильному кафелю коридора и хрипы. Тася опустила голову на колени, накрывая затылок обеими руками и раскачиваясь, убаюкивая саму себя, как новорожденного ребёнка, проснувшегося среди ночи. Короткий вдох-боль в ребрах-короткий выдох. Как же хочется к папе...       — Ты не понял меня? Она не хочет тебя видеть, — тихий голос Бори. Сдерживается, чтобы не перейти на кулаки. Если уже не перешел.       — Ваня, уходи, пока я не позвала Константина, — так же тихо, но уже мама.       Таисию начинает трясти сильнее, чем это бывало раньше. Скрещивает пальцы, но всю ее колотит. Она не может с этим справиться сама. Тогда не справилась, сейчас тем более.       — Молодой человек, выведите его из здания больницы! — копошения, ворчания, пропадающие в глубине коридора звуки тяжелых шагов. — Устроили здесь не пойми что! Это медицинское учреждение, а не дурдом!       Спустя несколько секунд — мамины руки на Тасиных руках, ровный голос дежурного врача, боль от укола, резкий запах лекарств, снова мамины руки на Тасином лице, влага от слез, мамин шепот, боль под сердцем утихает.       — Что с ней? Это приступ?       — Просто паническая атака.       — Почему ее так трясло? Это были судороги?       — Повышенная возбудимость из-за сильного стресса может привести к таким случаям. Мы вкололи ей антиконвульсант. При ее состоянии нужна поддерживающая терапия.       — Оно вызывает привыкание?       — Нет, это лишь экстренная помощь на такие случаи.       — Хотите сказать, ей нужны антидепрессанты?       — Не исключаю их применение впоследствии. Но об этом лучше говорить с психотерапевтом. И не сейчас. Когда она встанет на ноги.

***

      Папа все ещё в коме. Глупые старухи из соседнего кардиологического отделения считают, что Таисии и Альмире жизненно важно знать их экспертное мнение о том, что долгая кома может привести к амнезии, отмиранию клеток мозга и «овощности». Мама даже не ругается на дочь, когда она грубо отвечает на непрошеные советы: «сами больно здоровые, а лежите с сердцем просто в качестве хобби?».       Неделя пролетела как один день. Ребро затягивается быстро. Папа бы сказал «как на собаке бездомной». Врач широко улыбается каждый раз, когда видит Таисию, и уверяет, что на днях ее выпишет. Тася упрашивает оставить ее в больнице ещё на немного, чтобы быть рядом с мамой и папой. Врач все так же искренне и по-доброму оголяет свои идеальные виниры и говорит, что не позволит себе отобрать у Таси ее последний звонок. А Тася не хочет надевать коричневое платье и белый фартук и петь о прощании с беззаботным детством перед учителями и родителями, если папа не увидит ее с кресла наряженного актового зала.       Она проводит у отца почти все время, когда навещающие ее ребята уходят в школу. Разговаривает с ним, надеется, что он все слышит. Даже рассказала обо всем, что произошло у неё с Ваней и Борей. Он бы точно разъярился и закрыл Кису по наркоте, если бы был в сознании. Пыталась играть в «да», но быстро поняла, что это бессмысленно. Разглаживает его морщины, за которые его ругала мама, засыпает, когда читает ему вслух задания ЕГЭ. Просит проснуться, но папа такой же упертый, как она. «Хотя ты прав, пап, тебе нужно отдохнуть от всех твоих томов и совещаний. Только давай недолго, мы с мамой и Ульяной тоже скучаем. Не будь эгоистом».       Мама держится. Живет и спит в больнице, чаще — в палате мужа, потому что палата дочери ночами занята Борей или Ритой. Может сорваться на кого-то из врачей, когда, как ей кажется, Виктору Анатольевичу уделяют мало внимания. Но все на удивление терпимы к ней и успокаивают, могут пригласить попить чай в ординаторскую.       Риту, Хэнка, Мела и Гену знает уже весь медперсонал. Зуеву даже удается уломать медсестер на порцию обеда себе — уплетает тушенную капусту и почти несоленые щи за обе щеки, с двумя и кусками серого хлеба. Все фрукты и шоколад, которые притаскивают ребята, Тася не успевает съедать, поэтому сует им по плитке в карманы, пока они не видят. Говорят об экзаменах, об учителях, которых Тася почти не знает, о Локоне и Толстом. И никогда — о Ване. Все знают, что на это имя в палате Аристовой табу, даже предупреждающую табличку на ее двери клеить не надо.       Мел и Рита разговаривают. Егор, конечно, пытается завести с ней бессмысленные разговоры, Рита даже может что-то ответить, но чаще всего включает игнор или режим «Ася, любимая, скажи, что хочешь, все сделаем». Но от Бори Таисия узнала, что Меленин постоянно мотается к Бабич, скрытно, не в школе, чтобы снова не напороться на гнев Исаевой.       А за Ритой все начали ухаживать, как с цепи сорвались. Будто все это время она была для всех скрыта под плотной полиэтиленовой плёнкой, а сейчас вот сорвала с себя полотно и расцвела под естественными солнечными лучами. Исаеву же это внимание будто даже раздражает. Иногда вечером после Тасиного отбоя она встречается с Егором из бургерной, и вроде как ее устраивает их легкое общение, не требующее от неё никаких обязательств.       Боря не говорит о своих отношениях с Лерой, но Рита рассказала, что Данилова устраивает ему сцены ревности каждый раз, когда он уходит к Тасе в больницу. Боря равнодушно выслушивает и все равно оказывается в ее палате, как по часам. Тася хочет поговорить об этом с ним, но каждый раз, как заикается, Хенкин раздражается и просит: «Тась, я не хочу ругаться с тобой, давай не будем об этом».       Когда все же, несмотря на мольбы Таисии, наступил день выписки, она, стоя в палате со своими пожитками, которыми обзавелась за время лечения, услышала разговор Бори и мамы в коридоре. У неё вообще-то перелом ребра, а не барабанных перепонок, но даже хорошо, что она подслушала двух самых близких людей.       — Боренька, пожалуйста, присмотри за Таисией.       — Конечно, теть Альмир, могли бы и не просить.       — Нет, Борь, я имею в виду... может вы с Риточкой можете временами ночевать с Таисией? Я, конечно, тоже буду приезжать, но, сам понимаешь, я почти всегда здесь, с Витей... Ульяночка у бабушки и дедушки, но Тасе нужно закончить школу, и я не могу оставить дочку без присмотра. Ей сейчас так тяжело, а вы ей очень помогаете. Только вам могу ее доверить.       — Хорошо.       — Если нужно, можете нашего водителя просить, чтобы он вас в школу возил, когда у нас останетесь. Всё-таки от нас до вашей школы неблизко.       — Не стоит, теть Альмир. Я буду с Тасей, все будет хорошо. Не переживайте.       — И про Ваню тоже... последний раз, когда он приходил, ее откачивали...       — Я понял. Знаю, его лучше не подпускать к ней.

***

      Она уже привыкла спать не одна. Иногда просила оставить включенным свет в коридоре, когда тьма подбиралась слишком близко, даже сквозь сонные объятия Бори или Риты. В подъезд заходила только с кем-то. Боролась со своими страхами каждую минуту своего времени, даже во сне. Думала, что только с Кисой сможет уснуть крепко, не просыпаясь ночами. Хотела разблокировать его, когда машинально пыталась найти на шее стекло в форме сердца, но останавливала себя каждый раз. Вспоминала его крики в коридоре больницы и снова пугалась. С ним ей было бы спокойно только во сне.       В школе отсиживала все положенные уроки, даже ходила к репетитору, под ручку с кем-то из ребят. Казалось, что она ничего не знает и не пройдет даже порог баллов, но мама успокаивала ее, говоря, что всегда одолевают такие мысли, когда долго к чему-то готовишься. Ходила на репетиции последнего звонка, смотрела в сочувствующие глаза одноклассника-партнера по вальсу, когда он аккуратно, стараясь держать дистанцию, чтобы не задеть больное ребро Таси, вёл ее в танце. Хорошо хоть, все синяки сошли, а то Глеб вообще бы расплакался от жалости.       Гена часто готовил ей обед или ужин, и, к слову, довольно вкусные. Все вместе, с мамой, садились за стол, разговаривали, смеялись, стараясь хотя бы на время забыть обо всех ужасах семьи Аристовых и о том, что глава этой семьи до сих пор в отключке.       У Таси хорошо получалось возвращаться к жизни, может несколько коряво и неуверенно, но она делала все то же, что и до больницы. Только разве что не бегала — процесс полного восстановления после перелома будет долгим. Но остро не хватало одного конкретного витамина в организме. Витамин «В», но не тот, что поддерживает центральную нервную систему и регулирует уровень глюкозы. Витамин «В», который она ощутила на себе тогда, под антиконвульсантом в больнице. Витамин «В» пришел во сне, в отключке. Все с теми же тёмными кудрявыми волосами, хитрой улыбкой и блеском серебряной цепочки на шее. Он так же много курил, ругал за сигарету в ее руках и просил прочитать книгу вслух. Зазывал на их балкон, говорил о том, как скучает, просил прощения за всё говно, которое ей причинил. И Тася вдруг поняла, что не помнит его голоса.       Нужный витамин может быть у одного человека, живущего на первом этаже ее подъезда.       Таисия сбежала с первого урока, когда поняла, что ее снова начинает трясти. Володя молча отвёз ее домой, проконтролировал, чтобы она поднялась в квартиру, и только тогда Тася сбежала по лестнице вниз, обходя страшное место, где, кажется, до сих пор остались капли ее крови. Затарабанила по двери и прижала к груди руки, успокаивая тремор. Застучала ещё и не перестала, когда услышала щелчок замка.       — Аристова, ты совсем ебнулась? Чего в такую рань херачишь? — Аня с волосами не первой свежести, заколотыми крабиком, высунулась из проема. Разбудила.       — У тебя есть что-нибудь? — прямо, без приветствий, все еще сжимая в замок дрожащие пальцы.       Светловолосая окинула недоверчивым и даже напуганным взглядом младшую и облокотилась о ручку двери. Что она о ней думает, что Тася — наркоманка? Пришла молить дозу, как конченный торчок?       — Когда ты успела сторчаться, Аристова? — вот, доказательство. Тася бы усмехнулась своим скрытым телепатическим способностям, если бы перед глазами не стоял он.       — Я заплачу.       — Во-первых, я не дилер, — возмутилась Аня, стирая под глазами осыпавшуюся тушь. Тася подумала было о том, как можно засыпать с косметикой, пока не вспомнила, что вообще-то это она сейчас стоит в пол 9 утра и просит что-нибудь у мало знакомой соседки. Уж точно не ей судить. — А во-вторых, ты дочка прокурора. Думаешь, даже если бы у меня что-то было, я бы тебе дала? Чтобы что? Чтобы твой батя меня засадил в тюряжку?       — Папа в коме, — сдерживая слёзы, прошептала Аристова. Ей никому не приходилось это озвучивать — в школе и так все знали, с соседями почти всегда говорили Рита и Хэнк.       В светлых полусонных глазах Ани мелькнула жалость, и она снова окинула Таисию взглядом с головы до ног.       — Да, я слышала. Соболезную.       — Он не умер, — твердо сказала Тася, заводя дрожащие руки за спину. — Если не дашь, тогда точно расскажу отцу.       Девушка тяжело вздохнула, выглянула в подъезд.       — У меня ничего нет.       — Найди.       Недовольно цокнула языком.       — Зубы прорезались? Все молочные что ли выпали? Зачем я вообще во все это встряла, блять.       Сняла с крючка джинсовку, надела домашние тапки и закрыла за собой дверь.       — Пошли.       Таисия поплелась за шаркающими шагами. «Сейчас станет легче. Сейчас перестанет щелкать челюсть. Сейчас выровняется дыхание. Сейчас увижу его».       Где-то между 3 и 4 этажами Аня ловко по-кошачьи запрыгнула на грязную подъездную батарею и пролезла тонкой рукой в дырку в оконной раме. В свертке туалетной бумаги оказался один косяк. Тася без слов поднялась ещё на несколько этажей и толкнула уже родную, но забытую дверь на общий балкон. Все здесь осталось на своих местах, как она и оставляла до больницы. Всё-таки им повезло с соседями, никто не утаскивает к себе в логово ее кресло или подушку.       Аня вытащила из кармана джинсовки зажигалку и с первого раза подожгла папиросную бумагу самокрутки. Раскурила одной затяжкой и передала Тасе. Фыркнула, когда у младшей трясущимися руками не сразу получилось взять.       — Ты чёт ещё принимаешь? — спросила она, садясь в кресло и растягивая ноги в пижамных штанах. Из-под себя достала что-то шуршащее, но Тася не обратила внимания. Аня раскрыла бумагу, прочитала и закинула в школьную сумку соседки.       Аристова затянулась, не закашлявшись, и откинула голову назад, ударяясь затылком о кирпичную стену. Дало сразу. Балкон закрутился перед ней, перила почти скрутились в замкнутый круг. Сладкий запах жженной травы надолго не задерживался вокруг и улетучивался восвояси, за пределы балкона. Деревья внизу, во дворе, стали ярче, будто контрастность в настройках выкрутили на 100. Со второй затяжки ноги ослабли так, что Тася села на пол, не заботясь о том, что светло-серая школьная юбка зацепит всю дрянь, которая собралась за все годы на бетоне общего балкона.       — Да ладно, не ссы, можешь говорить. Я же тебя до сих пор не сдала, — голос Ани слышался, как сквозь стену. В воде. В космосе.       — Седативки беру у сестры.       Тася закрыла глаза и встретилась с ним. Такой же красивый, конечно, как и всегда. Сидит на месте Ани и листает ее закладки в книге. Тянется к стеклышку на ее шее, гладит ключицы и убирает распушившиеся волосы, до которых у Таси все никак не доходят руки.       — Зачем тебе все это, Вась? — мурчит он, а брови недовольно нахмурены. Сейчас опять будет ее отчитывать. А Тасе именно этого и хотелось.       — Мне так легче, — она склоняет голову, подставляя ухо под его приятный хриплый шепот.       — Нельзя так, девочка. Ты же не такая.       — Ты же все равно меня любишь? Даже такой?       Он улыбается мягко, прямо перед ее красными глазами. Такой чистый, но такой чёрный. Не отрывается от неё, без конца гладит ее волосы.       — Конечно, а как иначе?       — Почему тогда так поступил? — ее губы не двигаются, и говорит она будто с самой собой в голове. Он же не может быть плодом ее воображения? Он слишком реальный и слишком нужный. Такой приятный, ласковый, улыбающийся.       — Потому что люблю тебя.       — Это нелогично.       — И что? — он начинает смеяться так ярко, что Тася не может не рассмеяться в ответ. Смотрит на его складки у губ, хочет коснуться их, но руки не слушаются.       А он садится перед ней на корточки и все никак не может остановить смех. И Тася не хочет, чтобы он останавливался. Любит его таким. А он любит ее. Все по-настоящему.       — Блять, какого хрена? — он говорит не своим голосом. Или своим? Тася не помнит, как он звучит.       — Только не надо на меня... — второй голос, женский, не Тасин и не Ванин. Откуда здесь другие голоса? Они же только вдвоём. Киса до сих пор счастливо улыбается и не выпускает ее из себя.       — В смысле не надо? Ты ее накурила! Ты вообще знаешь, сколько ей лет?! — злой голос, знакомый, но не Ванин. — Тась, открой глаза! Тась...       — Не открывай, солнышко, — просит Ваня, касаясь губами лба.       — Не хочу, — говорит она, и губы все же размыкаются.       — Не нужно.       — Таись, посмотри на меня.       — Вань, я сейчас, — касается любимых губ, одним взглядом извиняется, что приходится предать его чёрные глаза. Только на секундочку.       Открывает глаза, когда Боря не больно шлепает ее по щекам, которые только что целовал Ваня.       — Тась, ты меня слышишь? — спрашивает не-Ваня напротив. Почему он сидит там же, где только что был Киса? Где Киса?       — Мне надо идти, — вяло говорит и снова закрывает глаза. Но под веками тоже нет Вани. Где он?! Где? — Где Ваня?       — Тась, обопрись об меня, слышишь? — Боря тяжело дышит, будто бежал к ней километр. Поднимает ее на ноги, но она их не чувствует. Она ищет глазами Кису.       — Где...? Где?       — Его нет, Таись, — выдыхает Боря где-то сбоку и тянет ее к себе.       — Почему? Он же был... вот сейчас, тут...       Ищет черные глаза, но натыкается лишь на голубые, полные скорби и отчаяния. Как будто хоронит ее, Тасю.       — Пошли, надо прилечь. Поспать.       Свет сменяется на темноту подъезда. Лестничная площадка утекает куда-то вниз, глубоко под землю, но Тасю в этот водопад не заносит, потому что Боря не позволяет. Очень громкий металлический звук, и она оказывается в своей прихожей.       — А там будет Ваня? Будет? Скажи.       — Будет, только ты ложись и закрывай глаза, — голос Хэнка тихий и ласковый. Но не такой, как у Вани. Да где же он? Куда испарился?       — Мне надо его позвать, да?       Становится так легко и мягко. Диван всегда был таким дружелюбным? Подушки всегда были такими теплыми?       — Спи, Таись.       Боря соврал. Она закрыла глаза и уснула, но Ваня так и не вернулся. Где же он?

***

      — Он на меня злится?       — Да.       — А ты?       — И я злюсь.       Тася помешивала сахар в чае уже несколько минут. Ложка звонко билась о края, чтобы заполнить грузную тишину кухни. Рита не включала свет, чтобы на психологическом уровне настроить нужную ноту их разговора, когда Тася будет говорить честно. Ну, или чтобы ее не ослепило после травки и долгого дневного сна.       — Извините меня, — тихо сказала Аристова, и Исаева, не выдержав, остановила ее руку, мучащую чай, будто хотела взбить его, как масло.       — Зачем ты извиняешься?       — Ну, вы за меня беспокоитесь, а я...       — А ты бежишь к этой Ане и просишь у неё косяк, да. Но ты не перед нами должна извиняться, а перед собой. Ты саму себя насилуешь.       — Я понимаю, — опустила голову, пряча глаза. В чашке уже образовалась пена из пузырьков. В детстве она ловила их пальцами и растирала за ушами — к деньгам. Было бы к ментальному здоровью — точно бы уже ногтями содрала кожу.       — У тебя зависимость, Ась.       Таисия вздрогнула от этих слов.       Она и сама это осознавала. Ещё когда пробиралась среди ночи к кухонному шкафчику-аптечке, беззвучно высыпала в ладонь капсулы седативных и утром строила искреннее удивление, когда мама вслух рассуждала, как так быстро пустеет Ульянина таблетница.       Тася стала тем, кем всегда боялась стать. Избегала странные компании знакомых, когда замечала их странно стеклянные глаза и вечно радостно-возбужденное настроение. Она содрогалась от вида шприцов, разбросанных по заброшенным стройкам, по которым они с Борей часто гуляли, щекоча нервы. Ненужные листовки о вреде алкоголя, сигарет и наркотиков, которые часто раздавал школьный психолог, оказывались хорошими закладками для книг. И в ее памяти слишком свежи воспоминания о том, как папа страдал из-за зависимости мамы.       Тогда как она позволила этому случиться? Ругалась с Ваней, когда он ходил обкуренный, до последнего отталкивала его, чтобы не соприкоснуться с чёрным миром наркотиков. И где оказалась совсем скоро?       Стало по-настоящему страшно.       — Я знаю.       Рита села на краешек стула, протягивая обе руки к рукам Таси. Погладила по зажившим ранкам. Сжала ее пальцы сильно-сильно, будто боялась, что если отпустит, подруга пропадёт. Прямо как пропал Ваня.       — Мы можем тебе помочь. От тебя никто не отвернется. Но тебе нужно самой захотеть...       — Я хочу, — искренне призналась, не отводя глаз от нежного лица Исаевой. Она впервые за долгое время убрала волосы в пучок. Даже капризные кудряшки у лица смирно сидели под резинкой. Чистое лицо, чистые глаза. И Таисия снова почувствовала себя грязной. Почему Рита не боится замараться об неё? Почему не оттирает после неё ладони о свое красивое розовое платье?       — Боря сказал, что поговорит об этом с твоей мамой. Но не хочет сейчас ее ещё больше расстраивать, ей и так тяжело.       Тася кивнула. От чая уже не исходило пара, да и от одного запаха печенья затошнило. Она встала со стула, поцеловала Риту в щеку и потянулась к самой верхней полке кухонного гарнитура. В припрятанной там пачке оставалось всего две сигареты. Рите даже не думала предлагать и усмехнулась, когда поняла, что переняла поведение Кисы. Он тоже бесконечно травился табаком, но ей, Тасе, не позволял даже прикасаться к сигаретам.       Зажигалка осталась в школьной сумке, и Таисия зашарилась по карманам, пока Рита хлюпала своим чаем, молча наблюдая за подругой.       Прикурила сигарету и заметила что-то знакомое сверху на школьных тетрадях. То самое шуршащее, что подложила ей Аня перед тем, как Тасю унесло от первой же затяжки косяка. Оторванный листочек в клетку и неопрятный почерк: «пожалуйста Вась давай поговорим. я скучаю».       Отошла к открытому настежь окну и выпустила дым. Все смотрела на синюю ручку на смятой бумаге и грызла корочку нижней губы. И так уже кровит, зажить не может из-за вредной привычки.       — Что это? — Рита положила подбородок на плечо Таси и прочитала короткую записку. Села на подоконник, поджимая ноги к груди. — Через месяц сдавать русский, а он обращение не обособляет запятыми.       Они синхронно хмыкнули, но Ритуля чутко подметила перемену в настроении подруги, когда улыбка Таси дрогнула. И дело точно не в горечи табака.       — Знаю, тебе не хочется о нем говорить, и мы даже не упоминали его, — Исаева начала нервно перебирать волосы в пучке. — Как бы я ни была на него зла из-за всего, что он сделал с тобой, но мне кажется... что он не врал насчёт этой Кати. Каким бы конченным он не был, но он бы не изменил.       Таисия молчала, отпуская табачный пепел лететь по воздуху из окна. Думала так крепко, что у глаз пролегли морщинки. Грызла ноготь, и когда Рита отвела от ее рта пальцы, вдруг спустя минуту молчания сказала:       — Рит, мне нужно его увидеть. В последний раз.       — Ась, это плохо кончится, ты же сама знаешь... тебя капали, когда он пришел к тебе в больницу, — блондинка грузно выдохнула и оперлась виском о прохладное стекло окна. — Мама и Боря будут против. Да и твой отец очнется, чтобы Кисе яйца оторвать, если узнает.       — Поэтому я прошу об этом тебя, — рукой, не воняющей сигаретой, Тася, умоляя, сжала ладонь Риты. — Всего один разговор. Мне он нужен, — кто «он» — разговор или Киса, она не уточняла.       Исаева покачала головой, глядя на подсвеченную уличными огнями дорогу внизу. Неужели думает о том, чтобы вызвать психушку прямо сейчас? Может она у неё уже на быстром наборе?       — Знаешь, зачем я пошла к Ане? Зачем мне нужно было все это? — Рита вопросительно кивнула. — Потому что в приходе я вижу Ваню.       — Ты сама слышишь, как это страшно звучит?       — Да, Ритуль, слышу и все понимаю! — Тася выбросила в окно недокуренную сигарету и прижалась к коленям Исаевой.       — Звучит как тупое оправдание зависимости.       — Может и так. Но, Рит... я соглашусь на что угодно. Буду ходить на эти кружки анонимных наркоманов, буду отмечать в календаре дни «чистоты», но, пожалуйста, — наклонила голову, чтобы занять все поле зрения Риты. — Дай мне поговорить с ним в последний раз.       Голубые глаза испуганно впились в больную синеву под зелёными глазами напротив. Боря убьет Риту. А если не Боря, то безоговорочная любовь к Тасе.

***

      Папе становится лучше. Маме тоже. Врачи говорят, что динамика хорошая, в течение недели может и вовсе выйти из комы. Тася молится ночами, чтобы это не оказалось чудесным выздоровлением перед внезапной смертью.       Боря дулся на Тасю несколько дней после того случая. Не разговаривал с ней, но всегда приходил перед сном и ложился рядом. Старался занять край кровати, но Тася как будто случайно во сне касалась его плеча или носа. И все равно просыпались на одной подушке и под одним одеялом.       Делал вид, что лишь сухо выполняет обещание, данное тете Альмире, но, оставаясь незаметным для Таси, охранял ее безопасность круглые сутки. Справедливо боялся, что не доглядит, и она снова окажется у края пропасти, в бездну которой, как известно, смотреть нельзя. Признавался Рите, что считает виноватым в произошедшем себя. Немного не успел, когда водитель позвонил ему сразу, как оставил Таисию дома в тот день. Ведь сразу почувствовал, что что-то не так, но летел на мотоцикле недостаточно быстро, парковал его у подъезда слишком долго, дыхалка слишком скоро отказала, когда бежал по этажам дома, заглядывая в каждый балкон. Исаева его успокаивала и переубеждала, но не говорила о том, что планирует практически предательство за его спиной.       Она сказала, что им с Тасей нужно по-девичьи побыть вдвоём пару часиков вечером, дала ему слово, что все с ними будет в порядке. И как только Хэнк переступил Аристовский порог, позвонила Кисе. Он не задавал лишних вопросов и приехал меньше, чем через 10 минут.       — У вас час. Ни минутой больше, ясно? — грозно ткнула в грудь запыхавшегося Вани. — Я буду неподалеку. Ася у себя в комнате.       — Спасибо, Ритуль, — он чмокнул подругу в щеку, как это всегда делает Тася, и наскоро разулся в прихожей, раскидывая кроссовки по углам.       — Не делай так, чтобы я об этом жалела.       Проводила взглядом спину друга и вышла в подъезд.       Желтые огоньки гирлянды на окне перебивали пламя алого заката. У неё как обычно идеальный порядок: книжка к книжке на стеллажах, одна-единственная бумажка с какой-то надписью на английском, приклеенная к зеркалу, покрывало на кровати натянуто, будто горничные профессиональной легкой рукой прибрались здесь пару минут назад. И Таисия, сидящая на кровати. Сомкнутые ладони зажаты между коленок. Спина неестественно выпрямлена, но голову не поднимает. Смотрит на пушистый белый ковёр под ногами и боится посмотреть на Ваню.       Он подходит медленно. В глаза лезет кудрявая челка, и он часто моргает. Опускается на корточки у кровати.       — Прости меня, — говорит тихо, а в горле по-больному щекотно. Тоже скрещивает пальцы и царапает погрызенными ногтями свои костяшки.       У неё двигаются только глаза. Бегают по полу, касаются его рук, но выше не поднимаются. От ее кудряшек не осталось ни намёка. Неопрятным узлом волосы лежат на спине. Киса бы сравнил его с собачьим колтуном, если бы глаза не пропитывались слезами. Лица не коснулась косметика. Синева под глазами не перекрыта консилером, щеки бледны, как и белые руки. Это уже не Васька. Это кто-то другой.       — Это все из-за меня. Я не должен был тебя отпускать тогда, на стадионе. Пусть бы меня разорвал ваш водитель, пусть бы ты мне расцарапала лицо. Но я не должен был... — голос скрипнул. На сомкнутые ладони падает слеза.       И Таисия все же смотрит на него. Ее глаза никогда не были такими стеклянными, как сейчас. Неживыми, как у пушистого медведя, смотрящего на них со своей полки. Как будто всё-таки посмотрела в бездну, а бездна нырнула в неё.       Смотрит на Ваню и рвано выдыхает. Наконец, он вернулся. По-настоящему. И он слишком красив, чтобы больше никогда его не увидеть. Даже когда плачет. Шмыгает носом, проводит ладонью по лицу и садится на колени, придвигаясь к ней.       — Вась, я больше никогда не позволю случиться ничему плохому, — его губы трясутся.       Он тянет руку к ней, и она сама удивляется, что не шугается его, как Борю. Позволяет вытянуть из коленок запястья и неотрывно смотрит, как нежно и истерично Киса целует ее пальцы. Они пропитываются слезами, и Тася думает лишь об одном: «почему они не чёрные?».       Ее руки пахнут сигаретами, но Ваня не ворчит, что она курила. Вдыхает их и снова целует.       — Вась, только, пожалуйста, не бросай меня... не оставляй меня без тебя... — он припадает к ее ногам, и его всего бьет дрожь. Он бьется лбом о ее острые колени. — Я сдохну без тебя.       Таисия невесомо гладит его щеку, и Ваня поднимает мокрое лицо на неё, прижимая к себе ее ледяные руки. Она закручивает его кудряшку у шеи, запоминая мягкость его жестких волос. Как же хочется, чтобы она не забылась так же быстро, как его родной голос!       Киса сворачивает шею до хруста, чтобы поцеловать ее влажную впадинку ладони, и Тася гуляет по любимому лицу дрожащими движениями. В голове заиграла строчка: «не плачь», а об остальных словах ей было больно даже думать. Знала, что у них правда остался лишь один, последний вечер. Но он этого не знал. Поэтому ему незачем плакать.       — Скажи что-нибудь, пожалуйста...!       — Я люблю тебя, — почти неслышно, но Ваня заплакал сильнее. — Но не люблю наши отношения. Нам обоим от них только хуже.       — Нет-нет, Вась! — он одним остервенелым движением стер слезы с лица, качая головой из стороны в сторону. — Не говори так, прошу...       — Эти отношения вообще не должны были сложиться.       — Ты же всегда меня прощала, — они говорят о разном, о том, что успеют сказать друг другу.       — Да, в этом и проблема. Больше не могу.       — Ты же знаешь, что такого больше ни с кем другим не почувствуешь.       Таисия вдруг улыбается. Потому что понимает, что он прав.       Берет любимое лицо в руки и тянет на себя. Киса встаёт с колен и горбится, нависая над ней. Не понимает ее и мечется взглядом по ее грустно улыбающемуся лицу.       — Пожалуйста, люби меня.       Любить сейчас или всегда, после того, как они расстанутся — она сама не знала, что имела в виду.       Но Ваня целует ее. Чувствует свою любовь так же, как и Тася. В этом они знают друг друга лучше всего.       Она ложится на спину и влечет Кису за собой. Чувствует, как трясущиеся руки еле держат его, но он боится прикоснуться, потому что точно сделает больно — сдерживание желания в себе ему причиняет физическую боль. Но Таисия сама опускает руки на его грудь, целуя, не закрывая глаз. Хочет запомнить его таким ласковым и жестоким одновременно. Запомнить его дрожащие длинные ресницы, маленькие светлые конопушки на носу, естественный запах его тела, не тронутого парфюмом.       Он говорит, что сдохнет без нее, а как она продолжит жить без него? Возможно, ей когда-то станет лучше, но сейчас она мысленно отрывала себя от него с мясом.       Тася цепляется за низ его футболки и тянет вверх, через голову. Кудри высвобождаются от горловины и снова щекочут ее шею, когда Ваня целует в ключицы. Она царапает кожу, натянутую на ребрах, сжимает его талию и запутывается ногами в его ногах.       Киса аккуратно стягивает с неё домашнюю рубашку, потому что возиться с пуговицами — долго и мучительно, а ему столько хочется ей сказать. Губами, руками, поцелуями, взглядами. Переубедить, раскрыть глаза на то, что она точно так же перестанет дышать без него, как он — без неё. А Тася и так смотрит, и так видит и понимает.       Она отводит его плечи назад, когда видит то, что, как она думала, ей показалось, то, что снилось во снах и мерещилось под веществами. Примерно в том же месте, где у нее был перелом ребра, на Ванином сжавшемся животе было выбито сердце. Зеленое, полупрозрачное, такое же неровное, какое было на ее шее на веревке. Такое же, какое сейчас лежит расколотое на дне Чёрного моря.       Это единственная цветная татуировка на теле Вани.       Он позволяет ей поразглядывать его сердце под кожей, то сердце, которое она может увидеть, а не только почувствовать, когда оно бьется где-то в ямке ее шеи, когда Таисия появляется в поле его зрения. Но совсем недолго ему удается сдержаться, потому что спустя пару секунд снова накрывает ее своим телом, расцеловывая все лицо. От неё исходит дикий жар, он его чувствует губами и грудью, кожа к коже. И Тасе от этого ощущения становится ещё хуже и лучше одновременно.       Она приподнимает бёдра, чтобы Киса помог ей снять пижамные штаны вместе с трусами. Он одним быстрым движением снимает всю оставшуюся на себе одежду и спускается вдоль ее тела вниз, оставляя мокрые колючие до безумного удовольствия следы поцелуев. Таисия втягивает живот до боли в ребрах, дыша рвано, и смотрит, как ее пальцы пропадают в густых кудрях Вани, сжимающего ее торчащие бедренные косточки и добравшегося горящими губами до пупка. Она неожиданно скулит от желания.       Кислов садится на кровати и рывком тянет Тасю за бедра вплотную к себе. Хочет вернуться к ее губам, но она тоже садится, но на его бедра, привычно оказываясь выше. Ваня восхищенно смотрит на неё снизу, крепко держа ее талию, будто если отпустит, она рассыпется, и просит:       — Скажи ещё раз, что любишь.       Девичьи пальцы стирают Ванины полусухие слёзы и опускаются на его шею. Она улыбается мягко, в глазах появляется какая-то жизнь, не так пусто в этих зелёных стеклышках. И Киса тоже расслабляется. Она простила.       — Я люблю тебя, — дает то, о чем он просит. И Ваня плывет. Притягивает к себе за затылок и целует.       Тася выдыхает ему в губы, когда приподнимается над ним и садится, чувствуя Ваню в себе. Он упирается лбом в ее ключицу и громко стонет. Обвивает ее тело руками, сильно вжимая в себя, и пьяно вслепую мажет губами по ее груди. Аристова обнимает его шею и толкает подбородком его лоб, заставляя смотреть на неё. И он смотрит, конечно.       Она поднимает бёдра и снова опускается, терзая его волосы, убирая кудри от лица, чтобы видеть его чистое, наконец, не очерненное лицо. И чтобы запомнить его таким румяным и податливым. Таисия не может сдержать свои чувства и целует его много-много, быстро-быстро. Сжимает его крепкие голые плечи, опускает руку на предплечье и заставляет обнимать ее ещё сильнее, так, чтобы она вздохнуть не смогла, чтобы снова поломались ребра, чтобы последним, что она видела перед тем, как все ее внутренности сплющатся от его любви, был он, Ваня.       — Ты же не бросишь...? — молит он, но Таисия молчит. Двигается быстрее, сжимая его бёдра ляжками, пытается насытиться его запахом, гладкостью его кожи под ее пальцами. Но его всегда было бы мало.       Тася не была верующей, но молилась Богу дважды за последнее время. Первый — когда увидела папу на койке почти мертвым. Второй — сейчас. И молитва была простой: «Боже, помоги нам выжить друг без друга».