Sweater Weather

— Это мне?       Не веря своим глазам, оторопевший Энджел принимает из рук любимого заботливо врученную вещь. Мягкое причудливое кружево паутинкой ложится на чуть подрагивающие от волнения пальцы, будто бы призывая окунуться в текстуру с головой — зарывшись носом, полной грудью вдохнуть свежесть царящего между ними тепла и уюта. А впридачу ещё и нотки парного молока.       Последнее теперь неизменно ассоциировалось с Вэлом. Узнав, что его парень страдает от режима, сбитого по вине застигающих его врасплох ночных кошмаров, тот где-то вычитал рецепт успокоения нервов, начав отпаивать своё маленькое счастье импровизированной версией пустырника. Имеющей вид лактозного коктейля с воздушной шапкой сливок и небольшими песчинками перетертой корицы впридачу для оттенения вкуса.       Вопреки логическим взаимосвязям глупость работала безотказно, и теперь за благополучие безвременно почившего ментального здоровья, представляющего собой пепелище с обваливающейся штукатуркой убитых нервов, можно было не волноваться. Каждое лечение приступа осуществлялось не одними лишь медикаментами, а ещё и следовавшей за ними кружкой сваренного сутенёром напитка да тёплыми объятиями впридачу. — Разумеется, — голос любимого возвращает тонущего среди отголосков прошлого и беспорядочного роя мыслей Энджи в реальность. — Я рад, что тебе понравилось, — добавляет уставший, но довольный Вэл, снимая порядком натёршие переносицу неудобные очки. Закрыв глаза, тот пальцами гладит оставшиеся от упоров вмятинки, стараясь не показывать клонящей ко сну тягостной измотанности.       Зрение… Ещё одна слабость, о которой знал один лишь только Энджи. Ещё одна, которую он осмелился открыть, нарушая все мыслимые рамки укоренившихся взглядов и не боясь ни малейшей толики осуждения.       Энджи дал понять, что с ним можно… Быть слабым, разбитым, нежным, уставшим, потерянным, испуганным. Чёрт подери, да каким угодно, потому как независимо от рода тяжести состояния Энджел, улыбаясь, брал его руки в свои, крепко переплетал их пальцы и шептал, что всё будет хорошо, как ни в чём не бывало продолжая засыпать у него на плече. Отчего-то любимому хотелось безоговорочно верить. У высоко развитой интуиции было ощущение, что тот наверняка не обманывает.       Даст знал о нём многое. Знал, и всегда носил с собой футляр со вторыми очками для чтения, который опрометчивый по характеру сутенёр нередко забывал на комоде. Знал, и по этой же причине не позволял ему долго засиживаться за ноутбуком, вплоть до принудительного отбирания техники с последующей долговременной конфискацией. Знал, что Вэл терпеть не может готовить и приносил ему завтрак в постель, ставя тарелку со свежей порцией прямо на хрустящие от чистоты простыни. Знал, что тот до панических атак боится темноты, вразрез своим привычкам учась засыпать с бьющим в глаза ночником.       Они изменились. Оба. Приложив к произошедшим переменам недюжинные усилия. А потому теперь были абсолютно счастливы вместе, наслаждаясь друг другом и открывая новые миры в неожиданно свалившихся на них отношениях.       Они стоят прямо посередине комнаты. Вэл смотрит на любимого, наблюдая за его реакцией и с удовольствием отмечая разгорающийся во взгляде небывалый огонь.       Каждый, кто живёт с другим человеком, непременно должен научиться прощать ему маленькие слабости. Недостатки отдаленно похожи на предметы мебели — уборка неизменно проходит вокруг них, не затрагивая основную суть, так как перестановка требует колоссальных усилий. Люди знают, что в проёмах скапливается грязь, за комодами лежит вековой слой пыли, а прикрепившийся к верху антресоли весёлый паучок давным-давно танцует задорную победную джигу. Но пока гости ничего не видят — всё в порядке. Однако рано или поздно наступает день, когда шкаф отодвигают близкие, хаотичная путаница скопившегося барахла вываливается наружу, являя свой неприглядный оплот истинной сути тем, кто явно не готов это лицезреть.       С Энджелом всё было не так. С ним можно было оставаться собой, распоров душащие корсеты множества уживающихся в нём личин, наверняка зная, что после этого от него не отвернутся. Обученный мастерски отыгрывать роли ради выгоды, Валентино давным-давно забыл, какого это — обнажать чувства, обостренные до предела. — Да… — немного отстраненно тянет так и не пришедший в себя Энджел, стараясь быстрее отвернуться. — Да, спасибо тебе.       Сутенёр настораживается. У любимого было много странностей, но чтобы по обыкновению чувствительный и очень тактильный эмпат стремглав бежал от его объятий, пряча свои эмоции за несвойственной ему маской учтивости. Куда же делся задорный огонёк? Он же своими глазами видел. Плести интриги явно не в духе его парня, тогда в чём же…       Энджел стоит, замерев словно окоченевший на морозе, так и не положив врученный ему подарок. Чувствуя, как уголки глаз начинает жгуче пощипывать. — Холодает, — неловко прочистив горло, только и находит, что сказать Вэл, дабы разрядить напряжённую обстановку, — а у тебя совершенно нет тёплых вещей. Вот я и подумал, что…       Июнь в этот раз действительно выдался холодным. Грозы то и дело давали о себе знать. Льющие как из ведра затяжные ливни даже не думали прекращаться, позволив жителям глубин ада короткую передышку. Дождь не шептал, убаюкивающе качая сознание шелестом, а с неистовой силой хлестал по крышам, частенько сопровождаясь раскатами грома и яркими стрелами молний, пронзающими кучковатые тела тучь, резко заполонивших собой потемневшую гладь       Под такую атмосферу они и съехались, окончательно завершив недельное перетаскивание принадлежащих Энджелу вещей, не затронутых внезапно возникшим наводнением в убогой квартирке. Спасти окончательно потерявшие свой лоск стильные свитера и дорогие куртки, к сожалению, не удалось.       Однако с началом лета приходило и другое, не менее важное событие. Значимое для них обоих. Прайд. По официальной версии — месяц, когда те, чья половинка отличается от выбора большинства, могут заявить о себе чуточку громче, продемонстрировав окружающим, что так тоже бывает. Для новоиспечённой пары же он нёс другие, куда более сакральные смыслы. Это означало, что они оба всё ещё живы. Что они принимают себя такими, какие есть, оставив коснувшиеся их неприятности и сломавшую боль позади. А ещё — что их путь повернул в нужное русло и больше никто не посмеет наотмашь бить по рукам только за то, что вопреки своим предпочтениям они посмели протянуть ладонь к крошечному кусочку счастья, пожелав большего.       Первый день июня пара встретила в одной кровати, лежа в согревающих сердца нежных объятиях. Подарок Вэл задержал на пару дней, не успев уложиться в назначенные сроки из-за обилия работы.       Энджел вообще был первым, кому Валентино рассказал о своём довольно неординарном увлечении, никак не желающим вписываться в его устоявшееся амплуа. Вэл действительно был очень талантливым, когда речь заходила о рукоделии. Умел шить, вышивать, создавать дизайнерские образы и собирать усеянную блёстками бриллиантовую мозаику, стразы которой ярко горели на солнце, выгодно подчёркивая изделие среди прочих. Самостоятельно проектировал выкройки ко всем своим нарядам.       Но больше всего Валентино любил вязать. Он находил некое успокоение в мирном стуке спиц и тем, как никому не понятное месиво пряжи постепенно складывалось в полноценный предмет гардероба. Однако шерсть давным-давно вышла из моды, и поэтому огромное количество маленьких брелочков, ободков и чехлов для наушников, созданных во время одиноких просмотров мелодрам, было отправлено в долгий ящик.       Энджи с непритворным интересом следил, как коротающий вечера перед телевизором сутенёр сидит, не обращая внимания на мелькающие кадры прайм-тайма и, абстрагируясь от требующей внимания реальности, бубнит себе под нос количество отсчитанных рядов. Было в этом Вэле что-то своё, родное. Неимоверно домашнее.       Стремясь во что бы то ни стало сделать любимому приятно особым образом, сутенёр не прогадал. Свитер и вправду вышел что надо. Зная тягу Энджи ко всякого рода вещам, созданным своими руками, Валентино впервые позволил себе прикоснуться к спицам ради кого-то, желая связать полномасштабный презент, приуроченный к месяцу гордости. Раздумывая между присущим конкретно его любимому пастельным триколором флага и дизайном эмблемы, Вэл сделал выбор в пользу яркости, специально подобрав пряжу цветов радуги.       Довольно незатейливый орнамент не имел в себе сложности, присущей произведениям знаменитых дизайнеров, но зато безумно шёл к его глазам. О, на эти глаза Валентино мог смотреть целую вечность, не боясь, что отражающийся в них космос вселенных когда-нибудь ему надоест.       Энджел чувствует, как посторонние звуки и рассказ любимого блеклым шумом плещутся на периферии сознания. В висках рождается самая настоящая буря, горячей ртутью перетекающая в сердце. Это ведь обычный свитер. Просто свитер. Элемент гардероба, на который искренне обожающий и считающий вязание своим хобби Валентино всего-то потратил явно не одну ночь. Вещь, которую он сделал в единственном экземпляре только для него, зная, что Энджи будет приятно… Свитер безусловного принятия и поддержки. В голове вспыхивает череда навсегда запомнившихся ему картин — повреждённые запястья, стёртые в кровь о закреплённые у изголовья кровати наручники, безумный крик, отражающийся от стен и пронизывающий тело до мурашек. Запись с собственным безжалостно истерзанным телом, которую отец заставлял его пересматривать из раза в раз. Глаза предательски блестят.       Господи, только не сейчас. Ну не может он просто взять и разрыдаться из-за обычного подарка прямо у своего парня на глазах. Энджел судорожно втягивает носом воздух. Выходит рвано. Накрывающая лавина теней былого выбивает из лёгких последний воздух. Дышать получается плохо, взять себя в руки не выходит. То, с какой щемящей нежностью относился к нему Валентино, как успокаивал, уделяя внимание дорогим и важным для него мелочам, разделяя многие интересы, заставляло всколыхнуться глубоко похороненные воспоминания давно минувших дней.       Энджел неловко перебирает сетку петель пальцами, пытаясь переключить внимание на что-нибудь другое. Глаза, до предела наполненные влагой, никак не хотят промаргиваться. Нужно как-то смахнуть ненароком выкатившуюся слезинку. Он выплеснет накопившиеся позже, когда никого не будет рядом. Нужно лишь немного переждать, попытавшись отогнать холодящий ужас. Если он окажется во власти приступа, скрывать станет уже невозможно. Рассуждающий голос на секунду возвращает его в реальность: —…можно было бы, конечно, прикупиться на Hellmazone, но… Энджи.— Валентино всё же замечает состояние любимого. Положив руку тому на плечо, Вэл, желая быть ближе, наклоняется, с беспокойством вглядываясь в его лицо. — Детка, я не хотел тебя расстроить. Если не нравится рисунок или стиль, я могу…       Это последняя капля. Тянущее ощущение свинцом наполняет пропустившее пару ударов сердце, гулко и виновато ёкнувшее в его странно опустевшей груди. Секунда, и заревевший во весь голос Энджел буквально впечатывается в торс сутенёра, изо всех сил прижимаясь к Вэлу.       Валентино приходит в себя только после осознания, что дрожащий из-за вернувшихся флешбеков Энджи трясущимися руками слабо тянется к его шее, пытаясь переползти немного выше, дабы уткнуться мокрым от слёз лицом в воротник.       Вэл очень медленно и осторожно берёт любимого на руки. Так, словно тот выполнен из очень хрупкого стекла, готового треснуть, если прикосновение будет неправильным или чересчур давящим. За скопом фривольных масок и вызывающего поведения, сердце Энджи было нежным, как роза. Любовь Вэла же защищала эту розу на манер самых что ни на есть острых шипов, не позволяя даже пальцем притронуться к любимому цветку.       Валентино ложится на диван, позволяя Энджелу устроиться сверху, примостив голову где-то чуть ниже грудной клетки. И тут же запускает руку в волосы любимой детки, успокаивающе поглаживая по затылку. Спутать столь разные по окрасу эмоции… То был не огонёк тепла. То была искра безумия, превратившаяся в полноценно разгоревшееся пламя, целиком охватившее разум.       Любовь Энджи оказалась выше любых высокопарных слов, ценнее каждого дорогого подарка, а потому лучшее, что можно было сделать — это отложить вопросы в сторону и замолчать, дав возможность успокоиться и пережить этот страшный момент вместе.       Любой другой бы на его месте покрутил пальцем у виска, но самого Вэла такое положение дел более чем устраивало. Перебиваясь короткими откровениями, он мог составить целостный образ, не искорёженный годами актёрского мастерства. Сердце точно знало, что поиск окончен. Постепенно отделяя зёрна настоящего Энджела от шелухи искушённой плотскими утехами порнозвезды, в него невозможно было не влюбиться. Правда о ещё одной личности — Энтони, до сего дня ничего оставалось неизвестно. Валентино и не настаивал, будучи готовым выжидать столько, сколько потребуется.       Дождавшись, пока рыдания прекратятся, а сердце лежащего на нём любимого перестанет так загнанно и громко стучать, Вэл, наконец, осмеливается начать разговор: — Я сделал что-то не так? — Он потрясающий. — прошептал Даст, украдкой утирая непрошенную слезу и вновь утыкаясь в грудь любимого, со всхлипом запуская шаловливые пальцы в пушистый мех ворота. — И ты тоже…       Мягкий свет ночника плавно рассеивается по комнате, стараясь дотянуть лучи лапок везде, где только можно, позволив изменчивым теням интерьера плясать на обитой красным бархатом стене. Оттеняя фигуру тел, слившихся в единое целое.       Сколько хороших, сколько чарующих одним лишь своим существованием моментов было проведено в этой квартире, с приходом Энджи начавшей незамедлительно оживать. Безукоризненно вылизанная искусственность да стеклянность, которых когда-то не замечал сам Валентино исчезла, без остатка растворившись в туманной дымке любви. Именно в ней тянулись вечера, поражающие беспечностью и количеством ребячеств, которые вытворяли эти двое, оставшись одни друг для друга во всём мире.       Всю свою жизнь Вэл боялся показаться слабым, явив свой подлинный облик тем, кто жаждал разделить с ним постель. Энджел был другим… Возможно, именно поэтому его образ навсегда впечатался в память, позволив задержаться дольше обыденного. А после и вовсе — остаться навсегда. — Тогда в чём дело?       Энджел открывался Валентино постепенно. Как отдельные, неровные мазки на холсте, целостная картина которых складывается только в том случае, если отойти от произведения искусства, охватив необъятное панно целиком. Словно скрипка, способная запеть на все лады лишь в руках умелого мастера, знающего, какие именно струны нужно задеть, чтобы сыграть неповторимую мелодию его души. — Родня… — из-за спрятанного в вороте лица, тихо и совершенно подавлено бросает Энджи. — Хочешь поговорить об этом?       Диван тихо скрипнул, заметно выпрямившись после уменьшения количества лежащих на нём демонов. Тонкая ладонь отошедшего к окну Энджела, прижатая к стеклу, боязливо дрогнула и со скрипом скользнула вниз по прозрачной глади.       Устремив взгляд куда-то вглубь суматохи начавших оживать вечерних улиц, Даст вздохнул. Смотря на других, Энджел чувствовал себя сломанным. Старым механизмом карусели, неизменно доставляющим радость окружающим и не замечающим, что после каждого катания шестерёнки постепенно изнашиваются, медленно его убивая. Ощущая на спине пристальный взгляд Вэла он просто не может заставить себя повернуться. Приоткрыть занавес части секретов его жизни было самое время. Однако возможная реакция, вызванная полной откровенностью, не на шутку пугала. Злость, разочарование, жалость в его глазах? Разговаривать лицом к лицу не только со своими персональными кошмарами, но и с тем, кто тебя любит, вверив ему как на ладони свой разваливающися мирок — невыносимо тяжело. — Разве только, если ты действительно хочешь это услышать. Мне было лет десять или двенадцать, — начал свой рассказ Энджел. — Около того, когда я чётко начал осознавать, что слегка отличаюсь от других. А ещё, что жизнь идёт совершенно не так. Я совру, если скажу, что отец меня любил. Все побои, оскорбления и помои изливались исключительно в мой адрес. Но ты бы видел, что с ним стало, когда он узнал, что меня совершенно не интересует женский пол… Я скрывал до последнего. По возможности старался обсуждать актрис и внешность других знаменитостей, но всегда держался на расстоянии. А какой смысл? Заигрывать с девушками, не испытывая к ним ничего, кроме эстетического восхищения и светлых приятельских чувств... Это озущалось отвратительно. А ещё жутко неловко. Я не хотел никого обманывать, но у меня просто не было выбора. Один раз, в более старшем возрасте забыл про осторожность и позволил лишнего, поцеловав провожавшего меня до дома парня. Окна выходили прямо на нашу сторону. Отец был вне себя. Настолько, что обычным избиением дело не ограничилось. Позор для имиджа, позор его репутации, позор для семьи. Он явно не собирался это так оставлять и отослал меня в специализированную клинику, где я познал все прелести исправительного лечения. А когда выяснилось, что даже это не помогло, и я всё равно заглядываюсь на парней, придумал другое, куда более надёжное средство — корректирующее изнасилование. Уж не знаю, кому и сколько он заплатил, но в один из дней связанного меня трахнул какой-то парень а после просто приковали к кровати и держали, пока вызванная девушка делала своё дело. Весь процесс снимался на камеру. Отец хотел внушить, что спать с парнями — мерзость, и делал это исключительно через боль. Я не буду детально рассказывать все детали курса, входившие в конверсионную терапию. Скажу лишь только, что то злополучное видео меня заставляли пересматривать ещё ни один раз. — Энджи… — голос повелителя слегка запнулся, дрогнув после душераздирающей истории. Вэл был наслышан о деяниях Хенроина, но чтобы настолько мерзко поступить с собственным, пусть и нелюбимым отпрыском? Это было низко даже для него... Валентино никогда не являлся примером милосердия и добродетели, но и не позволял скатываться до унижения других из-за ориентации. Оставшиеся крохи собственного достоинства и банальная солидарность давили грузом некой маячащей отвественности. Смеяться над тем, что человек неподвластен выбрать сам по вине сложившихся обстоятельств и подбрасывать дров для самобичевания было грязно даже по его сомнительным меркам. — Иди ко мне. — Бесшумно оказавшийся сзади Вэл прижимает любимого к себе, заключая в полные поддержки успокаивающие объятия.       Множество адских историй, вал пережитого ужаса. И изнасилование. Далеко не первое в жизни Энджи. Сколько их было? Пять, десять, пятнадцать? А что представляли из себя их отношения до… Опровергать байки о эксплуатации в сфере порно тех, кому непосчастливилось столкнуться с далеко не самой здоровой атмосферой существования, однозначно не стоило.       Энджел вздрагивает, чувствуя, как чужие пальцы касаются его плеча, и, опустив голову, печально выдаёт: — Пойми, со мной не будет легко. Я испорчен. Насквозь. Никакого покоя и сплошное осуждение окружающих. Я не умею распоряжаться финансами и каждый день живу словно последний, зная, что завтра всего этого может не стать… Тебя в том числе. Крыльев нет, слепящего над головой нибма тоже. От ангела осталось только название. Со мной ты никогда не увидишь света. — Мой дорогой, — прерывает любимого Валентино, в голосе которого отчётливо слышится уверенность, — когда ты уже поймёшь одну вещь. Мне не нужен свет. Не нужно спокойствие и деньги, которых у меня и так в избытке. Мне нужен ты. И я с радостью откажусь от всего, если это потребуется.       Энджел чувствует себя совершенно истощённым. Полностью выпотрошившим гнилую суть наполнения души, неоднократно затронутой червём похоти. — Кажется, я разбил чьё-то сердце, — вслед за бархатистым шёпотом на губах Энджела расцветает горькая улыбка. — Чьё-то, но уж точно не моё, — заверяет того Валентино, целуя оголённое сползшей лямкой топа тонкое плечо. — Ты ни в коем разе не виноват в том, что с тобой случилось. Мне не понятно лишь одно… Почему ты молчал? Столько лет, столько времени... — Потому не рассчитывал, что ты воспримешь это всерьёз. — Едва слышно проронил Энджел, зябко съеживаясь и обнимая себя за плечи.       Позади слышится болезненный вздох, а после убранных пальцев и одинокое чиркание зажигалки, несущее за собой сладковатое марево, пахнущее клубникой. Валентино оставил за собой привычку курить всякий раз, как нервничает. — Детка, ну сколько мне ещё повторять. Я люблю тебя. Ни количество твоих половых партнёров, ни тело, которое мне, несомненно, безумно нравится, ни окружающих тебя мудаков, которых язык назвать «семьёй» не поворачивается и даже не бывшее место работы. А именно тебя. Во всех твоих проявлениях. И мне не важно, что за этим стоит. Что мне ещё сделать, чтобы ты в это поверил?       Его объятия… Они всегда казались Дасту бескрайним океаном, уносящим своим шелестом как можно дальше от горести и печали. — Не знаю… — честно признаётся Энджел и, обернувшись, вновь ощущает рядом с собой тепло Валентино. Он понимает его намёки без любых слов. — Хочешь, мы поженимся? — Серьёзно? — Хмыкает Энджел, вопросительно выгибая тонкую бровь. — Лучшее из того, что ты мог бы предложить? Идея Вэла застигает его врасплох, вызывая удивление и резкое желание возразить, но сильные ладони не дают этого сделать, ненавязчиво удерживая в прежней позе. — Кроме шуток. — Всё так же ровно уточняет Валентино, слегка покачиваясь со спрятанным в его объятиях любимым и который раз за вечер целуя того в висок. — Если это единственный шанс доказать обществу и твоим "благородным" родственничкам мою любовь к тебе, заявив о серьёзности намереней и раз и навсегда избавив тебя от нападок — я более, чем готов.       Через стекло можно увидеть, что Вэл любуется их совместным отражением, играющим обилием бликов по вине неоновых вывесок на улице. Жёлтые, красные, синие, слепящие всполохи разукрашивают фасады и стены огромных зданий в красочные тона, добавляя пляшущей игры света. Притягательностью проснувшегося ото сна мегаполиса можно было восхищаться вечно. — Энджи. — Сутенёр разворачивает того к себе, заставляя посмотреть прямо в глаза. —Я не встречал ни одной души, которая могла бы говорить на моем языке, пока не появился ты. И я сейчас говорю не только про итальянский. Ты свободно им владеешь. До сих пор я предполагал, что любовь и уязвимость — это синонимы, даже не подозревая, насколько сильно ошибаюсь. Одно лишь осознание, что ты рядом переворачивает всё мое существо, нещадно кружа голову. Год за годом вызывая у окружающих пагубное пристрастие к ангельской пыли я даже не заметил, как подсел сам. И это та зависимость, от которой абсолютно не хочется избавляться. Я хочу, чтобы она была рядом со мной всегда, внося свои коррективы в привычный график. — В таких ситуациях люди обычно говорят «Спасибо» — пожимает плечами Энджел. — Это одно из самых красивых признаний в любви, что я слышал. И немногих. — Как хорошо, что в отличие от смертных мы потеряли счёт времени, и потому у нас впереди целая вечность, правда? Полагаю, это того стоит. — Надеюсь… — не слишком уверенно отвечает Энджел, в мыслях находясь где-то очень далеко. — Он твердил, что такова плата за моё решение. Говорил, что это моя судьба, а он всего лишь подталкивает в нужном направлении, чтобы я оправдал толику возложенных на меня надежд и затраченных ресурсов. — Судьба. — Усмехается сутенёр, стряхивая сигаретный пепел прямо на пушистый ворс лежащего у их ног ковра, — всего-навсего удобное слово для тех, кто не способен принимать решения, противоречащие мнению большинства. — Я очень хотел поберечь твою и без того явно травмированную психику, — истерично пытается отшутиться в миг вышедший из оцепенения Энджел проскальзывающими истеричными нотками. — Себя побереги, — беззлобно отвечает на выпад любимого Вэл и, глубоко затянувшись, задирает голову, выпуская наверх густое облако сигаретного дыма.       Энджи чувствует, как любимые губы невесомо касаются его лба, оставляя короткий поцелуй: — Но это ведь даже не все шрамы прошлого. — В отчаянии выдавливает из себя Энджел последний аргумент. — Ты почти ничего обо мне не знаешь. — Глупыш, — снисходительно качает головой Валентино, — я хочу быть тем, кто целует твои шрамы даже будучи осведомлённным о всех твоих похождениях. Запомни, я не поднимаю тему твоего прошлого не потому, что не хочу, а потому, что не желаю тебя ранить, давая оправиться. Придёт время, и ты сам всё мне расскажешь.       Энджел напоминал ему истоптанную в грязи ветку жасмина. Даже сотни прошедших по ней грязных подошв не сумели погубить привлекательность пышных соцветий. — Так значит, я тебе не противен? — Ни в коем случае. Энджи, я хочу, чтобы ты знал… —Не нужно никому ничего доказывать, – перебивает его Даст и, забрав сигарету у Валентино, делает затяжку, возвращая сутенёру окурок. — Если ты всё ещё абсолютно серьёзно насчёт замужества, я пока не готов. Возможно, и не буду. Ни сейчас, ни через месяц, ни через год. Возможно никогда. Я не знаю... Мне нужно отдохнуть и свыкнуться с обстановкой. Хорошенько подумать, приняв взвешенное решение. Я безумно тебя люблю, но не хочу торопить события. Быть твоим парнем тоже более, чем прекрасно. А когда я скажу «да», мы закатим самое шикарное торжество в городе, идёт? — И подберём тебе самое красивое кольцо, — улыбается Валентино, прижимая к себе любимого ещё крепче. — И подберём мне самое красивое кольцо, — смеётся Энджи, стараясь не спугнуть окутавший их комфорт. — Знаешь… Так больно было внутри, а когда я тебе понравился, стало легче. Спасибо за признание. Мне правда важно было это услышать.       Вэл понимающе кивает и, затушив тлеющую сигару, галантно берёт в свою руку ладонь Энджи, стаскивая и отшвыривая в сторону мешающие им перчатки любимого. Валентино чувственно касается кончиками губ костяшек пальцев, выцеловывая каждую, и впоследствии переходя на исполосованные шрамами запястья. Их историю он узнает чуть позже.       По его скромному мнению интимность поцелуев в другие части тела явно недооценивались. А ведь сколько всего с этим можно придумать…       Чтобы стать счастливым, нужно не так уж и много. Найти кого-то, кто искренне ценит вас, заботится о вас на уровне души, верит в ваши мечты, видит вас и инвестирует в ваш рост — это не просто особенный опыт, это большая редкость. Признать его уникальность, беречь и лелеять его со всей любовью и заботой, которых он заслуживает. Спросите у Валентино. Уж он то наверняка знает сложный рецепт залога семейного счастья, изведав его на собственном опыте.       Энджел — это красивый кусок сломанной керамики, собранный своими руками. И ему больше не страшно. Слыша уменьшительную форму имени из уст Валентино, в его глазах рождаются звёзды. Он понимает, что никогда не останется один. Циничный социум судит о его трещинах лишь поверхностно, упуская красоту внутреннего исцеления. — Расскажешь мне про любовь? — Просит окончательно вверившийся ласкам любимого Энджел, чуть приоткрыв соблазнительно пересохшие губы. Бальзама под рукой нет, но чтобы увлажнить их есть куда более приятный способ. Не требующий сиюминутного отлучения. Медленно сокращая оставшееся между ними расстояние, Даст встаёт на цыпочки, потянувшись за очередным поцелуем. — Я тебе ее покажу, — нежно шепчет Валентино, утягивая любимого обратно на диван и, осторожно сняв с себя рубашку, начинает покрывать выступающие ключицы трепетными поцелуями. Они действительно вместе — физически и морально. В горе, печали и радости связаны тонкой нитью уз, что в состоянии лишь дать тёмная магия некрономикона их секретов. Та, которая подарит им бесконечность долгих лет рядом друг с другом. Отныне и навсегда.