То, что осталось после тебя

      Винс знает, что его, так-то, здесь быть не должно, и не очень понимает, как именно тут оказался. После встречи с дохрена важными личностями в сфере образования он должен был отправиться домой, чтобы за бокальчиком-другим хорошего алкоголя неплохо расслабиться, сбросить стресс и после этого со спокойной душой лечь спать. Но вместо дороги, ведущей в квартиру, он выбрал дорогу, ведущую в место, которое он еще год назад запретил себе посещать.       И все же, он здесь. Сидит за рулем машины и смотрит в окно, не решаясь ни развернуться и уехать, ни остаться и выйти, чтобы пройтись по знакомым местам. И тот, и другой варианты кажутся ему ловушкой, которая, захлопнувшись, заберет с собой его жизнь. Одна минута, вторая, третья — и с тихим раздраженным вздохом Кавински выбирается наружу, чтобы направиться вперед по дороге, которая со временем перетекает в узкую, протоптанную местными жителями тропинку, ведущую в само поселение.       Стоит пройти чуть дальше — и вот уже виднеется место, от вида которого Винс застывает, будто пойманный с поличным. Дом все такой же, каким Винс его помнит — недостроенный, а оттого кажущийся несуразным, но при этом вызывающий одновременно теплое и болезненное тянущее чувство в груди. Когда-то он частенько сюда заглядывал — не только ради нужд их тогда маленького повстанческого движения, но и собственному желанию.       — Господин Кавински? — он вздрагивает от неожиданности и оборачивается на голос. Винс знает эту женщину — Джоанна, одна из строителей. Весьма умная, сильная и способная женщина. Те, кто знают ее, отзываются о ней не хуже, чем о Лионеле — одном из героев повстанческой войны, закончившейся всего год назад. — Что вы тут делаете?       Винс дергает плечом.       «Хотел бы я знать ответ на этот вопрос», — думает он, но вместо этого вслух произносит:       — Здесь думается легче. Воздух не такой, как в Альт-Сити. Вы не против?       Судя по сузившимся глазам, Джоанна совсем ему не поверила. Но кивнула.       — Конечно. В свое время наш бывший комиссар постарался, чтобы это место могло стать домом каждому, кто придет сюда.       Винс уверен — на несколько секунд его выражение лица становится каменным, а расслабленная улыбка, с которой он встречает каждого, фальшивой. Ей обязательно нужно было говорить именно это, блять? Не могла других слов найти? Решила, что ли, за больное задеть, или вывести на чистую воду? Ладно, не важно. Насрать.       — Ага, — отвечает он механически.       Джоанна, будто прочитав его, только слабо улыбается — но на улице слишком темно, и ни света луны, ни фонарей не достаточно, чтобы понять, сочувствует она или все же жалеет его.       — Вы можете зайти в его дом, если желаете.       С чего вдруг она предлагает это?..       — А разве посторонним можно?       Она издает смешок.       — Будто вы посторонний. Доброй ночи, господин Кавински.       Джоанна уходит, оставляя его наедине с глупым сердцем и еще более глупыми чувствами. «Будто вы посторонний». Хах, какая глупость. Он бы даже сказал, вульгарность! Конечно, Кавински здесь посторонний. Разумеется, нельзя сказать, что связей у него совсем нет, ведь это поселение перешло под руководство Хейли, с которой у него, как и с остальными главами Сияния, очень даже неплохие отношения, но это не то, что было… раньше.       В конце концов, Кавински с самого начала не планировал сюда приезжать. Он не знает, что это было — помутнение рассудка или еще какая дрянь, но ему откровенно наплевать. Это просто ошибка, осечка, которая абсолютно ничего не значит. Сейчас он просто развернется, сядет в машину, уедет и больше никогда сюда не вернется. Винс правда, правда собирается так сделать, но голос в голове вдруг спрашивает: «а ты правда хочешь уехать?»       Кавински застывает на месте. Думает пару секунд. И, все же, разворачивается, чтобы зайти. Но только чтобы посмотреть. Он не останется на ночь.       Внутри все одновременно так же, как и раньше — и одновременно совсем не так. Первый и последний хозяин этого места предпочитал держать дом в некотором беспорядке — вещи лежали не только на полках и в сундуках, но еще и на самих сундуках, на полу, на кухонном столе. Теперь же здесь царит стерильная чистота — ни одной вещи, что выбивалась бы из общей картины. Никаких пыли или грязи. Будто хозяина этого дома все еще ждут.       А потом взгляд Винса падает на заправленную кровать. Будто приглашение.       Все в этом доме выглядит так, будто хозяин ушел всего на пару часов и скоро вернется. Будто и не было никакого года, который Кавински провел, пытаясь справиться со своей потерей. Будто не было очередного от начала и до конца дерьмового года в его жизни, когда хотелось снова взяться за старое, нюхнуть и просто забыться. Будто… тот, кого он так сильно ждет, войдет сейчас в дом и скажет «ты чего на пороге застыл? Проходи, перекусим и ляжем спать».       Винс в каком-то непонятном для себя трансе проходит вглубь дома и присаживается на чистую кровать, до сих пор пахнущую только что постиранным бельем. Проводит пальцами по легкому одеялу — все же, сейчас самый разгар лета, жара стоит невозможная — и взгляд цепляется за маленькую черную точку на светлой ткани.       Он на несколько секунд даже забывает, как дышать.       Он помнит, как эта точка появилась.       Возможно, это что-то дохуя неправильное и аморальное, возможно, им обоим потом за это настучат по башке, но даже под угрозой, что прямо сейчас в дверь войдет сраный Инспектор Войд и обвинит его в государственной измене, Кавински ни за что бы не прекратил целовать эти губы и исследовать руками это тело. Дейви неумелый, но отсутствие опыта с лихвой компенсируется его ответной страстью, с которой он вплетает свои ебаные пальцы в его волосы. Наощупь тело Дейва сильное, подтянутое, но не перекачанное, и покрытое большим количеством шрамов, которые совсем не отталкивают — а только наоборот, заставляют хотеть пересчитать их все и облизать.       — Блять, — стонет Дейв на ухо, когда с него буквально сдирают с него оставшуюся одежду и принимаются кусать шею с плечами. — Тебе что, совсем невтерпеж?       — Если ты не заткнешься, — мурлычет Кавински. — Я не доведу тебя до кровати, а разверну лицом к стене и выебу.       С губ Дейви срывается еще один стон, который Винс с удовольствием ловит своим ртом.       Секс у них получается абсолютно крышесносный. Давно он не испытывал такого наслаждения от простого траха… хотя, вряд ли это можно назвать «простым трахом». Кавински далеко не романтик, но это явно было что-то большее, чем одноразовый секс — он готов это признать, если человек, который сейчас лежит на второй половине кровати, решит остаться с ним.       — Можно я закурю? — спрашивает Винс.       — Можно. Только не сожги мне дом. Райя будет недовольна.       Кавински фыркает, когда поджигает сигарету и делает затяжку.       — Не жалеешь?       — А ты был плох?       — Я не об этом.       Дейви — или, как правильнее будет его называть, Лололошка — переворачивается на бок, чтобы быть лицом к нему. С такой улыбкой, что глаз оторвать невозможно       — Нет, не жалею. Я тоже этого хотел. И, знаешь… не только этого.       У Кавински, кажется, на секунду виснет вся программа. Он и не замечает, как рука с сигаретой опускается вниз, прямо на покрывало, и нежное лицо его дорогого комиссара сначала становится удивленным, а потом и злым.       — Кавински, еб твою мать!       Кавински сглатывает и резко отшатывается от кровати.       Нет, нет, нет, это была абсолютно, блять, хуевая идея сюда приезжать и тем более заходить в этот дом. Ему срочно нужно убираться отсюда. Немедленно. Пока… пока все не вышло из-под контроля.       Он пулей вылетает на улицу, и, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, отправляется к своей машине.

***

      Проходит несколько дней с той жалкой минуты слабости, и Винс не может не заметить, как сильно это повлияло на его состояние. Раздражительность, рассеянность и задумчивость являются только верхушкой айсберга, потому что все самое отвратительное, самое ужасное, что только может быть, происходит глубоко внутри него — там, куда добраться вряд ли кто-то сможет. Кавински откровенно ненавидит самокопание и прочую подобную хрень, потому что всегда ударяется в глубокий анализ себя, своих действий и решений, а это не сулит ничего хорошего. Последний подобный раз к чертовой матери разрушил его теорию шестеренок и напрочь выбил почву из-под ног, будто оставив барахтаться в холодном озере без дна и берегов.       Винс надеется отвлечься в мастерской, но и там не может найти себе места — ребята постоянно интересуются и беспокоятся, как бы он ни пытался от них отвязаться, и в какой-то момент Кавински даже теряет терпение и прикрикивает на них, и после этого его, кажется, наконец-то оставляют в покое. Но только на первый взгляд — спокойствия ему дают всего на час. Потом приезжает Радан, с которым спорить оказывается бесполезно. Его посреди предложения просто хватают за ногу и вытаскивают из-под авто и смотрят злыми глазами.       — Пошли, — говорит Радан тоном, не терпящим никаких возражений. Кавински остается только вздохнуть озлобленно, мысленно поставить пометку потом по полной отчитать ребят, накинуть на плечи куртку и выйти с ним на улицу.       — Чего тебе, Радан?       — Мне позвонили и сказали, что ты уже третий день выглядишь так, будто призрака увидел.       Кавински фыркает, поднимая глаза к небу. Тучи над Альт-Сити сгущаются — скоро пойдет дождь. Ну разве не прекрасная погода для того, чтобы излить душу своему лучшему другу? Из этого вышла бы прекрасная сцена для какой-нибудь хорошей книги, которая читалась бы с удовольствием. Жаль только, что сам Винс — далеко не герой романа талантливого и умелого автора, и заниматься подобной романтичной чушью не собирается.       Он тянется в карман за сигаретками и зажигалкой.       — Будешь?       — Нет, спасибо. Выслушивать еще потом от Шерон и Кейт.       Винс пожимает плечами, фыркнув при упоминании девчонок, щелкает зажигалкой и убирает ее обратно в карман. Терпкий горький дым приятно обжигает горло и опускается в легкие — курение, может, и вредно, но зато знатно успокаивает нервы. Как минимум потому, что сокращает жизнь.       — Если ты думаешь, что сейчас кинусь тебе на плечо и расплачусь, то тебе лучше уехать, — Винс снова делает затяжку.       — Я и не думал, — друг пожимает плечами, прижимаясь спиной к стене гаража. Лицо у него какое-то больно спокойное, отстраненное даже. Не похоже на него. — Я и так знаю, что случилось.       — Правда что ли?       — Ты ездил в поселение Лололошки.       Кавински чуть не давится дымом. Ладно, это не так уж и удивительно — в конце концов, ему могла сказать Райя или даже Джоанна, которая столкнулась с ним в ту ночь, но неприятно, когда о твоих секретах говорят будничным тоном. Он надеялся скрыть это, но, как уже очевидно, не получилось.       — Ну, ездил. Дальше что?       — Не прикидывайся дураком.       Кавински тяжело вздыхает.       — Что ты от меня хочешь? Я уже сказал, что плакаться тебе в жилетку, как маленькая девочка, не буду.       — А я сказал, что мне это не нужно, — с нажимом отвечает ему Радан, и теперь на его лице проступают эмоции. — Я просто хочу, чтобы ты перестал бегать от самого себя.       — Да кто тебе сказал, что я бегаю?             — Винс, я знаю тебя одиннадцать лет. Ты можешь обманывать кого угодно, но не меня.       Ладно, это уже начинает раздражать. Какого хуя они все не могут просто оставить его в покое? Почему им всем есть какое-то ебаное дело до него и его блядских чувств. Неужели непонятно, что он не хочет и не собирается говорить об этом? Почему обязательно надо повторять по сто раз?!       — Да что ты пристал, блять? — злобно шипит Винс. — Какая тебе, нахуй, разница?!       — Ты мой друг! Одного я уже потерял, и второго терять не хочу!       Между ними резко виснет тишина. Лицо Радана корчится в гримасе, будто он съел что-то мерзкое и кислое, и он бормочет, опустив голову:       — Прости.       Кавински качает головой.       — Ничего.       Да… получилось… мягко скажем, неприятно.       Винс молча затягивается еще раз.       — Послушай, — начинает Радан. — Я просто… я волнуюсь за тебя.       — Обо мне стоит волноваться? — он поднимает бровь.       — Я знаю, что тебе больно после его ухода, Винс. Как и всем нам. Но ты просто… ты не хочешь даже попытаться… справиться с этим. Ты закрываешься не только от нас, но и от самого себя.       — Ты когда успел стать таким умным, дружище?       — Винс, — в голосе Радана осуждение. — Пожалуйста, хватит бегать. Хотя бы от меня.       Как же, блять, раздражает. Нет, серьезно. Почему все думают, что Винс не в состоянии справиться с собственными чувствами? Что ему обязательно нужна нянька, которой он мог бы вывалить все, как на духу?       «Может быть, потому что ты даже в его деревню приехал неосознанно, придурок?» — снова мелькает чей-то голос в сознании, и Кавински горько усмехается. Что ж, в этом есть доля правды. Да и… чего греха таить, он действительно откровенно заебался таскать все это дерьмо в себе. Каким бы сильным ему не хотелось казаться ради своих людей и друзей — внутри у него все давным-давно трещит по швам и вот-вот рухнет, как рухнула Империя Кэлхуна. Кто знает, насколько хватит его самого?             — Я даже не помню, как приехал туда, — тихо, будто признаваясь в чем-то постыдном и неправильном, наконец-то говорит Винс, когда бросает окурок на землю и тянется за новой сигаретой. — Должен был ехать домой, чтобы выпить и лечь спать… и сам даже не понял, как там оказался.       Радан слушает его, затаив дыхание, будто Кавински какое-то животное, которое можно спугнуть одним неверным движением. Это вызывает еще одну горькую усмешку — вот насколько слабым он выглядит в глазах близких людей, да?       — Джоанна разрешила мне зайти в дом и даже переночевать там. Я когда увидел, что кровать заправлена, совсем невыносимо стало. Повспоминал… всякое, а потом просто уехал. Не мог там находиться.             Он делает крупную затяжку и выпускает дым. На нос падает сначала одна капля, затем вторая и третья — начинается дождь. Радан, схватив его за рукав куртки, затаскивает под навес.       — Не знаю, друг… — говорит Винс. — Паршиво мне.       От собственного признания ему даже становится смешно. Паршиво? Ему? А когда ему вообще не было паршиво? Может, когда по приказу Войда приходилось убивать людей, которые, возможно, были абсолютно невиновны? Когда он подсел на наркоту, пытаясь хоть как-то спасти свою разваливавшуюся на куски чего-то непонятного и мерзкого личность? Когда, чтобы спасти собственную психику, выдумал глупую теорию о шестеренках, обесценивающую человеческую жизнь? Когда стал каменным уебком, который прячется за маской и убивает самых близких по приказу инспектора-гниды? Когда ему вообще, блять, не было паршиво? Позорище, которое только и может, что жалеть себя. Да еще и все это дерьмо…       — Кто бы, блять, мог подумать, — хрипло хихикает Винс, сделав очередную затяжку. — Что я настолько сильно буду тосковать по какому-то мальчишке?       — Мы оба знаем, что для тебя он не был просто мальчишкой, — тихо отвечает ему Радан, и Кавински не знает, чего ему больше хочется: истерично засмеяться, схватившись руками за голову, или втащить этому придурку посильнее, потому что какого хрена он говорит эту ебаную правду именно сейчас?       Скорее второе. Потому что Радан, блять, прав. Дейви, дорогой комиссар, Лололошка. Наивный, но в то же время мудрый и очень добрый парень, который оказался в нужное время и в нужном месте, чтобы привести их всех к победе. Даже, блять, не подозревающий, какое на самом деле влияние имел на Кавински — каким блядским маяком посреди ебаного шторма для него стал. Островком спокойствия, тихой гаванью, если уж выражаться литературным языком.       Лололошка во многом стал для Кавински ориентиром. Почти таким же, как и Радан.       И эта глупая любовь к нему была подобна чертовому спасательному кругу для утопающего, который был готов схватиться даже за соломинку. Потому что Лололошка показал и доказал, что в жизни может быть иначе — что можно не бегать от собственных чувств и слабостей, а принимать их и признавать. Что можно уметь учиться на своих ошибках и становиться лучше, что можно заслужить прощение за, казалось бы, непростительные вещи. Винсу никогда и ничего не хотелось так сильно, чтобы Лололошка остался с ними — с ним.       Потому что с его исчезновением у него снова будто выбили почву из-под ног. Окатили холодной водой, дали звонкую пощечину, вернувшую из мира грез в суровую реальность. Кавински, окрыленный ответными чувствами, вдруг потерял свои крылья и разбился — жаль только, что не насмерть.       Вспоминать свое состояние в первые пару дней после шокирующей новости, произнесенной Райей дрожащим механическим голосом, тяжело даже для него. Какие там стадии принятия? Отрицание, гнев, торг, вроде бы, депрессия и принятие? Так вот — он через эти стадии прошел несколько раз за те дни с еще более ужасными последствиями, чем от наркоты. Жить тогда не хотелось от слова совсем.       Но вот, Винс здесь, живой. Стоит, смотрит на бушующую над Альт-Сити погоду рядом со своим лучшим другом и вспоминает про свою первую и, сука, единственную любовь, которую даже не в чем обвинить. По словам Райи Лололошка даже не понимал, как контролировать свою искру, и сработала она совершенно случайно. Он не ушел намеренно, не бросил по своему желанию, не оставив после себя ничего — он просто не успел попрощаться. А как же Винсу хочется, чтобы он был виноват хоть в чем-то. Как же сильно хочется повесить на него хоть что-то, что давало бы право винить его, злиться на него, ненавидеть его. Хоть что-то, лишь бы перестать ощущать вину за чувство преданности и брошенности.       На плечо опускается рука — не протез, а именно рука Радана. Сжимает в знак поддержки.       — Можно я еще кое в чем тебе признаюсь?       — Конечно.       Винс облизывает горькие губы и полной грудью вдыхает холодный свежий воздух.       — Я бы предпочел, чтобы он умер, а не исчез вот так.       Радан смотрит на него с шоком, а Кавински может только усмехнуться. Звучит так, будто он ебанутый? Так ведь так и есть, чего притворяться-то? Он — бывший наблюдатель-наркоман, так и не сумевший отпустить первого и единственного человека, которого любил и продолжает любить. Которому легче приходить на могилу и знать, что там, под землей, пусть и разложившийся, но лежит его Дейв. Легче сходить с ума в тоске и мыслях, что «все могло быть иначе, если бы ты выжил», а не думать, где сейчас Лололошка и с кем находится. Легче представить, что умер, чем знать и помнить, что он жив, но находится так далеко, что никогда не добраться — жив, но не помнит ни его, ни того, что было между ними.       — Винс…       — Потому что так я хотя бы знал, где его искать. А так… — он задирает голову к небу, к тяжелым грозовым тучам, за которыми не видно звездного неба. — Игра в угадайку, чтоб его.       Кто-то мог бы поспорить с ним. Назвать Винса конченным ублюдком и эгоистом, обиженным на то, чего даже не происходило, и этот человек был бы прав. Но правда еще и в том, что ему откровенно плевать.       Потому что то, что оставил ему после себя Лололошка — это разбитые, уродливые кусочки самого Кавински, которые в чужих теплых руках когда-то были единым целым.