Убей меня, пока я жив.

СПАСИУБЕЙСПАСИУБЕЙУМРИУБЕЙУМРИУБЕЙСГОРИСОЖГИСГОРИСОЖГИРАЗОРВИРАЗОРВИСЬРАЗОРВИРАЗОРВИСЬ. Это значили черточки на серой стене в серой коробке, заливаемой цементом, в мире мертвого сознания. Ногтей на пальцах не было, лишь голое мясо, кровь текла, изливая рисунок надежды на облегчение. Облегчение было в конце. Касание до стены, чтобы нарисовать бесполезную, бессмысленную черту, заставило содрогнуться. Так же содрогнулся он и встал со стула, прекратив ливень последних слов карандашом в тетради. Словами были бесконечные точки, разорваные листы и улыбочка в углу. Он стоял в коридоре, а родители на диване смотрели в пустоту экрана. Нож. Около глаз были огромные синие круги, которые разростались на всё его бледное и мёртвое лицо бездыханного тела, что ходит лишь от пустого желания, не держащегося за сознание, ведь сознавать в мире нечего. Эти синие круги застлали взор, оставив лишь инстинкт. Шаг… Он дописал кровавую черту и схватился за пальцы зубами. Рот сомкнулся, и полилось пять фонтанов. Потом ещё пять. Не видя мира, ведь невозможно видеть пустоту, совершил ритуал. По его трупу потекла тёплая красная, томатная… Их он не видел и не чувствовал тепла жидкости, но желание исчезло. Цемент в коробке залился до пояса, но смысла не было. Он кинулся последней волей в стену и стал ничем, кроме как краской на стене. Мир исчез. Встал с кровати или дивана. Определить было невозможно, потому что не получается определять мёртвому. Но конец не настал полностью, а лишь внутри. Жажда вернулась, зудело в голове. Вдруг он потонул. Удушье, и топор разрубает голову. Зрение вернулось, чтобы по краям были лишь чернильные тени, а в центре разноцветные пятна, которые сменялись с диким ревом или звоном, возвращающим топор в голову. Картинки: Какая-то комната, балкон, улица. Каждая мутная, и, не только перед глазами, но и на них, чёрные знаки. Знаки вновь без смысла, но интуитивно говорят — конец. Ничего. Ничего не было и не будет больше. Боли нет, нет топора и головы. Нет жизни.