Will you be my queen? (Ты будешь моей королевой?)

      Чем больше Уилл находится на месте раскопок, тем хуже ему становится. Он словно заболевает. Словно от темных каменных стен исходит ядовитый пар, дурманящий эффект, помутняющий разум, заставляющий сходить с ума.       Он слышит шепот. Голос. Прошлое. Обрывки памяти, туманные полузабытые интонации голоса превращаются в связную четкую речь в голове. Не его — Уилла речь — а его властный голос. Раньше можно было просто отвлечься, переключить внимание, заглушить назойливую радио волну, а сейчас кнопка переключения перестала работать. В голове только постоянное шипение, настойчивое, властное и уверенное в своей силе. Уилл чувствует, как раздвоенной язык его реального воображаемого черного эдемского змея лижет его мозговые клетки, пропитывая ядом. Он шепчет и шепчет. Разговаривает с ним, будто с хорошим, но глупым другом.       Думаешь, долго сможешь держаться?       Зачем ты сдерживаешься?       Тебе нравится страдать?       А раньше это ты причинял страдания.       Уилл никогда не отвечает ему. Потому что, если ответит, все станет реальным. Потому что тогда он сделает его настоящим, имеющим власть над ним. Он не должен этого допустить.       Ради кого ты так стараешься?       Сложно бороться с самим собой. Ведь невозможно скрыть от шепота в своей голове, то, что хранится в голове. Тщательно оберегается в самом дальнем углу подсознания, как секрет. Как грязная тайна, как лелеямое сокровище. Как то, от чего хочется убежать, ведь этого никогда не случится в реальности; и как то, к чему очень хочется прикоснуться, потому что можно заполучить это наяву. Эти синие чистые глаза. Этот мягкий шелк золотых песков, сыплющихся сквозь пальцы прядей. Этот теплый аромат бледной тонкой кожи. Сладкий ровный пульс вены, скрытой в беззащитной шее.       Эти мысли Уилл старается пресекать на корню, потому что нельзя позволить ему узнать о его слабости. На самом деле это была и его слабость тоже. Только он предпочитал со своими слабостями бороться, подчинять их себе, делая из помехи оружие. Он так и поступил в прошлом. Затушил живой блеск, превратив его в штиль, прикрыл оголенную шею Ошейником, взяв пульс под контроль. Уилл так не хочет. Не может. Не должен. Если он сдастся, позволит себе сладкую вольность, может не заметить, как мысли в голове материализуются нежной плотью в его руках. Откусив запретный плод, обычно ожидаешь наказание. Кару. И его карой станет отсутствие казни на месте. Вкусив искушение, невозможно больше оставаться в неведении, как сладок плод. Как прекрасно дыхание, что подчиняется только тебе. Что трепещет только от твоих рук.       Он старается не думать о нем так часто, как только может, ведь не думать о нем совсем — не получается. Признаться честно, у него не получается абсолютно ничего.  

***

          Жизнь в погоне многому его научила. Как прятаться, как бежать, куда бежать, с кем говорить, как вести себя. Она закаляла его нервы, его мужество, его разум. Обрамляла мозолями ладони и ступни. Шрамами спину, ноги и живот. Заполняла страхами свободные от работы мысли, отчаянием воспоминания о прошлом, о матери. Жизнь не готовила его ни к чему из того, что в итоге с ним происходит. Все наработанные навыки и предостережения благополучно крошились под натиском обстоятельств. Под натиском вооруженных людей, потерь, друзей, неизвестности. Шепота в голове. Голубых глаз в обрамлении светлых ресниц.       Уилл держался молодцом с тех самых пор, как началось его приключении в ад. То есть с тех пор, как повстречал Хранителей. С тех пор, как узнал о старом мире. С тех пор, как клинок убил невиновного человека по его вине. С тех пор, как встретил Джеймса. С этих самых пор его жизнь, похожая на статичное серое пятно, смазанных событий, превратилось в крутую дорогу, ведущую в преисподнюю. Дьявол, до этого дремлющий в его голове, начал оживать, выполнять свою работу, развращая душу сладкими речами и обещаниями. И все его пропитанные чистейшей правдой слова сводились к одному единственному исходу.       Он будет твоим.       Только твоим.       Когда-то он уже был твоим, ты просто заберешь то, что по праву принадлежит тебе.  

***

        Среди темных каменных стен, пронизанных прошлым, отравляющих его плоть и разум, стена его самообладания трещит. Выработанная жизнью в бегах способность ясно и здраво мыслить даже в критических ситуациях растворяется, оставляя его с наплывом эмоций и тошнотворных желаний. И нахождение предмета его страданий рядом, никак не помогает затушить огонь, сжигающий последние остатки рассудка и крохи самообладания.       Среди темных каменных стен, сохранивших отпечаток его темной силы, Уилл спит на одной кровати с собственным убийцей. Когда они вот так лежат рядом, тело его каменеет, и наутро он просыпается с болью в мышцах от того что напрягался ночью. Чтобы не шевелиться, не смотреть в его сторону, не вдыхать аромат кожи, не замечать золото, рассыпанное по чужой подушке. Ночью он не говорит с ним. Оставляет его одного мариноваться в страхе ожидания. Потому что ночь — самая мучительная часть дня. Ночью он не говорит с ним. Ночью он показывает ему сны. Иногда это события из прошлого, где Анхарион любил его с той робкой нежной привязанностью, как хрупкий цветок, тянущийся к солнцу. Иногда это были моменты из более позднего прошлого, где в потускневших синих глазах горел нездоровый блеск обожания и безосновательной верности. Где в руке всегда лежала бесшумная цепь, ведущая к чужой подвластной только ему жизни. Иногда это были иллюзии, где настоящее, подгоняя новые детали действительности, приводило его к тому же исходу. Жизнь в руках. Птица в клетке. Чужое сердце в его власти.  

***      

        С тех пор, как они начали посещать еще не полностью изученный Темный Дворец, Уилл чувствует себя странно. Вся та агония, что одолевала его последние дни, начала притупляться. Они ходили по темным затхлым коридорам мрачного дворца, но Уилл не видел ничего из того, что несла действительность после стольких веков захороненности. Перед глазами только люди, толпы людей, светлые одежды, неразборчивые голоса. Прошлое покрывает мрачную запущенность реальности, как декорация, украшает сцену для представления. Его взгляд затуманен, мозг зачарован. Он приходит в себя только когда они выходят на свежий воздух, заканчивая экскурсию по дворцу на сегодня. Друзья странно смотрят на него. Уилл молча смотрит на них в ответ, делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит. Джеймс провожает его обеспокоенным взглядом. Уилл старается не оборачиваться.       Его трясет нещадно, но он сжимает руки перед собой, пытаясь унять дрожь и понять, где края реальности расходятся с иллюзией.       День ото дня сделать это становится все сложнее.  

***

        Последние дни шепот в голове молчит и Уиллу от этого почему-то еще тревожнее чем, когда он безостановочно звучал в нем. Уиллу казалось, что он что-то упустил. Проиграл без ведома и победного клича вражеской стороны. Тишина разъедала остатки раскуроченного сознания. Затишье перед бурей всегда страшнее самой битвы.  

***

        Он не помнил, как просыпался. Просто осознавал себя в каком-то моменте дня и нервно крутил мысли в голове, силясь вспомнить, что делал до этого. Пальцы немели при мысли, что контроль над собой утекает от него, как сточные воды в канаву. Он видел незнакомые лица, слышал незнакомые голоса, сверкающие слоновым цветом стены, разрозненные во времени события, неудачно склеенные в одну плохую пленку фильма. Видел красный отсвет горящих стен, слышал истошные крики, искры магии и слепой взгляд любви в чужих мутных глазах. А потом делал вдох и оказывался сидящим посреди обеденного стола в компании англичан, окруженный современностью и раскопками. Вилка в ладони больно давит железными гранями, и это чувство будоражит нервные окончания, посылая мозгу сигнал. На некоторое время он чувствует себя живым, учащенно дышит, словно тонул несколько секунд назад и резко вынырнул на поверхность.       Когда обед заканчивается и все начинают расходится по делам, Уилл незаметно сует в карман маленькую фарфоровую чашку. Скрываясь от друзей, отходит в ближайшие кусты и разбивает ее о землю, выбрав из осколков самый крупный. Он сжимает его в ладони и сует руку в карман.       Выбравшись на свет, вновь находит друзей и вместе они идут к повозке, чтобы отправиться в Темный Дворец. Уилл замечает краем глаза нахмуренный взгляд Джеймса, обеспокоенно осматривающий его с головы до ног. Уилл не обращает на него внимания, просто сжимает в кармане кулак, чувствуя жжение.    

***

      Жить становится проще. Уилл привыкает. Привыкает к моментам отсутствия в реальности, к голосам, картинам, разрастающейся пустоте внутри. Привыкает к непрекращающейся головной боли перегруженного двойственной реальностью мозга, к судорогам и мышечным спазмам. Привыкает наполнять флягу с водой по два раза на дню. Привыкает к тупой боли ран, изрезавших левую ладонь, привыкает скрывать ее от чужих глаз и от глаз собственных друзей. Уилл всегда хорошо адаптировался. Умело ломал себя, свои принципы, подавлял желания и удушающие слезы. Вот и сейчас научился плыть по течению, не обращать внимание на смену декораций вокруг, не вздрагивать лишний раз, осознавая, что секунду назад перед ним был день, а сейчас уже вечер. Он не запоминал события из прошлого, что проплывали мимо него. Это было похоже на наркотическое отупление, на кому, на ускоренную перемотку времени, где его тело и разум пребывали в подвешенном состоянии, не успевая вписаться ни в одно столетие, мгновения, секунду. Только приходя в себя в реальности и видя знакомые лица, он сжимал в руке запятнанный липкий кусок фарфора и старался вникнуть в происходящее. Вроде у него получалось, по крайней мере никто ему ничего не говорил: Киприан продолжал неистово рваться к Вайолет и беситься, когда ему объясняли почему сейчас не лучшее время для этого, Грейс продолжала делиться с ними знаниями о древнем мире, подмечая интересные детали их путешествий в Темный Дворец. Джеймс же молчал. Молчал и часто прожигал Уиллу спину своими синими встревоженными глазами. Иногда он замечал, как крылья носа Джеймса дергаются, и напряженный уходил в ближайшие кусты, чтобы смыть кровь с ладони.       К чему он не мог привыкнуть так это к тому, что иногда просыпался среди ночи, пристроившись близко-близко к Джеймсу. К тому, что его теплое ровное дыхание обдавало его щеки. К тому, что кончики золотых волос щекотали ему нос. К тому, что мягкая кожа ладоней касалась его плеча. В эти моменты, еще не до конца осознав, где находится граница очередного искушающего сна, сердце замирало, тяжелым камнем оттягивая грудную клетку. Кулаки напрягались до боли, чтобы не дернуться, не ухватиться за то, чего ему нельзя касаться. И только ощущая покалывание в побелевших пальцах, он понимал, что больше не спит. Что настоящий Джеймс не улыбнется ему в лучах солнца, не одарит блеском аквамарина, затененного золотом ресниц, не одарит сладкими нотами легкого флирта в голосе. Он понимает, что настоящий Джеймс не склонится перед ним, натягивая цепь, не положит безвольную голову ему на колени, не утопит в синем водовороте пустых глаз, не обнажит беззащитную шею для жалящего поцелуя, оставляющего сине-фиолетовые пятна-доказательства покорности.       Уилл чувствует, что ничего не чувствует. Он опустошен, раздавлен, перемолот. Добро и зло, желание и ненависть, воля и смертельная усталость. Все смешивается в нем в такой дикий коктейль, что выжигает всю способность чувствовать. Он осознает каждую эмоцию, но не проживает ее. Это как знать, что за дверью кто-то стоит, стучится, разносит вибрации по дереву, но не открывать, зная, что, если расслабиться, это неизвестное ворвется и снесет все на своем пути, уничтожит.       Уилл устало смотрит на спящего Джеймса и осознает, что чувствует что-то похожее на нежность, вину и печаль. А еще желание прижать к себе, обхватив запястья и шею, пустить кровь на расслабленных неподозревающих губах, оставить букет синих пятен на бледной коже и похитить живой лазурный в прикрытых глазах.       Уилл тихо встает с кровати. Берет потемневший фарфор, флягу и полотенце и выходит прочь из комнаты, не замечая чужих нахмуренных бровей, сжатых в тонкую полосу губ.       Он идет по темным коридорам в дальнюю комнату, которая в отличие от остальных всегда открыта. В ней никого нет, только полуразрушенные колонны, массивная старая мебель, скинутая в кучу, свертки брезента для палаток. Все здесь покрыто пылью, пустотой, упадком, гробовой тишиной и остановившемся течением времени. Никакие предметы современности не могут разбавить ту липкую, как наросток жира на старой посуде, атмосферу древности, мрачности, поражения, что пропитывала помещение в течение многих столетий. Несмотря на то, что воспоминания преследуют его как гончие псы преисподней, эта комната Уиллу пришлась по душе. Как хороший знакомый, что является частью преступного сообщества, но конкретно тебе ничего не сделавший. Просто еще один свидетель, как и ты, запятнавший руки кровью, но по сути в делах преступных не участвовавший.       Уилл садится на облюбованное место в углу, окруженное с одной стороны старыми креслами, скамьями и обломками кроватей, а с другой голой холодной стеной и невредимой колонной. Достает осколок, как делал это ни раз, стелет на колени полотенце, ставит рядом заранее открытая флягу. Неровные когда-то белые края английского фарфора касаются тонкой кожи запястья. Узкая красная полоса расцветает во тьме, как роза, зацветшая ночью. Как только-только родившаяся река, пустившая девственное русло в вольное гуляние по долине. Жжение и острая боль не воспринимаются как враждебное чувство, от которого надо избавиться. Наоборот. Уилл чувствует, как сердце успокаивается, как мутные образы вытесняются из головы стуком крови в висках, как тело направляет силы на работу нервных окончаний и регенерацию клеток, вместо того, чтобы регенерировать воспоминания и давать силу эмоциям.       Уиилу спокойно. Тут нет камина, и прохладный воздух обдувает кожу лица и босых ног. В теле полусонная расслабленность, в голове — блаженная пустота. Он сидит так до тех пор, пока кожу на запястьях не начинает стягивать запекшимся железом, темным, как грязь. Только тогда он поднимается на подрагивающих ногах, заносит руку над разломанной пополам скамьей, обитой грязной красной тканью, и льет воду на руку, аккуратно соскребая цвет собственного отчаяния. В тишине слышен только звук мутной розоватой воды, падающей на обивку. Уилл не слышит даже собственного дыхания, как и шепота в голове. Закончив, прячет испачканное полотенце между обломками и уходит прочь.       Он не боится, что кто-нибудь может найти свидетельства его маленькой тайны, как наркоман не боится, что бумагу от его закрутки найдут, ведь неважно ничего кроме того, чтобы затуманить свой мозг, подкинуть ему иллюзию выхода из реальности несправедливой вселенной.       Не задумывается о правильности и неправильности своих действий. Эта маленькая слабость — его плацебо, его последняя ниточка, последний оплот его сил, что помогает не сойти с ума и не затеряться в веках, в пространстве, в самом себе. Не повторить ошибок, которые потом не сможет исправить.       Единственное, чего он боится, это что в следующий раз этих мер может ему не хватить.       С каждым разом он просыпается все ближе и ближе к Джеймсу. С каждым разом сны все менее отличимы от реальности и нутро его горит желанием. С каждым разом он все меньше и меньше хочет покидать эту комнату.  

***

        Сегодня в Темном Дворце особенно шумно. Открыли новую комнату. И не просто комнату — целый зал. Такой же большой и величественный, как тот, что был в Чертоге. Только здесь вместо четырех тронов на возвышении с мрачной фундаментальностью стоял один. Черный, блестящий, с наростами на спинке, что напоминали миниатюрные шпили башен королевств. Будто даже сидя на месте, Темный Король нависал огромной затмевающей тенью над ними.       Кружащие рабочие спешно расчищали зал, пока восторженный Слоун на пару с Кеттерингом бурно переговаривались, делясь впечатлениями и лебезанием во имя Темного Короля. Даже Киприан и Грейс, впечатленные, напряженно смотрели по сторонам, не сумев скрыть трепета и тревогу, что смешались в их взглядах. Джеймс стоял рядом с Уиллом и, не сходя с места, осматривал зал. Светлые брови были нахмурены, сухие губы приоткрыты, словно воспоминания приходили к нему кусками и он все никак не мог сложить их в одну картину, чтобы осознать собственные ощущения.       Уилл приходил в сознание волнами. Рабочие в современной одежде проходили сквозь призрачные образы, звонкий итальянский смешивался с наречием старого языка. Древность то расцветала периодом Хранителей в белых одеждах, золотых лучах, гордых праведных лиц, то периодом Тьмы, черными доспехами, тенями, окутавшими углы, словно плотная непроницаемая паутина, озлобленными и сломленными лицами. Уилл чувствовал, как начинает мутить сознание, как слабеют конечности. Звуки. Лица. Цвета. Время. Радость и отчаяние. Счастье и гнев. Любовь и ненависть. Все начало смешиваться в один белый шум, вакуумом накрывающий разум, мысли, сковывающий конечности. Без возможности убежать, скрыться, закричать.       Уилл перевел взгляд на трон и бесконечная лента времени, скакавшая в пространстве, наконец остановилась в одной точке прошлого. Его прошил холодный пот, и грудную клетку сжало тисками.       Лицо. Его собственное лицо смотрело на него с возвышения с видом настолько уничижительным, что Уилл на миг почувствовал, что все это по-настоящему. Что эта тьма, это время — это настоящее. Что человек, сидевший на троне, в обрамлении черного каскада длинных волос, древних доспехах и магией на кончиках пальцев — это реальность, а он — просто ошибка вселенной, ничтожный сбой материи, незначительная песчинка другой реальности, затерявшейся в мирах.       Он стоял, словно это он был призраком, а не черные жесткие глаза, потерявшие блеск жизни много столетий назад. Уилл прирос к земле, не в силах пошевелиться. Только мог смотреть, как образ его прошлого «я» обрастает декорациями, деталями, победами и властью. В его руке, облаченной в черную перчатку, появляется Оскверненный Клинок. Он указывает его острием вниз, в центр зала, где на коленях сидят пленники. Генералы, лучшие полководцы своих королевств. Раненные, перепачканные кровью и сажей родных земель, но упрямо смотрящие наверх, гордо задрав голову. В их глазах все еще теплиться огонь, хотя и наполовину потухший, гордость слепого героизма и глупой надежды, что в конечном итоге они победят. В темных возвышающихся глазах горит легкий азарт, злобное веселье и насмешливая жалость. Все уже давно кончено. Людей в центре зала отрывает от земли какая-то сила. Они хрипят, задыхаются, пытаются сказать напоследок прощальную речь о том, что добро всегда побеждает зло, о справедливости, воздаянии, о наследии. Один из генералов, с пропитанным кровью символом солнца на груди, кричит что-то, что должно напоминать слово предатель, но превращается лишь в непонятное бульканье, сопровождаемое кровавой пеной изо рта. Только когда глаза всех четырех закатываются, тела падают на пол безвольными мешками, повинуясь жесту тонких длинных пальцев. Анхарион, облаченный в красные, словно выдержанное вино, словно кровь побежденных врагов, доспехи, послушно подходит к трону, вставая на одно колено. Пальцы в черной перчатке приподнимают его за подбородок, лаская белую кожу щек, пропускают золото волос сквозь черный бархат перчаток. Словно заклинание из искаженных улыбкой губ сыплется похвала, слова любви, обещания и клятвы. Потом эти самые губы касаются безвольно раскрытых навстречу уст, запечатлевая на них свою проклятую метку, скрепленную кровью из прокушенной кожи губ. Пальцы в черной перчатке стирают соленую влагу с побледневших щек, отводят в сторону прилипшие пряди потускневших от слез волос. Эти самые губы раскрываются, произнося заветное: «Теперь ты будешь моей королевой?».       —…илл…       Уилл не сразу понимает, что видение отпускает его. Сердце стучит в нем как бешеное, как раненый зверь, запертый в клетке с шипами на прутьях так, что невозможно скрыться от боли. На грудь давит с такой силой, что на секунду кажется, что на него упала каменная плита, ломающая ребра, чьи осколки впиваются в ткани его сердца и легких.       — У...лл…       Кажется, будто пузырь, до этого покрывающий его разум, оберегающий от шквала мыслей и эмоций, лопнул, оставляя пустое пространство наполняться всем тем, чего он так старался избежать. Уилл чувствует, как его затапливает, как мутнеет перед глазами, как паника хватает его за горло своими холодными липкими руками, пока в желудке разгорается пожар, грозясь вытолкнуть удушливой ком горячей желчью.       — Уилл!       Звук чужого голоса вторгается в пространство, как раскат грома, как вспышка молнии посреди поля темной безветренной ночью.       — Уилл, ты меня слышишь? Что происходит?       Уилл с трудом поворачивает занемевшую шею в сторону знакомого голоса. Джеймс смотрит на него напугано, тянется руками, чтобы поддержать, но не решается сделать это на публике, чтобы не вызвать подозрений. Уилл смотрит в беспокойную синеву его глаз, бушующую, словно море во время шторма, краем глаза видит сжатые в кулак тонкие бледные пальцы, точно пена, пытающаяся дотянуться до берега. И его топит. Сносит с ног волной такого же цвета, что и глаза напротив.       — Что случилось? Ты вдруг побледнел и тебя затря…       Уилл не дослушивает, срывается на бег, сбрасывая оцепенение, что сыплется с него как слой штукатурки, игнорирует взгляды, обращенные на него. Он просто бежит. Прочь от видения, прочь от Джеймса. Прочь от себя.       Выбежав на улицу, бросается за ближайший валун. Падает на колени и склоняется в спазме, его рвет завтраком и желчью. Все внутри скручивается в один комок боли, и отпускает только когда из желудка уже просто нечего вытолкнуть. Он задыхается еще какое-то время, чувствуя, как раздирает горло; живот напряженно сжимается, не в силах расслабиться. Облокачивается спиной о камень, пытаясь выровнять дыхание. Дрожащими пальцами снимает с пояса флягу с водой и полощет рот, сплевывая на сухую пыльную землю. И только потом заторможено замечает, что левая рука его до сих пор сжимала осколок. Вся ладонь мокрая, красная, словно искупалась в кислом липком соке ягод. Уилл пытается разжать пальцы и понимает, что их свело. До этого притупленная боль в руке начинает пульсировать и жечься, раздражая нервные окончания. Он трет руку, пытаясь расслабить мышцы и в конце концов у него получается. Осколок не выпадает из скользкой плоти, уверенно держится, вонзившись в кожу на сантиметр или больше. Уилл, не осторожничая, вынимает его, и в последний момент успевает отвести руку от одежды. Бордовые капли украшают пыльный настил, словно зерна граната, словно россыпь драгоценных камней, теряющих блеск своей жидкой формы через секунду после падения.       Он не знает, сколько сидит так. Края развороченной кожи в какой-то момент подсыхают, и он мочит их по новой, только на этот раз водой. Устранить последствия получается не быстро, земля вокруг него пропиталась благословенной водой и проклятием, текущим по его венам. Вставая на ноги, становится видно, что он оставил после себя: грязь, безобразное месиво жидкостей и темные кляксы скомканной пыли.       У него получается стоять и дышать, хотя слабость все еще сковывает тело. Немного шатает и дрожат ноги, рука в левом кармане лежит рядом с заляпанным фарфором, на котором больше нет белых просветов. Уилл очень надеется, что его вид не вызывает подозрений, по крайней мере серьезных, таких, что сдаст их маленький рискованный спектакль.       Стоит ему выйти из-за валуна, за которым сидел, как сразу натыкается на золото и голубые нефриты, ярко выделяющиеся на фоне серых камней. Уилл отступает на шаг, ощущая, как не хватает фарфорового осколка в руке, напрягает мышцы лица, стараясь не выдать себя. Джеймс, однако, стоит на месте, будто боится своим напором спугнуть зверя. Его губы приоткрываются, так и оставаясь бездвижными. Растерянный и непонимающий, что делать и что говорить, не контролирующий выражение лица, как делает это обычно, он казался Уиллу совсем юным. Таким юным и робким. Нежным и обуреваемым неизвестными чувствами. Почти такое же выражение Уилл видел во снах, в воспоминаниях, наполненных светом и трепетом запретных чувств, непреодолимой тягой горячего солнца к тьме, встречавшей всегда открытыми объятиями.       — Я в порядке.       Уилл решает, что лучше взять инициативу в разговоре. Правило жизни гласит, что всегда надо атаковать первым. И он следует ему, потому что чувствует, что если простоит так еще хоть минуту, погружаясь в пучину чужих глаз, то точно утонет. Задохнется от боли. Или сотворит что-то ужасное. Он не уверен, потому что купол, защищающий его от собственных эмоций и желаний разбился вдребезги, рассыпался, не оставив даже острых краев, способных вонзиться и остановить его. Ему страшно, потому что, что-то точно грядет. Но эта буря еще не дошла до него, и он не знает, чего ожидать. Лучший выход — вести себя как обычно, а как начнет штормить — уносить ноги. Поэтому он слабо улыбается, стараясь сгладить края ломкой улыбки, и идет вперед, минуя замершего Джеймса.       — Уилл…       Уилл не оборачивается, даже когда слышит глухое отчаяние в надломленном голосе. Не оборачивается проследить, не наткнулись ли чужие глаза на серо-бурые пятна его отчаяния. Он просто идет к повозке, чувствуя, как осколки купола в голове дребезжат от приближающегося ветра.  

***

        За обедом Уилл сидит в прострации. Видения не преследуют его после утреннего посещения дворца, и строй привычных ощущений рушится. Если раньше он знал, чего ждать от дня и как себя вести, то теперь он чувствует себя оголенным нервом, реагирующим на все подряд. Ему страшно. Он не понимает, не знает, не контролирует. Когда, как и насколько сильно заденет его буря. А главное, заденет ли только его.       Он смотрит на жареные ребра, сочащиеся розовым соком, и вспоминает кровавую пену задыхающегося генерала. Вспоминает кровавые доспехи, что сковали Анхариона, заменив золото, что должно было защищать его. Вспоминает кровь, окрасившую прекрасные губы, что он выпустил собственными зубами в прошлом. Ему вновь становится дурно. Желчь поднимается в нем, раздражая и так поврежденное горло. Запахи становятся тошнотворной вонью, напоминающей сожженную плоть его врагов.       — Эй, мистер Сент-Клэр, — Уилл с трудом узнает грубый голос капитана Хоулла. — Что-то ваш слуга неважно выглядит. Отослали бы его, пока он нам весь обед не испортил.       Джеймс смотрит на него долго, дольше, чем следовало бы обращать внимания на простого слугу. Промакивает напряженные губы салфеткой и кивает.       — Можешь идти.       Уилл покорно кланяется и встает из-за стола. Вина и сожаления, что он портит их и так шаткую маскировку, не просачивается ни в одном его движении. Лицо остается беспристрастным даже когда он идет до их общих комнат. Только когда на середине пути он чувствует преследующий его взгляд, шаги становятся дерганными и ускоренными. Почему-то горящему в лихорадке мозгу кажется, что это может быть только один человек. Тот, чьего внимания он желает так же сильно, как и остерегается. У самого входа он все-таки оборачивается, предсказуемо никого не находя. Сердце сжимается, разрываясь то ли от облегчения, то ли от разочарования.       Ветер крепчает.       Уилл вваливается в комнату и обессиленно погружается в беспокойный сон, не замечая тени, за приоткрытой дверью.    

***

        В комнате горит только одна лампа, стоящая у кровати. Ее пламя мягко освещает светлую кожу, обнаженную, уязвимую. Готовую. Готовую на все ради него. Принимающую все его ласки губами, языком, растопленным воском свечи или холодной цепью. Глаза напоминающие два самородка, два благородных камня бирюзы, отполированных до горячечного блеска, одаривают его любовью. Густой, горькой, терпкой, как яд, что убивает не сразу, сначала погружая в блаженную истому. Тонкие дрожащие пальцы тянутся к нему, выгибаясь вслед за всем телом, касаются прохладным бархатом кожи и безмолвно умоляют взять. Подчинить, сломать, подарить забытие и прошептать больные отравляющие слова любви.       Он касается губ, сразу же приоткрывшихся, чтобы погрузить пальцы в теплую влагу рта и провести скользким языком по подушечкам. Проводит костяшками другой руки по скуле, любовно очерчивая каждый контур, любуясь тем, что безоговорочно и навеки принадлежит ему. Его королева. Медленно спускается по шее, останавливаясь на Ошейнике. Пальцы ложатся на яремную вену чуть выше оков и слегка сжимают беззащитную кожу.       Это стоило того.       Всего ради…       — Уилл!       Дымка сновидения рассеивается, оставляя его холодеть в тисках ужасной реальности. Приглушенная темнота комнаты не меняется, зато разомлевший, подчиненный Анхарион под ним сменяется напуганным настоящим Джеймсом. Уилл с замиранием сердца следит за собственными руками, сжимающими чужую шею. Пару секунд он не может пошевелиться, страх парализует его, подобно яду змеи. Шум в висках нарастает по мере того, как затихают удары его собственного сердца. Он задыхается. Кислород не поступает в сжатые до предела легкие. Это конец. Он знает, чувствует. Желает. Буря внутри сносит все, что оставалось от его хрупкого самообладания, все, что держало его настоящее «я», не давая тьме внутри прорваться. Ему кажется, что теперь его оболочка пуста, в ней больше нет ничего, что могло бы остановить его.       Уилл вздрагивает, ощущая теплые пальцы на своих холодных. Поднимает взгляд, встречая на пути прозрачные капли, рассыпанных по чужим порозовевшим щекам соленых бриллиантов, не осознавая, что это были его собственные слезы, и встречается наконец с темной синевой под темным золотом ресниц. Уилл вздрагивает снова, не замечая на чужом лице ни тени страха, только смутную боль за него, желание помочь и прошептать что-то очень важное.       Казалось будто с него схлынула вся кровь, стало так холодно, что пальцы побелели. Что-то внутри щелкнуло, вспыхнуло на миг и так же быстро погасло в беспробудной темноте пустоты. Должно быть, это были последние крохи его «реального я», последний огонь, что отозвался на сочувствие в чужом взгляде. Он должен был спасти его. Сбежать, унеся с собой разрушения, что последуют, когда тьма заполнит пустое пространство оболочки. Поэтому он вскакивает с Джеймса и несется прочь, не оборачиваясь, даже слыша догоняющее, словно шелест ветра «Уилл!».       Паникующий мозг ведет его в знакомое место, что уже впитало его отчаяние, боль и частичку проклятой жизни. Доводы логики о том, что лучше было бы скрыться из дворца вовсе тонут в череде лихорадочных мыслей и снедаемой сердце боли. Ему просто хочется оказаться в тесном пространстве, тихом, как могила, заброшенным и покрытом пылью, как покинутое всеми надгробие. Исчезнуть, раствориться, чтобы не причинять больше никому страданий, не ломать судьбы, не убивать любимых.       Уилл вбегает в комнату, доставая из кармана ключ. Ключ к освобождение. Всех. Его. Заточению. Его. Забивается в самый дальний и темный угол и открывает дверь. С размаху распарывает плоть, что больше не будет принадлежать ему, выпускает всю проклятую кровь, что отравляла других и его годами. Эта боль кажется благодатью. Небольшой расплатой за все то, что он когда-то причинил людям. Уилл думает о ранах, оставленных Саркеаном на прекрасной коже, о ранах, что он никогда не увидит. О боли, что запечатлелась сильнее клейма, о боли, что он никогда не сможет забрать. Злость требует отомстить за Анхариона. Требует избавить Джеймса от подобной судьбы. И Уилл, будто послушная марионетка в руках его мнимой справедливости, безропотно погружает фарфоровый осколок возмездия обратно, углубляя и удлиняя след от бича. Когда-то он заставил белые одежды пропитаться кровью невинных. Сегодня белый фарфор впитал кровь по-настоящему виновного.       Жидкость застилает пол быстро, поблескивает даже в кромешной тьме, запах железа густиться вокруг него, словно туман, что заберет с собой его проклятую душу. Рука быстро перестает болеть, онемевает, распространяя холод выше по телу, уже не дергается. Веки становятся тяжелыми, и Уилл краем сознания думает о том, что он не заслужил такой простой конец, похожий на сон. Он должен был страдать так, как страдал Анхарион. Но это все, что он может поднести к его ногам: только собственное окоченевшее тело.       Шаги доносятся до него, как сквозь толщу воды. Под веками вдруг светлеет, и он с трудом открывает их, чтобы убедиться, что это свет костров из преисподней.       Но все оказывается гораздо хуже, когда он видит перед собой рухнувшего на колени Джеймса, судорожно сжавшего факел в левой руке. На его лице паника, ужас, скорбь и страх, будто он теряет самое ценное в жизни. Его ночные одежды окрашиваются красным, и Уилл слабо протестует где-то у себя в голове, говоря, что белый подходит ему больше. Джеймс бросает факел на пол, на четвереньках подползая к нему.       — Зачем… Уилл… Пожалуйста…       Он шепчет ему какие-то молитвы, умоляет о чем-то, а Уилл не понимает, почему это происходит. Он ведь сделал все, чтобы с этих прекрасных губ больше никогда не срывались жалобные просьбы пощады. Освободил его от проклятой крови, чтобы видеть, как тот пачкает колени в ней снова. Отдал ему Ошейник, чтобы чувствовать его вновь склоненную голову рядом. Неужели, он настолько глубоко его отравил, что яд впитался до последней капли, помутнив сердце? Неужели, оставил его брошенным и сломленным рабом прошлого без возможности возродиться, вновь обрести белые крылья свободы и чувствовать тепло солнца, вместо холодной липкой тьмы?       Уилл пытается добить его, чтобы освободить.       — Я Темный Король.       Его голос едва ли громче шепота. Но Джеймс все равно вздрагивает. Его глаза размыты, синий мешается всеми возможными оттенками, плещется и наконец выливается через край. Прозрачные дорожки прочерчивают кожу бледных щек и собираются водами ручья на подбородке. Он подбирается ближе, осторожно беря безвольную руку Уилла в свои теплые дрожащие пальцы.       — Я… догадывался.       Напрягается, силясь сорвать пару искр магии. Уилл протестующе пытается вырвать руку, только все онемело почти до плеча. Его попытки не больше, чем жалкое вздрагивание, пустое поднимание пыли с пола.       — Пожалуйста…       Джеймс подносит его окровавленную ладонь к своему лицу и прикладывает к мокрой коже щек, не переставая пытаться выжать из себя магию, чудесное исцеление. Только Уилл не чувствует этой рукой ничего, но угасающий разум подкидывает ему фантомные ощущения из снов, будто исполняя последнее желание умирающего.       — Уилл, мне не важно кем ты был…       Ручей превращается в бурную горную реку, потому что магия не подчиняется Джеймсу.       — Ты ведь говорил мне, что прошлое не определяет, кто ты. Ты тот, кто ты есть в настоящем. Что важны твои нынешние поступки и стремления…       Надеялся ли он услышать такое перед смертью? Желание услышать заветное признание теплилось в нем в первые дни пребывания на раскопках. Когда тьма из прошлого еще не поглотила его разум, не отравило желаниями, не завладела способом подчинить себе. Слыша это теперь, Уилл чувствует лишь боль и сожаление. Несправедливость мира, одарившего их такой судьбой.       — Это к лучшему…       — Нет… Нет!       Джеймс на памяти Уилла, переполненной картинами из прошлого и настоящего, еще ни разу не выглядел таким отчаянным, потерянным. Гаснущим, словно умирающая звезда. Увядающим, словно цветок, лишившийся солнца.       — Только с тобой я чувствую себя живым в этом мире… Пожалуйста… не уходи…       — Я люблю тебя.       Уилл шепчет это одними губами, а после проваливается во тьму.  

***

        Уилл осознает себя в той части жизни Саркеана, где он еще носил белые одежды. Он видит себя, лежащем на нагретой солнцем мраморной скамье, а над ним, сверкая золотыми доспехами, нависал Анхарион, ласково глядя на него сверху-вниз.       — Ты станешь моей королевой?       — А ты станешь королем?  

***

        Потом Уилл видит в своих руках Ошейник, еще не сковавший ничье горло. Анхарион, облаченный в красное стоит перед ним, пронзая твердым льдом в глазах, играющим на гранях уверенностью и убежденностью в правильности происходящего. Он встает на одно колено, берет его руку и целует, согревая дыханием кожу.       — Теперь ты станешь моей королевой?       — Я люблю тебя.  

***

      Джеймс перед ним из настоящего времени. Он сидит на столе в захудалой гостинице, скрестив ноги в излюбленной манере, смотрит с любопытством и смутным желанием, которое сам до конца не осознает, и ноткой боязливости, которую пытается скрыть от Уилла и от себя в том числе. Кружит вокруг него, словно мотылек вокруг пламени, не в силах осознать природу собственной тяги к разрушению. Говорит беспечным тоном.       — Я здесь, чтобы следовать за тобой.       Уилл знает, потому что…       — Иначе и быть не могло.  

***

          Уилл приходит в себя еще до того, как открывает глаза. Все его тело кажется свинцовым, приросшим к земле. В голове стоит такой оглушающий звон, будто барабанные перепонки лопнули. Он пытается пошевелить конечностями, но они не отзываются на сигналы мозга. Собрав все крохи сил, что у него были, он поднимает тяжелые веки. Голова взрывается болью от света, пронзившего глаза. Пару секунд он часто моргает, пытаясь привыкнуть к нему. А потом медленно осматривается, не осознавая ничего, пока не натыкается на бездвижное тело на своих коленях. Прошедшие события проносятся перед ним, словно пуля, вонзаясь в сердце видом бледного истощенного Джеймса, с тенями под глазами и маской боли, застывшей на лице. Уилл давится воздухом, боясь самого страшного, насколько может внимательно всматривается в свернутое комком тело, и выдыхает, только когда видит, как медленно поднимается и опускается чужая грудная клетка.       Он чувствует, как песок на дне недавно бушующего моря вновь поднимается, мутя воду и приводя мысли и чувства в беспорядок. Страхи поднимаются в нем, как подхваченные ветром мертвые опавшие листья. Все должно было кончиться не так. Он должен был уйти, освободить, исчезнуть. Как же теперь ему сдерживать тьму, что посягала на его оболочку, как теперь затыкать голос в голове, что несомненно вновь воззовет к нему?       Джеймс на его коленях слабо шевелится. А затем резко подрывается и напуганной ланью замирает в полуметре от его лица. По-оленьи большие глаза в неверии смотрят на него.              — По…получилось…       Уилл не успевает следить за тем, как облегчение, радость и смертельная усталость сменяются на чужом лице, меняясь по кругу. В конце концов голубой водоворот в лучах золотых ресниц останавливается на хорошо знакомом ему взгляде из прошлого. Джеймс может и не осознавать, сколько тепла, сколько скрытого, еще непонятного ему самому чувства, вкладывает в этот горящий взгляд. Взгляд только-только родившейся голубой звезды, что отныне будет освещать Уиллу тернистую дорогу, полную темных поворотов и жаждущих теней.       Уилл сдается. Он попробует еще раз. Возможно, теперь у него получится. Потому что теперь он не один. Губы сами собой растягиваются в слабой улыбке.       — Ты будешь моей королевой?       Кивок в ответ, рожденный чувством неосознанным, но глубинным, словно реакция на самое очевидное и правильное в жизни.       — Да.       Джеймс тянется к нему и запечатлевает на губах робкий поцелуй с привкусом соли, вдыхая жизнь в пустую оболочку.