Запястья

Дешевый гостиничный номер на окраине столицы встречает нас ржавыми дверями, которые неугомонно скрипят и проглатывают ищущих спокойствия людей. Только спокойствия больше не будет: это давно забытое слово, которое мы вынужденно похоронили на игре. Или она похоронила нас. Каждого, кто обманчиво хотел воскресить себя с помощью неё. Мы движемся в молчаливом танце переплетающихся тел, встречаясь с полупустым помещением, просякшим людским одиночеством. Спотыкаюсь о тумбу, покрытую несуразными наклейками из нулевых, бормочу что-то нецензурное под нос, ты только тянешь к себе мою талию, и мы ныряем в болезненную, но такую манящую тьму. Я давно уже поглощена ею, ещё с того времени, когда заметила и справедливо оценила твой вид на фоне сине-зелёной тайги. Почему ты возвращаешься ко мне, напоминая своему больному разуму о пережившем — не понимаю. Не понимаю, почему ты выбрала его. Почему я не тот человек, которого ты готова запятнать, обозначив чем-то своим, затронуть самое сокровенное и личное? Почему нам приходится втайне встречаться раз в неделю — тоже не понимаю. Боишься меня, как открытую рану, говорить сторонишься. Только целуешь плавно, всегда под молчаливой завесой, скрывающую твою привязанность. И я тоже привязана, Таня, как собака дворовая. Послушно киваю, называю скопившеюся в нас боль оружием, принимая все твои удары, оставляя себя без остатка. Слои пыли окутывают комнату и приветливо сопровождают нас, кружась в пропахшем нищетой воздухе. Таком же нищем, как и наши разговоры, как попытки убедить тебя остаться со мной. Близость пьянит, заливает своей страстью любые отголоски рациональности, выплевывая ранящие чувства. Замечаю только сменяющуюся в твоих глазах тягу на предательскую тоску. По чему же ты тоскуешь, Таня? По кому? Почему, Таня? Мои грубые руки уверенно держат тебя за талию, пока твои длинные пальцы ненасытно блуждают по моему телу, останавливаясь на бёдрах. Чувствую горячее дыхание на своей шее, но не даю взять контроль: роняю на кровать-полуторку и жадно целую, нащупывая собачку молнии. Деревянная мебель противно скулит под весом нашим тел, а голубые глаза вспыхивают тёмно-синим, горят неприкрытым желанием; я мысленно прошу о том, чтобы всегда ловить этот взгляд на себе. Твои стоны накрывают меня равносильно приходу от чего-то запрещенного, глушат тишину в старом здании, когда я касаюсь тебя. Влажные дыхания смешиваются, я раздвигаю твои бледные ноги, сплевываю себе на пальцы и вхожу. Ты царапаешь мой белобрысый затылок, я лишь поддаюсь твоему глухому крику, готовая согласиться на всё, лишь бы ты не затыкалась. Я беру тебя, когда мне вздумается и как мне захочется, потому что твоё израненное сердце находит во мне подтверждение случившимся таёжным испытаниям, а я лишь пробуждаю собственную боль. Прямо на этой нестираной постели, которую ты сжимаешь в наслаждении, закатывая свои красивые глазки, пока я руководствуюсь языком. Наша разница: мои попытки забыть об игре через нежные касания и твоё помешательство на отложившейся травме. Таня, ты для меня лекарство, а я — напоминание. Это так грязно, пошло и совершенно неправильно — на днях ты признаешься в любви мужчине с густой бородой и тупой улыбкой; я подбадривающе киваю за твоей спиной, когда ты впиваешься взглядом в другого. Я всегда терпеливо киваю, блядь, потому что на всю хуйню, что ты творишь, иногда слов не подобрать. Не уложить в голове, не выстроить логическую цепочку, подобно той, что держит меня на привязи, как зависящую от хозяина скотину. Наверное, этим ты и подцепила меня. И того нерусского мужчину с иностранным паспортом. Для меня отсутствие нравственности — образ жизни, который ты бессовестно разрушила. С тобой всё кажется неправильным. Таня, я — неправильная, в моей голове непогода. Мы теряемся в запахе страсти, влажных объятиях и бесконечной тоски, нанизывающей, сука, глубже охотничьего ножа. Пока ты о своём, я — о тебе. Горячо шепчу о своей привязанности, пока ты забиваешься в судорогах. Лижу твои запястья, целую тонкую шею и совершенно теряюсь во всех твоих округлостях, изгибах. Таня, в тебе теряюсь. — Я замуж выхожу, — бросаешь ненароком, словно это ничего не значит. Словно я не лежу меж твоих широко разведённых бёдер, минутой ранее входя пальцами в податливое тело. Я не сразу понимаю суть, решаю, что снова лелеешь что-то об игре — ты всегда говорила о ней. Возвращалась к случившемуся, как к пережеванной пище, не желая её проглотить. — Нахуя? — говорю тихо, почти равнодушно. Пытаюсь уверить саму себя. — Уехать, — усмехаешься. Надо мной? Хочется ответить что-то злое и резкое, но слова налипают на кончик языка. Кажется, что каждая твоя фраза сдавливает мне горло, но по-прежнему с какой-то ебанутой нежностью. Перекатываюсь по влажной простыне, сохранявшей жар нашей близости, ложусь рядом: — Ты дура ебаная, Тань, — прижимаю к себе без сопротивлений, мягко целую в покрывшийся испариной лоб, — не уезжай, блять. Останься. — Зачем? — Со мной. — Не получится у нас, Вик, — искренне выпаливаешь ты, едва задевая пальцем мою щёку. Я лишь разглядываю в полусумраке твоё шрамированное лицо: корка уже давно слезла, но розоватые полосы упрямо красуются на твоей мягкой коже, как напоминание о хвойных ночах, проведённых вместе. О холодных вечерах, в которых ты грела меня найденной тушёнкой; об испытующей тайге, связавшей нас в неожиданном сближении и невозможности быть вместе. — Тань, — тяну я по-детски, путаясь в страхе, потерянно глажу твои тёмные волосы, — я ведь тебя люблю. — Кемпиннен, не дури, — дразнишь меня фразой, которую я бросила когда-то в твой след. Когда ты отвернулась, не пытаясь понять. Мягко целуешь, знаешь, что подействует. Знаешь, как согнуть, не сломать, но так, чтобы до хруста. — Нахуй тебе этот иракец? — слова ощущаются слишком громкими. Пальцы дрожат. — Иранец. — Мне похуй, — произношу вяло, знаю, что не подействует. Паранджу натянешь — не удивлюсь, а вот если останешься… Ты всегда была расторопной, пробивной, слегка радикальной. Косички странные вплетала, с кулаками лезла бесцеремонно, на мужиков — раз плюнуть. — Просто не могу наблюдать за тем, как ты нагло пиздишь себе, — цежу, отстраняясь, хотя целовать хочется. Не отпускать. — Кто пиздит, Вика? Я влюбилась, — зачем-то продолжаешь врать, хватая меня за плечо. Осторожно, почти нежно. — Пиздишь, — бешусь, но не пытаюсь тебя отлепить, — для чего тогда это всё? Ты только капризно молчишь, качнув головой в сторону, чтобы лечь поудобнее. Хотя удобство это явно не про номер, снятый за пару тысячных купюр. Наверное, тебе с ним просто удобнее. Видела, в каком прикиде ты приехала на эту встречу. Наряжает тебя, что надо, блядь. В боку начинает привычно щемить, как после каждого раза, стоит тебе открыть рот. Язык, как змея, двигается красиво, сука, но жалит — больно. Тупо пялюсь на тонкую тюль у окна, в которую нагло просачиваются бледные лунные лучи. Моргаю быстро, чувствуя, как скулу жжёт слеза. Кулаки сжимаю, но ты лишь накрываешь их теплыми ладонями, успокаивая. Бессовестная. — Когда? — шепчу тебе в висок, ты едва вздрагиваешь. — Послезавтра рейс, — отвечаешь еле уловимо, вжимаясь в меня. Красивая такая, обнажённая, острые колени слегка подгибаешь, не стесняясь, только абсолютно лживая, отстраненная. Не моя. — Постарайся тоже скрыться. Исчезнуть. Хорошо? Киваю, хотя мне всё равно. Если игра найдёт меня — будут искать и тебя. Эгоистичные задатки отца слепо надеются, что мы ещё увидимся. Ты только кривишься в улыбке, а я магнитом тянусь губами к твоей родинке под носогубкой. Твои пальцы ощущаются такими чужими, холодными. На самом деле, они теплее воды из-под крана этой ебучей гостиницы, только ты всегда холодная, Тань. Ты всегда была чужая.