Hanakotoba (花言葉)

Красная роза (赤い薔薇, akai bara) — романтическая любовь.

      Аято зовёт Аяку «Ая-тян», «имуто» и ласково, и весьма небрежно «анеки», но она зовёт его «вагакими» — «мой господин».       Её голос не звучит — тихо стелется, как и гладкие шёлковые содэ, вышитые цаплями, спадая с бледно-розовых плеч. Лепечет на своей глупой девчачьей котобе, по-детски просяще, лишь отражая его речь, вкрадчивую, но с твёрдым, не терпящим возражений «дзэ». «Прелестный румянец. — замечает господин весьма рассеяно, поправляя ворот её юкаты — так, чтобы обнажить ровную, высеченную бамбуковым хлыстом спинку. — Спой-ка мне какую-нибудь имаё, покажи за что я плачу Дзёито-онне.» Госпожа смущается, и щёки её наливаются пышней алой розы.       Он никогда не обходился одной лишь песней. Кото глухо разливисто плачет; пахнет табаком и влажным послеполуденным воздухом. Накрыта пеленой Ёго, окроплён пыльной дымкой сад — туманно. Роятся бабочницы под крышей энгавы, стрекозы сбиваются в стайки. Вдалеке шумят верха клёнов и тсуг — к дождю, коих каждый год много с третьей луны и до самого уми но хи.       Аяка посматривает на брата, скосив взгляд, сбивается, и голос её дрожит: «Простите…» В домашнем убранстве он, может быть, даже красивей, чем в торжественном сокутае. Красив и овал его лица: припудренный белым ли, раскрасневшийся ли, как в детстве; и мягко придерживающие кисэру пальцы, что умеют в иной раз сжимать и до белых отметин на коже, и в расправленной руке остервенело шлёпать… Господин усмехается, отставляет трубку — терпкий кизами бьёт в нос — постукивает по полу. Хотела бы Аяка быть ею, чтоб он прикусывал её чернёными зубами, или же его для волос гребнем, чтобы касаться тонких голубых прядей, задевая будто губами лоб. Нагадзюбаном — думать стыдно, да только нет ничего приятнее вдыхать тепло самого тела. Любимым хараном, чтоб он ласкающе касался рукояти-шейки, ухаживал. «Куда годится такое сбивчивое пение? Быть может, мне тебя лично поднатаскать?»